Под тонкой сорочкой

      Этот вечер по началу ничем не отличался от десятков других таких же вечеров, которые Саша, Костя и Ваня проводили вместе. Изрядно поддатые парни, поддерживая друг друга под руки, плелись в квартиру Пушкина. Поэт слагал рифмы в забавные стихи, которые утром уже забудутся, Данзас шёл посерёдке, Саша и Ваня опирались на его крепкие плечи. Они должны были прийти в квартиру писателя, продолжить веселиться и пить, а потом уснуть втроём на одной кровати полусидя, спутавшись руками и ногами, как это обычно и бывало в такие дни. Но сегодня всё пошло не по плану.       В квартире поэта всё ещё где-то под столом валялись пустые бутылки с их прошлой попойки, весь стол был завален рукописями новой поэмы, но сейчас это никого не волновало. Костя сдвинул листы и чернила, поставив недопитую бутылку вина на стол. Саша тут же растопил печку, дома было так холодно, что можно было даже протрезветь ненароком, верхнюю одежду пока никто не снимал и под предлогом "согреться" друзья опустошили последнюю бутылку, пока комната постепенно наполнялась теплом от печки.       Вскоре мужчинам стало жарко, Саша первый скинул с себя пальто с пелериной и небрежно повесил его на спинку стула. Следуя его примеру, Данзас, сперва поборовшись с пуговицами, стянул с себя китель, но всё-таки, в отличие от поэта, бережно повесил его в шкаф. Ваня разделся последним. Он и не заметил как вспотел и теперь тонкая, почти прозрачная белая сорочка прилипала к его коже, немного стесняя движения. Саша и Костя, переглянувшись, внезапно умолкли, комната, до этого наполненная пьяным смехом и разговорами, погрузилась в тишину. Пред ними предстала чарующая картина: юноша с слегка волнистыми, растрёпаными, ниспадающими на лицо, рыжими локонами сидел на кровати, оперевшись спиной о стену. Рубашка, прилипшая к его коже, не скрывала, а только подчёркивала утончённые рельефы его тела. Александр смотрел то на Ваню, то на Костю, убеждаясь, что не он один залип на эту поистине поэтическую картину. Константин же, сидя прямо напротив Вани, не сводил глаз с его фигуры. Заметив странный интерес к своей особе, Пущин слегка напрягся и не сразу решился заговорить.       — Что происходит? Почему вы так смотрите на меня? — он не был напуган, но был в замешательстве.       Друзья лишь переглянулись и Ваня заметил как в их глазах сверкнуло что-то недоброе. Такой огонь в глазах мог разжечь революцию и не одну. По его спине пробежали мурашки, а пальцы невольно схватились за простынь.       — Давно ли ты спортом занялся? — вдруг спросил Данзас. Пушкин усмехнулся, откидываясь на спинку стула.       — А это... — Иван оглядел себя, только сейчас он заметил, что выглядит так, словно вышел из публичного дома. Он действительно не так давно решил заняться собой, но результат его труда уже можно было рассмотреть, сквозь тонкую ткань сорочки уже поглядывались развитые грудные мышцы, бицепсы и едва виднеющиеся кубики пресса. — Да это я так, для здоровья, — как-то скомканно заключил Ваня, всё ещё глядя на друзей с толикой опасения.       — Да ладно, не скромничай, — Саша подошёл к другу и поднял того с кровати, оглядывая его с нескрываемым интересом. — Да твоей талии любая барышня позавидует! — Поэт, стоя со спины, положил руки на талию Пущина, как бы демонстрируя Косте "предмет дамской зависти". Константин широко улыбнулся и тихо хихикнул в кулак, глядя как Иван бессильно смущается и краснеет.       — Да перестаньте, я лишь слегка подкачался, — отпирался юноша, на лице его его смешались смущение и веселье.       — Так сразу и не скажешь, что "слегка", — парировал Данзас, щурясь и улыбаясь.       