Стеклянный замок

— А ты! Ты все это время знал правду! Хотел бы не знать. Хотел бы. Но мать наградила знанием, от которого он жаждал удавиться по сотне раз на дню. Сжать горло горячими пальцами и давить-давить-давитьдавитьдавитьдавить!.. … до тех пор, пока трахея не сомнется под неподъемной глыбой самоненависти и желания растворится в небытие, подобно смытой водой акварельной краске. Он не чувствовал себя лучшим творением Алины, коим нарёк его Ренуар. Напротив, ощущал себя не человеком, а кляксой, случайно оброненной поверх холста, именуемого жизнью. Его не должно здесь быть. Он не должен занимать чужое место в сердце убитой горем матери, несчастного отца или отчаявшейся сестры. Это не его кожа, не его лицо, не его жизнь. Даже память, и та ему никогда не принадлежала. Вся его любовь — болезненная, вывернутая наизнанку, подобно самому неприглядному секрету — лишь отражение потерянной в горе души Художницы, спрятавшейся от мира на вершине Монолита и лелеющей свою скорбь в разбитой груди. От этого знания дышать было тошно. Жить было тошно. Чем больше вдохов он делал, тем меньше воздуха оставалось им. Каждый его день здесь отнимал у них годы там. И если maman он хотя бы видел — знал, как она угасает, как превращается в ничто, — то вот papa был заперт под Монолитом долгие годы. Он даже не мог взглянуть на него, не мог извиниться за свое существование, за не свою смерть. Он любил его, как и положено верному сыну, и оттого понимание собственной никчемности било по нервам больнее всего: его не любили в ответ. Ренуар, отчаянно пытавшийся пробиться наверх, к своей погибающей супруге, никогда не смог бы его полюбить. Лишь отбросил бы с пути. И был прав. Все, что ему было дано, — искаженная версия отца. Копия, вылепленная из воспоминаний и ненависти, единственная цель которой состояла в том, чтобы продлить умирание той, кто когда-то даровала жизнь. Версо видел Ренуара, чье усталое и изможденное горем лицо было обезображено шрамом. Отец, который никогда и не был ему отцом. Творение, от руки которого гибли многочисленные Экспедиции. Созданный Художницей, он не способен был на искренние чувства, хоть и грезил мыслями об обратном. Это она вложила в его седую голову мысль о том, что он любит свою семью, что должен защитить ее от тех, кто бежит от смерти прямиком в ловушку острых клинков и крепких невронских когтей. Она же нарисовала в груди Версо кровоточащее сердце и велела ему биться вопреки всему: боли, горю, ненависти, огню, дыму и пеплу. Это ее безжалостная кисть подарила жуткие шрамы миловидному лицу шестнадцатилетней девушки и отобрала у нее голос за ошибку, которую допустила не эта Алисия. Когда Версо прижимал к груди беззвучно плачущую сестру, обремененную чужой виной и горем, безмолвно умоляющую его о прощении, то не понимал, зачем. Зачем Алине такая семья? Где муж днями и ночами пропадает где-то на просторах континента, загоняя, подобно хищному животному, остатки экспедиций, где сын — отголосок болезненного воспоминания, старшая дочь — всего лишь холодная тень прежней себя, а младшая — отражение скорби и олицетворение пламени. Он ненавидел maman за это. За то, что его семья такая, полная несчастных людей, связанных надуманными узами нарисованной любви. Ненавидел, потому что знал другую семью, иной мир — тот, где Ренуар умел смеяться. Где в уголках его светлых теплых глаз собирались морщинки, где его сильные руки не умели причинять боль, но дарили тепло и ощущение спокойствия. Мир, в котором юная Алисия не боялась улыбаться и подпевать брату, чьи пальцы в эйфории порхали над клавишами рояля уютными вечерами. Семью, где даже прагматичная Клеа находила умиротворение и не бежала от объятий, а с легкой меланхоличной радостью утопала в них. Он ненавидел maman за ее нежелание принять реальность Но любил. Любил также, как делал это тот настоящий Версо, без единого сомнения отдавший жизнь за своих родных. Камень, зажатый в дрожащих пальцах, ощущался неподъемной глыбой. Версо стиснул кулак, чувствуя, как надрывается кожа на ладони, лопается, подобно переспелому апельсину, когда трется об острые холодные грани. Он пообещал Эскье, что сделает из этого камня подарок для Франсуа. Похожий на несуразный воздушный шар здоровяк радостно поохал и принялся сооружать неуклюжими руками фигурку из палочек, которая отдаленно должна была напомнить Клеа. Версо смотрел, как Эскье старательно пытается изобразить на круглом камешке лицо, и невольно вспоминал, как презрительно копия его сестры скосила ровные брови, когда они виделись в последний раз — как раз незадолго до ее исчезновения. Даже мать не знала, где скрывается ее нарисованная дочь. Версо