Я собираю черепа, нет, не цветы.

Первое, что ворвалось в мое едва зародившееся детское сознание, был не свет, не звук, а всепоглощающая, рвущая на клочья агония. Чудовищная, тупая боль, разрывающая плоть. Я еще не знал, кто я, но уже знал, что боль – это моё. Это мое единственное, неоспоримое бытие. И лишь потом, сквозь кровавую пелену мучения, пришло осознание источника. Челюсти. Тяжелые, влажные, неумолимые. Свиньи. Их грубое ревение, хрюканье и чавканье сливались в один жуткий гул голода и плоти. Их клыки, тупые и сильные, не резали – они рвали, дробили, вонзались в меня с методичной жестокостью, впиваясь в живое мясо, которое вдруг стало моим. Каждое движение их голов, каждый рывок выворачивал нутро наизнанку, заставлял мир плыть и сжиматься до размеров этой невыносимой пытки. Я чувствовал тепло их дыхания на своей коже, смешанное с липкой прохладой крови и земли. Чувствовал, как их пятаки тычутся в бока, ища новую точку для захвата. Запах – острый, звериный, смешанный с медной вонью крови и земляной сыростью – заполнял все, не оставляя места ни для чего, кроме ужаса. Инстинкт, древний и неумолимый, взорвался внутри: КРИЧАТЬ! Заорать так, чтобы небо содрогнулось! Чтобы этот адский гвалт заглушить собственным воплем отчаяния и ярости! Отогнать этих тварей! Предупредить кого угодно – соседей, Бога, весь равнодушный мир – что здесь, прямо сейчас, происходит убийство! Что мне невыносимо больно! Что я умираю под этими жующими челюстями! Я собрал всю силу, всю волю, весь первобытный страх в легкие, в горло, готовое извергнуть спасительный визг... И наткнулся на пустоту. На холодную, мертвую тишину внутри себя. Горло... Оно не ответило. Не дрогнуло. Не издало ни звука. Только странное, пугающее бульканье где-то глубоко внутри, когда я пытался вдохнуть для крика. И тогда, как ледяная волна, накрыло осознание. Ясное, неоспоримое, окончательное. Ирония была горче желчи. Безопасность. То, что она дарила, оказалось ловушкой. Ее защита – предвестием калечащего удара. И теперь я лежал здесь, в грязи и собственной крови, подле этих жующих тварей. Немой свидетель собственной гибели. Немая жертва того, кому доверял безоговорочно. Весь мой ужас, вся невыносимая боль, весь вопль души – все это оставалось запертым внутри, бьющейся в клетке грудной клетки, не находящей выхода наружу, кроме как пузырями алой пены на беззвучно шевелящихся губах. Мир вокруг ревел и пожирал, а я не мог издать ни звука, чтобы остановить это. Ни единого звука, чтобы сказать миру: "Я ЕСТЬ! И МНЕ БОЛЬНО!" Тогда я понял. Теперь я сам по себе. И я зарычал. *** Воздух был спертым, пропитанным запахом дешевого кофе, пота от долгого сидения и неразрешенного напряжения. Флуоресцентные лампы горели слишком ярко, отбрасывая резкие тени на лица собравшихся. Герои в костюмах – Сотриголова, Камуи Вудс, Леди Полночь – выглядели инородными телами в этой серой, бюрократической реальности, контрастируя с полицейской формой и строгим костюмом следователя Цукаучи. — Так, резюмируем факты, — Леди Полночь элегантно скрестила руки, ее обычная игривость сменилась профессиональной сдержанностью, но в глазах горел аналитический огонь. — Это самый красивый парень, которого я когда-либо видел, — не сдержался молодой патрульный, все еще под впечатлением от увиденного. В комнате повисла тягостная тишина. Все присутствующие — следователь Цукаучи, его старший напарник, Камуи Вудс и особенно Айзава — медленно повернули головы и уставились на него. Осуждение в их взглядах было почти физическим. Патрульный густо покраснел, съежился и натянул фуражку на глаза, пробормотав: «Извините». — Он назвался Зигмундом, — прервал неловкую паузу следователь Цукаучи, постукивая ручкой по папке с делом. