Есть только ты

На руках чувствуется пот, что рукоятка невольно соскальзыввет. Приходится перехватывать, чтобы она держалась в ладонях ровно или только, чтобы потянуть время перед неизбежным? В голове столько мыслей, но в настоящее выбивается только одна: убей. Насколько это правильно? Не насколько вообще… Но что остаётся? Сидеть и ждать своей гибели? Добровольно вновь оттягивать неизбежное? Он кусает губы, так что на языке появляется металлический привкус, зажмуривается настолько крепко, насколько возможно, чтоб до искр, а потом смотрит на тело, так ровно дышащее, так неправильно выжившее, такое ужасное. К нему нет жалости. Неужто он правда готов? Со лба крупными каплями стекает пот. Сложно решиться. Этот человек никто. Этот человек кусок грязи, в нём только и есть, что внутренние помои. А он уже был готов убить лучшего друга, которого знал больше половины жизни, который хотел спасти мать от своих ошибок, который по итогу сам отдал жизнь за него. Нет. Он не мог оставить это. Не для того была его жертва, чтобы сейчас он не смог убить совершенно отвратительного незнакомого ему человека на играх, который в любой момент убьет его самого. В глазах проскальзывает искра чего-то ужасного, до этого появившегося всего пару раз. Не для того были все эти жертвы. Не для того, чтобы эти мрази получили хоть что-то. Способ игры? Так у него тоже способ. Дрожь в руках, которую никогда не унять. Он был готов однажды, с человеком, котрый потом сказал ему «живи», он не должен все упустить. Нож вонзается в плоть. Теперь времени нет. Никаких раздумий. Пока старик в ужасе открывает глаза, он поворачивает рукоять и резко вытаскивает. В глазах уже нет ничего. Затем вонзает ещё раз и ведёт вдоль, чтобы поскорее закончить. Нехотя он ведёт ещё раз, и голова старика уже просто откидывается назад он не в силах помогать себе даже руками. По его кровати растеклась кровь. Подгибаются колени, он закрывает голову руками, шепча про себя: убил. Опять. Не голыми руками, а его ножом. Проходит минута, может две, но он поднимается и озирается на остальных семерых. Краем глаза замечает игрока 125, который подрагивает, сидя и глядя в одну точку перед собой, но ничего не предпринимая. Громко сглотнул, во рту как будто песок, он подходит к следующей кровати. Смотрит на тело, мужчина обманчиво выглядит мирно. Смотрит на кинжал, находит на своих ладонях достаточное количество крови старика. В голову приходит образ давно утраченного друга. Он давно уже по пояс в этой крови. Лезвие вонзается в горло второго, такая же реакция, а у него такие же действия. Зарезать там, где быстрее, не дать кислород, не дать много боли, не тратить много времени, без эмоций, без внутренней судороги, чтобы невозможно было читать, что у него на уме. Человек перестает хныкать и расслабляется. Замертво. Нож в руке, она дрожит уже не как прежде. Неужели теперь это от азарта? Неужели это реально? Все можно закончить сейчас? Проходит ещё одна жизнь, рука на рукоятке больше не сползает, а держится крепко, уже боясь, что со спины подойдет кто-то другой и скажет в лицо: игрок 456, так нельзя. Но никто не подходил, а очередь сокращалась. 333. Живи дальше или уйди с ними. Так ли ты лучше? В глазах снова та самая искра. На этот раз понятно, что она злая. Этот кусок мяса нельзя называть человеком, не после того, как он себя вёл, не после того, как он поступил с собственной девушкой, не после того, как видя собственного ребенка прямо в зале, он все равно нажал на «продолжить». Он не заслуживает пощады, не от нынешнего его. Нож прямо в артерию, чтобы не было сопротивления, сразу следующий удар. Его руку перехватили, подонок отчаянно отталкивает свою смерть от себя, он держит её, оттаскивает, хочет перехватить контроль. А кровь течёт ещё больше из-за резких движений головы. Приходится вести нож ниже, чтобы его не вырвали, это ничтожество ведёт вместе с ним, косвенно самостоятельно разрезая кожу. Они смотрят в глаза, и в них с уверенностью можно прочитать одинаковое: умри ты, я не сдамся Глаза 333 застывают, когда клинок заходит глубже. 456-й понимает, что победил. Он вынимает нож, за которым следом стекает кровь. Он, оперевшись на борт кровати, садится на пол. Его глаза вроде как широко распахнуты, а вроде как сильно закрыты. В них не разобрать точно, что он сейчас испытывает, потому что это было правдой. Неужели он превратился в того, кто имел право решать жить или нет? Но голос Сан Ву в голове, словно штормом промыл все мысли: сейчас есть ты, сейчас есть только твоя жизнь, ты должен делать все, чтобы выжить, какая разница на других, будь это твои друзья или твои враги, ты не можешь доверять ни одним, ни другим, они все предали бы, несмотря ни на что, предали бы, здесь есть только ты, все остальные не значат ничего. Все, кто хоть как-то был тебе дорог — уже умерли. Так что тебя так гложет? Они совершенно никто. Они порочны, ты тоже порочен, но они по-другому. Они — не ты. Они не заслужили твоего шанса, они не заслужили выжить. Они никто в сравнении с тобой. Их старания не такие же. Они другие. Они по-злому хитрые, эгоистичные, а ты в отличии от них так много сомневаешься, только потому, что ты отличаешься. Ты нисколько не эгоэстичен. Если ты убил их ради себя, — это не значит, что ты эгоист. Совсем не значит. Ты не бог, но ты заслужил сказать им всем «нет». Ты можешь это сделать, потому что ты этого заслуживаешь реальнее всех, кто здесь когда-либо был. Ты все равно человек. Ты даже так не станешь или стал таким же, как они. Ты жалеешь, тебе больно, ты пытаешься сделать все быстро, у тебя есть только непонимание, почему это твоя участь, ты всегда такой. Это не значит, что ты на стороне зла, но и не значит, что на стороне добра. Потому что в этом месте его нет. Ни одного, ни другого. Здесь все хотят жить. Но никто не вёл себя, как ты. Ты все равно другой. Ты можешь. Нож врезался в глотку бормочащего и трясущегося в конвульсиях 125-го.