искал. Долго. Бродил по континенту, заглядывая в каждый угол, ныряя в каждую окутанную хромой пещеру. Но Клеа — настоящая Клеа — всегда умела растворятся в тенях, и ее версия, изображенная на Холсте, не стала исключением. — Наверное, это неприятно. Версо вздрогнул и поднял голову, встретившись взглядом с Сиэль. Женщина улыбнулась краешком губ и, не спрашивая, опустилась рядом с ним на бревно, служащее самодельной скамьей. Мужчина нерешительно подвинулся, позволив спутнице сесть поудобнее. — О чем ты? — Да вот об этом. Сиэль кинула многозначительный взгляд на его руки. Версо опустил глаза и невольно вздрогнул: он так сильно сжимал многострадальный камень, что стер себе ладони в кровь. Ржавая капля скатилась по его коже и приземлилась в грязь между его ботинками. Там уже успела собраться небольшая багряная лужица. И как он не заметил? — Полагаю, лучше этот камень заменить, — легкомысленным тоном пропела Сиэль. Ее тонкие загорелые пальцы мягко обвились вокруг крепких мужских запястий и осторожно потянули окровавленные руки в стороны. Лишь теперь Версо ощутил боль: камень выпал из его ослабевшей хватки и откатился по склону вниз, исчезнув во тьме обрыва. — Не думаю, что брезгливая черепаха оценит такой подарок. Версо усмехнулся. — Тебе Эскье сказал, что я здесь? Сиэль покачала головой. В ее ладони уже был зажат клочок мягкой ткани, который она умело смочила водой из небольшой фляги, что ранее висела у нее на поясе. Версо невольно шикнул, когда влажный платок коснулся порванной кожи. — О нет, я просто шла на запах страдания, вины и мрачности, — в голосе ее не было сарказма, только чуть насмешливое понимание. Ее руки касались ран мягко — куда нежнее, чем он, вероятно, заслуживал. Версо подавил желание выдернуть ладонь из ее хватки: чувствовал себя обманщиком, который залез в чужую шкуру и пользовался состраданием, ему не предназначенным. — Последний разговор у костра был для тебя нелёгким. Бессмертный невольно хмыкнул, признавая ее правоту и не зная, как правильно на эти слова реагировать. Чего она от него ждет? Вряд ли ей нужны пустые извинения — Сиэль на такое не поведется. Он вообще, кажется, не мог ее обмануть. Женщина с яркими блестящими глазами видела его насквозь, все его мысли лежали перед ней, как раскрытая книга. Сиэль никогда не искала подтекстов, но смотрела насквозь, словно ее карты могли шептать ей на ухо все секреты нарисованного Версо Дессандра. Неудивительно, что у Многоликого не было власти над ней. — Эй, — тонкие пальцы аккуратно сжались вокруг его ладони, стараясь не задеть поврежденную кожу, — ты в порядке? Версо сглотнул ставшую комом в горле горечь и кивнул. Движение было нервным, рваным — словно вместо мышц у него вдруг образовались шарниры, как у какого-нибудь престарелого жестраля. — Да, — ответил он непослушным голосом. — Все… все не хуже, чем обычно. Сиэль смерила его скептическим взглядом. Версо поежился. — Разумеется, — в ее голосе звучали легкие ноты осуждения, — ведь желание переломать себе пальцы и истечь кровью — это для тебя обыденность. На это он мог только вздохнуть. — Ну же, — указательный палец легонько ткнул его промеж бровей, разглаживая морщинку, — что творится в твоей дурной голове? Как пить дать, напридумывал себе невесть что. — Можно и так сказать, — качнул он головой, пожевал нижнюю губу, но, ощутив на языке знакомый привкус железа, остановился. Сиэль в осторожной попытке поддержать утешающе сжала его предплечье. — Лунэ ведь все еще зла на меня, верно? Он знал тот взгляд, которым одарила его темноволосая волшебница там, у костра. Знал слишком хорошо. Также на него смотрела женщина, которой он когда-то отдал свое сердце, а после собственным мечом пронзил ее грудь в надежде, что однажды сможет найти прощение. Глупец, тогда он верил, что все еще можно повернуть вспять, что все эти смерти не напрасны, что мать действительно заботится о своих созданиях. Взгляд, полный боли и осознания предательства. Его Версо никогда и ни с чем бы не перепутал. — Само собой, она недовольна, — согласилась Сиэль. В ее смуглой ладони урчащим клубочком света свернулась хрома. Версо с легким удивлением наблюдал, как она обволокла его израненную руку, принявшись исцелять ссадины. Видимо, Сиэль незадолго до своего незапланированного Гоммажа взяла у ученой подруги несколько полезных уроков. — Но пара-тройка дружеских лекций по истории, приправленных тут и там интересными фактами о невронах, могли бы ее задобрить, — женщина мягко похлопала его по плечу и принялась колдовать над второй рукой. — Ах да, несколько мрачных тайн божественного семейства также могут возыметь должный эффект. Версо отдернул ладонь так, словно ее ошпарило