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в голосе слышалась нотка усталого замешательства. — По крайней мере, это единственное слово, которое он произнес четко, когда я спросил его имя на английском. На все остальные вопросы — молчание или односложное «нет». Моя причуда подтверждает, что он не лжет, когда говорит, что его зовут Зигмунд. — И это всё? — уточнил Камуи Вудс. — Имя и всё? Никаких записей, отпечатков, данных о пропавших без вести? — Ноль. Призрак, — подтвердил Цукаучи. — Мы проверили все базы данных, включая международные. Человека с такой внешностью и именем не существует. Как будто он материализовался из воздуха сегодня в том переулке. — Может, его причуда — стирать информацию о себе? Или... нелегальная красота? — снова встрял молодой офицер, но тут же заткнулся под испепеляющим взглядом Айзавы. — Это не причуда, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес Сотриголова. Он потер уставшие глаза. — Я смотрел на него. Долго. Активировал «Стирание» несколько раз. Никакого эффекта, ни малейшего мерцания, ничего. Каким он был, таким и остался. Чем бы ни был этот... эффект, который он производит на окружающих, это не сверхъестественная способность. Он просто... такой. Эта констатация факта сделала ситуацию еще более странной. Одно дело — иметь дело с причудой очарования. Совсем другое — признать, что эта аномальная, сводящая с ума красота была естественной. Леди Полночь задумчиво постучала ногтем по столу. — Это объясняет реакцию Мускула. Вернее, делает ее еще более безумной. Камуи, ты был там. Опиши еще раз. Камуи Вудс вздохнул, вспоминая. — Это было... нелогично. Он не просто дрался со мной, чтобы сбежать. Он защищал парня. Он кричал, что «ангел» — его, что он увидел его первым. Это было похоже на драку двух хищников за редкую добычу, а не на бой героя со злодеем. Когда я пытался помочь Зигмунду, Мускул пришел в ярость, будто я посягаю на его собственность. — Классический случай мгновенной фиксации на объекте, усиленный психопатическим складом личности, — пробормотала Полночь, скорее как преподаватель, чем как герой. — Но что вызвало эту фиксацию? А что с тем мальчиком? Изуку Мидория кажется? Он описал поведение Зигмунда? Цукаучи кивнул, открывая другую страницу. — Да, показания Мидории полностью соответствуют картине «жертвы в состоянии шока». Он утверждает, что Зигмунд был до смерти напуган, пытался попросить о помощи, но не мог говорить. Изуку считает, что первая атака на него была лишь неуклюжей и отчаянной попыткой привлечь внимание. Всё сходится, кроме одного... Следователь поднял глаза на Айзаву. — ...выражения глаз самого Зигмунда. Когда я смотрел на него через стекло, я не видел страха. Я видел... оценку. Холодную, трезвую, оценку. Как будто это не мы его допрашивали, а он нас изучал. Айзава медленно кивнул, его взгляд был мрачен. — Посмотрите на то, что он делает. Или не делает. Он не плачет. Не ищет защиты. Не пытается объясниться жестами. Он молчит. Он наблюдает. Там Расчет. Ожидание. Этот "ребенок" пережил что-то, что отняло у него детство задолго до сегодняшнего дня. Какая бы версия ни была верна – он далёк от нормального поведения. Он обвел взглядом присутствующих. — Давайте подведем итог. У нас есть неопознанный подросток без прошлого. Он не говорит и, возможно, опасен. Он не использует причуду, но одним своим видом превращает закоренелого злодея-садиста в одержимого телохранителя. Айзава сделал паузу, и его следующий вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. — Вопрос не в том, «что с ним случилось?». Вопрос в том, какого черта нам теперь с ним делать? — Директор UA знаком с ситуацией? — спросил Цукаучи, отводя взгляд от папки и глядя прямо на Айзаву. — Да, я сообщил ему, — ровным тоном ответил Сотриголова. Простое подтверждение, но все в комнате поняли, что это значит: теперь это проблема не только полиции, но и академии UA. — И что он думает?.. — начал было Камуи, но Леди Полночь его опередила, её голос стал тише и серьезнее. — Мы упускаем суть, обсуждая его внешность. Он травмирован. Глубоко. И, вероятно, опасен, даже если не намеренно, — она обвела взглядом комнату. — Представьте на секунду. Мы отправляем его в стандартный приют или центр для несовершеннолетних. Что будет? Он — ходячая пороховая бочка. Его повеление абсолютно отличается даже от содержащихся в специализированных учреждениях. Его внешность вызовет либо обожание, либо жестокую зависть. А если он в ответ сорвется? Персонал не готов к такому. Последствия… Она не закончила, но все представили заголовки в прессе. Цукаучи с силой сжимал переносицу, как будто пытался выдавить из головы мигрень. — Тогда что? Содержать его здесь бесконечно? Мы не тюрьма. Объявить его недееспособным и сдать в закрытое психучреждение? На каком основании? У нас нет доказательств его ментальной нестабильности, кроме «странного взгляда». Нет доказательств его опасности. У нас есть только ваша интуиция, показания злодея, который сам сошел