***

Он стоит в углу зала, будто сливаясь со стеной. Теперь во всем огромном помещении слышно только его дыхание. Он не замечает, как стекает вниз, забиваясь в угол ещё больше. Оружие смиренно лежит в кармане пиджака. Окровавленное. Настоящее. Проходит время. Он ничего не говорил. Свет включается. Заходят рабочие и погружают тела в коробки-гробы, накрываемые крышкой с розовым бантом. Их уносят, а 456 так и остался сидеть почти незамеченым. Он остаётся один или ему только так кажется? Напротив в углу сидит Сан Ву. Они смотрят друг на друга, и как бы Ки Хун не хотел, все равно не мог отвести взгляд. Казалось, что отныне только он мог понять его. Только друг мог объяснить, что и как. И только его словам Ки Хун бы поверил. Он не говорил о морали, не говорил о сторонах. Потому как знал обо всем, видел насквозь, он остался внутри навсегда, он помог выжить. Дважды. Не заметив сколько прошло времени, двери вновь открываются, и в зал зашел Ведущий. Он оглядывается по сторонам и найдя 456-го, подошёл, и встал перед ним. Ки Хун удивленно поднял голову. Ведущий протягивал ему руку. Опереться и встать? Принять? Он хватается за облаченную в чёрную перчатку руку. Подтягиваясь на ней, встает и выравнивается ростом с ним. — Игрок 456, вы победили. На сердце обрушивается волна горечи, боли, вины. Но через плечо Ведущего видно Сан Ву. Он спокойно и одобрительно кивает. Ки Хун смотрит на него, и тот произнеся: все хорошо, пропадает, растворясь в воздухе, словно пепел, словно прошёл ветер и сдул его, оставляя победителя одного, но уже без прежнего груза. — Игрок 456, вы меня слышите? Ки Хун удивленно переводит взгляд обратно на человека в маске, его предателя-друга, и осознаёт, что уже минуты три не может отпустить его руку, сжимая её, словно якорь, словно последнюю ветку, которая ещё может вывести его в реальность. Но горло настолько сухое, что слова просто невозможно произнести. А может и потому, что через грудь, сердце уже прошло столько боли, что скажи он сейчас хоть что-то, то разорвется. Не разжав кисти, мужчина кивает. Ведущий хочет разорвать рукопожатие, но пальцы игрока будто намертво вцепились в него. В зал входит рабочий и забирает спящего ребенка. Сон внимательно следит за ним глазами. — Вы и ребенок отправитесь домой. Ведущий опустил руку, будучи уверенным, что 456-й наконец отпустит его, но их руки опустились вдвоём. Ин Хо удивленно посмотрел на игрока, тот выглядел плохо настолько, что Ведущий просто смирился и повёл его на выход. Когда они пересекли порог, 456-й ещё раз оглянулся и на секунду показалось, что Сан Ву опять сидит в углу и со спокойной улыбкой наблюдает, как лучший друг покидает стены этого зала во второй раз. Ведущий потянул его, призывая идти дальше и сделав ещё несколько шагов вперёд, двери за ними закрылись.

***

Остров нашла береговая охрана, и тот взорвался, однако финалист и Ведущий выжили, и Ки Хун смог приехать в Америку. Его дочь получила не только деньги, но встречу с родным живым отцом. Ин Хо поговорил с братом, и они вернулись в семью. Мать от шока чуть не умерла, но потом радостно приняла нашедшегося почти родного сына. Конечно, распросов избежать не получилось, поэтому пришлось сослаться на долгую работу. За такое пришлось здорово отхватить, но по итогу все равно отношения были налажены. Дочь 222-й росла под опекой Ки Хуна, ведь тот принял её как родную, даже не колеблясь. Души за его спиной иногда все равно приходили, но вспоминая успокаивающую и одобрительную улыбку друга, он мог с ними справиться. Добра и зла нет. Всегда есть только ты. И всё.