Костя тоже поднялся с кровати и подошёл к Пущину, уж кто-кто, а он то знал толк в накачаных телах, военный как-никак, у самого под рубашкой мышцы не маленькие, но видеть Ивана с рельефом было странно... И что-то внутри Константина требовало насладиться этим зрелищем сполна. И пока Саша сзади пытался натянуть и растянуть несчастную сорочку в попытке рассмотреть рельеф спины Ивана, Данзас решил не мелочиться и, подойдя вплотную, начал расстёгивать пуговицы одну за одной. Пущин замер, сердце его забилось с такой силой, что казалось, даже крепкие мышцы не выдержат этого напора. Константин был так близко, не позволительно близко и его пальцы то и дело касались нежной кожи Пущина, практически оставляя на ней ожоги. Руки Саши, похозяйски гуляющие по его спине, не добавляли уверенности, напротив, заставляли содрагаться от каждого прикосновения. Отойдя от шока, Иван схватил Данзаса за запястья, когда тот уже рассправился с половиной руговиц и оголил чужую грудь, усыпанную веснушками.       — Перестаньте, — попросил он как-то неуверенно, но в глаза Кости не смотрел, побоялся.       — Ты чего, стесняешься? Мы ж друзья, нам интересно, — усмехнулся Саша, опуская подбородок на чужое плечо и наваливаясь на друга, от чего Иван не удержал равновесие и всем телом прижался к Константину. Данзас не растерялся и, не смотря на изрядную степень опьянения, подхватил друзей, уперевшись ладонями в грудь Пущина. У Ивана от такого покраснели, казалось, даже пятки. Он ощущал руки Кости на своей коже, прямо на груди, где они, очевидно, никогда не должны были оказаться. И всем телом он чувствовал, что Данзас слишком близко. От такого голова юноши пошла кругом. Вес поэта, придавившего его сзади, затруднял движения, но не зря же Пущин занимался спортом, он сам не понимая себя, с силой оттолкнул Костю, да так, что тот чуть не упал, запнувшись о собственную ногу.       — Хватит! — выкрикнул Иван, с злобой глядя Данзасу в глаза. Эта невинная шалость зашла слишком далеко. Саша, испугавшись реакции друга, сам отпрянул от него. Улыбки испарились с их лиц, в глазах поселилось непонимание и немой вопрос: что с ним случилось?       Иван, пока друзья не успели помниться, схватил свой сюртук и выскочил на улицу, даже не удосужившись застегнуть рубашку. Её он застёгивал на ходу, пока быстрыми шагами мерил Невский проспект. Надев наконец сюртук, он с досадой понял, что шарф оставил на кровати, у изголовья. Ну ничего, на улице хоть и шёл снег, но ветра не было, как-нибудь переживёт отсутствие шарфика. Грудь Вани всё ещё горела от прикосновений, а внизу живота всё стянуло, будто там завязали крепкий узел. Паршиво. Ваня понимал, что его реакция была чрезмерна, понимал, что друзья всего лишь шутили и хотели порадоваться и поинтересоваться его появляющейся новой фигуре. Но терпеть прикосновения Данзаса было выше его сил. Как можно стоять с каменным лицом, да ещё и смеяться, когда тебя трогает тот, в кого ты влюблён? Да ещё и трогает за грудь с таким взглядом, будто он не на мужчину смотрит, а на барышню в самом расцвете... Иван не выдержал. Это нужно было оставить и он остановил так, как смог. Пожалуй, придётся объяснять своё поведение друзьям при следующей встрече, к тому времени Иван обязательно что-нибудь придумает в своё оправдание, но сейчас ему хотелось просто остынуть, вытеснить из головы эти образы, эти невозможные руки и прикосновения, что словно искра распаляли в его сердце пожар.       Пушкин и Данзас тем временем пытались понять, что случилось. Константин присел на кровать, сражённый такой грубостью в свой адрес. Пушкин же стоял на месте, словно памятник, не смея пошевелиться.       — Что это было? — Саша первый решил озвучить вопрос, который поселился у них обоих в головах.       — Я не понял, — ответил Костя, глядя на Сашу.       Напряжение повисло в воздухе, было очевидно, что они обидели Ваню, но никто из них не понимал, чем именно. Однако, чувство вины тяжёлым грузом навалилось на них обоих. Костя взглянул на шарф Пущина, который одиноко валялся у изголовья кровати, и тут же, словно ужаленный, он подорвался, взял шарф, китель и направился к двери.       — Я схожу за ним, — отчитался Константин и ушёл, оставляя Александра одного.       