кипятком. — Ох, — Сиэль неловко заправила скользнувшую на лицо каштановую прядь волос за ухо. — Прости, это, наверное, было лишним, не так ли? — Они не боги, — выдохнул он и сам же скривился от того, как жалко прозвучал его голос. — Просто люди, не желающие принимать очевидное. И maman, и Алисия. — Мы — их творения, — мягко возразила Сиэль. — А это что-то значит. У них есть сила менять этот мир, давать новое начало, — она вздохнула. — Возвращать любимых. Версо проглотил желание огрызнуться и напомнить, что все здесь, от камней до жителей Люмьера, есть ни что иное, как сгустки волшебных красок. Плесни растворителем — и ничего не останется. — Вот только нужно ли это мертвым? — мрачно хмыкнул он. Смерть должна оставаться смертью. Бессмертие — бремя, а не награда. Но Версо знал, что сама мысль о подобном его спутникам, видавшим слишком много горя за свои короткие тридцать с небольшим лет, покажется крамольной. — Это… интересная мысль, — склонила голову Сиэль. — Но все же… я бы хотела вернуть тех, кого потеряла, — она вдруг обняла его исцеленную руку и привычно привалилась к мужскому плечу, уложив на него голову. Версо отчего-то не решился отодвинуться, хотя нарисованное сердце в груди заныло от теплого прикосновения. — Гюстава, Софи, друзей из Экспедиции… — голос ее дрогнул, — Пьера. За ребрами больно кольнуло. — Сиэль, — с усталым упреком выдохнул бессмертный, — ты же знаешь, что я… Поверх его губ легла узкая женская ладонь. — Знаю, — она вдруг гибкой кошкой скользнула ему на колени и, глядя в светлые глаза, продолжила: — чертовски хорошо знаю, Версо, — нежные руки обняли его лицо, и Сиэль мягко столкнула их лбами. Слишком интимно для двух расставшихся любовников, и так недостаточно близко, что в груди защемило от нехватки прикосновений. — Ты… ты меня отпустил, и я благодарна тебе за это, но в то же время… Я так на тебя зла! Растерянный бессмертный моргнул. В глазах женщины блеснула влага, в неоновом отсвете нарисованных светил вдруг показавшаяся ему иссиня-фиолетовым пламенем. — Но почему? — нерешительно поинтересовался Версо. — Я думал, что поступаю правильно, — его ладони сами легли на узкую крепкую талию успокаивающим весом. — Ты все еще любишь Пьера, и я не хочу стоять между вами, когда Алис… Маэль его вернет. — Но ты уже, — усмехнулась женщина и коротким поцелуем прижалась к его лбу. — Все это время, Версо, я не жила, а существовала. Варилась в своих воспоминаниях, хваталась за сны и не хотела просыпаться. Каждое утро было пыткой, — она покачала головой, будто упрекая саму себя за что-то. — Ты не поверишь, но вся моя квартира — отражение той жизни, которую я когда-то хотела построить с Пьером. Его вещи всюду, я даже его подушку не смогла убрать с постели!.. Версо замер: все это было слишком знакомо. Алина тоже хранила вещи своего сына, как дракон, оберегающий сокровища. — Встреча с тобой что-то изменила, — Сиэль звучала так, словно вручает ему ключи от собственного сердца. Она прильнула к нему всем телом, обхватила руками плечи и замерла, подрагивая от собственного откровения. Голос ее скатился до шепота. — Пьер бы хотел, чтобы я жила дальше. Как бы слащаво это не звучало, но он бы не позволил мне тонуть в своем горе. И, Версо, поверь, я этого хочу — хочу жить дальше! — женщина стиснула его крепче, вжимая в себя и не позволяя двинуться с места. — С тобой, слышишь? — Сиэль… — Может быть, у нас ничего и не выйдет, — влажно рассмеялась она, не позволив ему возразить. — Может, Ренуар сотрет этот Холст подчистую, как и положено заботливому отцу. Но тогда я хочу встретить Гоммаж стоя рука об руку с тем, кого выбрало мое сердце. Слова били острее кинжала. В самую суть. Версо зарылся лицом в обманчиво хрупкое женское плечо, не в силах вымолвить и слова. Ему было тепло. И больно. От осознания, что все это ненастоящее. Что они — ненастоящие. — А если у Маэль все получится, и она вернет Пьера, то я расскажу ему о нашем ребенке, о том, какой глупой была, — Сиэль всхлипнула. — Слышишь, Версо? Я отпущу его, он заслуживает счастливой жизни. И ты, — она мягко оторвалась от него и вновь обхватила ладонями его лицо. Версо с удивлением ощутил, что щеки у него влажные, — ты тоже заслуживаешь счастья. Второй шанс ведь не дается просто так, верно? — она улыбнулась сквозь слезы: лицо ее раскраснелось от эмоций, но глаза сияли теплотой. — Давай попробуем построить что-то вместе, Версо Дессандр. Пусть даже это будет наш замок из стекла. Возможно, вдруг подумал Версо, когда столкнулся губами с гортанно засмеявшейся Сиэль, в этой жизни есть что-то, за что стоило бы держаться. Даже если это что-то — всего лишь игра света и тени на волшебном Холсте.