с ума, и отчет моего детектора лжи, который говорит, что парень просто… существует. С юридической точки зрения, мои руки связаны. Камуи Вудс поднял вверх руку, чтобы все обратили на его предложение внимание. — Есть промежуточный вариант. Временная опека, — озвучил он свою идею. — Под строгим, круглосуточным наблюдением. Не в системе соцзащиты, а под личную ответственность кого-то, кто способен… сдерживать и наблюдать. Кто понимает все риски. Опытный полицейский, до этого молчавший, нахмурился. — Вы предлагаете отдать неизученного, потенциально опасного подростка на воспитание герою? Простите, но это беспрецедентно! Это прямая ответственность, юридический кошмар, если что-то пойдет не так. Цукаучи долго смотрел в потолок, на его лице шла борьба между протоколом и здравым смыслом. Наконец, он медленно кивнул. — С юридической точки зрения… это лазейка. Но она существует. Мы можем оформить это как временную меру чрезвычайного характера под личную ответственность лицензированного героя. Официальная цель: «Для оценки психического состояния, социальной адаптации и содействия в установлении личности». Это даст нам время. Время, чтобы мы могли тихо копать и выяснить, из какой преисподней он вообще взялся. Вопрос повис в воздухе: кто станет этим героем? Несколько пар глаз инстинктивно метнулись к Айзаве. Он был очевидным кандидатом для любой «проблемной» ситуации. Но прежде чем кто-либо успел озвучить эту мысль, заговорила Леди Полночь. — И этот «кто-то» должен обладать очень специфическим набором навыков, — ее голос был спокойным и аналитическим, лишенным обычной игривости. Она посмотрела прямо на Айзаву. — И, как ни странно, Шота, я считаю, что на этот раз ты не подходишь, хоть ты был и есть наш Deus ex machine. Айзава удивленно поднял бровь. Он ожидал, что ему, как обычно, сгрузят самую сложную работу, и уже готовился внутренне страдать. — Твой подход, — продолжила Полночь, — идеален для работы с трудными подростками-делинквентами. Но посмотри на этого парня. Мы все согласны, что он — клубок глубочайшей травмы. Твои методы могут его сломать окончательно или спровоцировать защитную агрессию. Ему нужен не надзиратель, а… терапевт. Кто-то, кто разбирается в психологии и сможет выстроить с ним контакт. — Очень смешно. — Слабо отозвался Айзава, но внутренне он был счастлив что пуля пролетела мимо него. — Кроме того, — добавила она, обведя взглядом мужчин в комнате, — давайте будем честны. Его внешность вызывает у мужчин… неадекватную реакцию. Мы видели это на примере Мускула и, — она бросила быстрый взгляд на покрасневшего патрульного, — Женщина, особенно та, чья работа связана с психологией и контролем, может оказаться более устойчивой к этому эффекту и сможет лучше управлять ситуацией, если кто-то из окружающих снова «поплывет». Камуи Вудс задумчиво кивнул. — В этом есть смысл. Меньше вероятность эскалации на почве… природных побуждений. Цукаучи окончательно сдался. — Хорошо. Это неортодоксально, но логично. Леди Полночь, вы готовы взять на себя эту ответственность? Вы понимаете все риски? Немури Каяма выпрямилась. Ее образ кокетливой героини полностью исчез, уступив место серьезному и уверенному профессионалу. — Я лицензированный герой и преподаватель академии UA. Я понимаю риски лучше, чем кто-либо. Да, я готова. Айзава откинулся на спинку стула. Впервые за весь вечер на его лице появилось нечто, отдаленно напоминающее облегчение. Он почти незаметно выдохнул. Он уже открыл рот, чтобы съязвить что-нибудь в духе «удачи с твоим новым питомцем», но его опередил молодой патрульный, который, кажется, наконец нашел в себе смелость снова заговорить. — Простите, мэм, — пролепетал он, глядя на Полночь с обожанием, — но это так благородно с вашей стороны! Взять под опеку такого… такого прекрасного, но несчастного ангела! Вы настоящая святая! Леди Полночь мягко улыбнулась ему, но в ее глазах, обращенных к Айзаве, блеснул озорной, торжествующий огонек. Айзава медленно поднял голову. В его взгляде читалась вся вселенская усталость мира, но теперь в ней была и капля злорадного спокойствия. — Немури, — произнес он с притворной серьезностью. — Поздравляю с пополнением в семье. Постарайся не слишком его травмировать… своим «подходом». — Завидуй молча, Шота, — промурлыкала она в ответ, возвращая свою обычную манеру. — Не каждому дано приручить ангела.