Шарф Пущина он нёс за пазухой, чтобы сохранить в нём тепло. Он бежал по Невскому в надежде догнать друга и выяснить, что его задело, извиниться, в конце концов, ну или хотя бы вернуть ему шарф, холодно же. Увидев знакомую рыжую макушку, Данзас остановился. Иван сидел на скамейке и смотрел на Неву, сейчас он казался таким спокойным, будто ничего и не случилось, будто несколько минут назад он не накричал на Костю и не толкнул его со всех сил. Будто всё в порядке. Немного переведя дух, Константин подошёл к скамейке и сел рядом с другом.       — Ваня? — он позвал не громко, вопросительно, будто проверял почву под ногами, чтобы не рухнуть под землю от неосторожного шага.       Иван вздрогнул, он не заметил как Данзас подошёл и не хотел бы, чтобы он сейчас был рядом, но прогонять его язык бы не повернулся. Хотя Пущин знал, Костя уйдёт, если он попросит. Но тогда друзья точно подумают, что Ваня обиделся, а это ведь вовсе не так. И объяснить это потом будет вдвойне труднее. Ваня вытер лицо руквом и повернулся к Косте, но головы не поднимал. Почуяв неладное, Данзас взял друга за подбородок и посмотрел тому в глаза. Зелёные глаза напротив сияли от слёз и Костя распереживался ещё сильнее.       — Вань, ты чего, плакал? Почему? Мы обидели тебя? — Данзас вынул шарф из-под кителя и обмотал его вокруг шеи Вани, позаботившись о том, чтобы друга не продуло.       — Нет, всё в порядке, правда, — ответил Иван, снова опуская голову. Ему было стыдно, что Костя увидел его слёзы. — Вы не сделали ничего такого, просто... — он замолчал, пытаясь придумать, что сказать, но мысли не шли в голову. — Просто в последнее время столько всего навалилось, я и сам не понял, почему сорвался.       — Вань ты прости нас. В особенности меня, дурака, я... Я правда не знаю, что сделал не так, но я не хотел тебя обидеть. — Костя приобнял Ваню за плечи и от этого жеста было так тепло и уютно, но в то же время хотелось скинуть с себя чужую руку, убежать, запереться где-то, чтобы Костя больше никогда не смог прикоснуться к нему. Слишком тяжело было ощущать его прикосновения и осознавать, что они всегда будут лишь дружескими, но никогда любовными. Но Пущин не пошевелился, он позволил Данзасу оставить руку на его плече, хотя в рыжей голове внезапно возник вопрос: а могут ли они теперь дружить? Не будет ли такая "дружба" ранить Ваню сильнее, чем разрыв?       Ваня молчал, погрузившись в свои мысли, всерьёз задумавшись о том, стоит ли ему и дальше рвать себе душу, проводя время в обществе Данзаса. Костя же расценил молчание как отказ от извинений.       — Мы просто... — он не знал, что сказать, мысли путались, хотелось понять, что именно заставило его друга убежать, что довело до слёз. — Я... Я лишь посмотреть хотел, ты же знаешь, я с восхищением, просто пьяный и... Ты же такой красивый, как не полюбоваться-то... — Понимая, что под действием алкоголя он несёт несусветный и несвязный бред, Данзас замолчал, рассматривая Ивана, ища хоть какие-то признаки эмоций на его лице.       — Красивый? — спросил Ваня, всё так же тихо, но уже живее, будто не веря словам друга. От такого вопроса Костя на мгновение завис, но тут же опомнился, решив быть честным, надеясь, что это поможет разузнать у Ивана, что же на самом деле произошло.       — Конечно! Очень. — Иван почувствовал, как чужие пальцы дрогнули на его плече, но не подал виду, он побоялся, что если обратит внимание на руку Константина, то он туже её уберёт. А этого Пущину совершенно не хотелось. Так редки были моменты, когда он без страха мог насладиться обществом и прикосновениями Кости. Не хотелось рушить это сейчас. Но от мысли, что Константин считает его красивым, у Ивана снова выступил лёгкий румянец На щеках. Он наконец осмелился посмотреть на Костю и Данзас с облегчением обнаружил, что в лице напротив не было ни злобы ни обиды. Только какая-то тень тоски поселилась в этих невозможных зелёных глазах.       — Ты тоже. — Иван улыбнулся лёгкой, но слишком обезоруживающей улыбкой. Такой, которая надолго врезается в память и внезапно всплывает в сознании перед сном.       — Почему ты ушёл? — снова спросил Данзас. Он хотел знать, хотел извиниться за конкретные действия или слова, хотел чтобы такая ситуация никогда больше не повторилась.       — Если я отвечу, то уйдёшь ты. — Иван снова устремил взгляд на Неву, избегая Константина. Внешне Пущин был спокоен, но Костя заметил в его взгляде какую-то решимость, с какой солдаты идут в бой, не зная, вернутся ли они домой. Это был взгляд человека, которому нечего терять и от этого уже у Константина по спине до самого затылка пробежали мурашки. Ваня для себя всё решил. Продолжать общение и дружбу с Костей для него было уже невозможно, слишком больно, слишком тяжело. Невыносимо. Но мог ли он уйти не попытав удачу? Пусть даже Данзас одарит его взглядом полным отвращения, пусть даже плюнет в след, может оно и к лучшему, может, так проще будет его отпустить и выкорчевать из сердца, как занозу из воспалённого пальца. Если уж уходить, то так, чтобы тебя запомнили.       — Что ты такое говоришь, я не уйду! — твёрдо сказал Костя, крепче сжимая чужое плечо, будто пытаясь даже жестами убедить друга в своей позиции.       Иван вздохнул и сжал руки, то ли от холода, то ли от страха. Сказать всё как есть было трудно, велик был соблазн оставить всё как есть, но Ваня знал, что так будет только хуже для него самого.       — Ты мне нравишься, — слова разрезали тишину и в ней же растворились. Константин не сразу поверил своим ушам, но стеклянный взгляд Пущина не выдавал ни одной эмоции, лишь крохотные слезинки в уголках его глаз намекали на то, что внутри у Ивана бушевала настоящая буря.       Константин медленно убрал свою руку с чужого плеча и Пущин тут же отвернулся, посчитав, что Данзас собирается уходить. Если не ударит после такого, то и на том спасибо. Но Костя не ударил. Напротив, он аккуратно накрыл чужую ладонь своей И сжал, но не сильно, а лишь слегка.       — Ты сейчас серьёзно? — его голос дрогнул, он сильнее сжал чужую руку.       — Я бы не стал шутить с таким, — ответил Иван, опуская голову. Его сердце снова забилось как птица в клетке, терзаемое страхом и надеждой. Так хотелось сплести свои пальцы с чужими, погладить костяшки, утонуть в этих тёплых руках. Запретный плод сладок и чем он ближе, тем слаще становится.       — Вань, — Данзас потянул руку друга, пытаясь обратить взор Пущина на себя и тот поддался. Всё ещё стесняясь своих слёз, он посмотрел на Костю и улыбнулся, пытаясь скрыть волнение, но улыбка его вышла какой-то натянутой и сломанной. Слезинки выкатились Из зелёных глаз и упали на колени юноши, едва коснувшись его румяных щёк. От такой картины в груди Данзаса что-то болезненно сжалось и он притянул Ивана в крепкий объятия. — Ваня, ты такой дурак. — Костя уткнулся лицом в рыжие волосы, — ты круглый идиот, — прошептал он с такой нежностью, с которой обычно говорят с младенцами или котятами.       Пущин замер. Слёзы сами покатились из его глаз, такой реакции он не ожидал. Что это вообще должно значить? Они всё ещё друзья? Нет. Этот вариант Константин отмёл своим тихим признанием.       — Если бы я только знал, Вань, — шептал он на ухо, обжигая кожу горячим дыханием и сильнее обнимая дрожащего парня. — Я же хотел тебе признаться, но побоялся. Я думал, тебе будет противно.       Пущин чувствовал, как чужие пальцы впились в его сюртук, будто Костя боялся, что Ваня сейчас исчезнет. Он обнял Данзаса в ответ, пряча лицо в его китель. Они часто обнимались и каждое объятие Иван старался запомнить, погружаясь в них как в прохладную воду жарким днём. Но эти объятия были иными. Они таили в себе столько тепла и нежности, но самое главное, в них была любовь. Настоящая.       Они сидели в объятиях дольше, чем это было принято у друзей. Но внезапно осознав, что Данзас проявлял интерес к его телу не как друг, Иван отпрянул. От чего-то ему было неловко, что Константин прикасался к нему не просто так. Вспомнив те прикосновения, Иван снова опустил голову, пытаясь спрятать покрасневшие щёки за рыжими волосами. Конечно, он соврал бы, если бы сказал, что прикосновения Кости были ему неприятны, но это что-то настолько интимное, что Пущину даже думать о таком было стыдно.       — Что-то не так? — Костя уже успел испугаться, что снова сделал или сказал лишнее.       — Нет, прости. Всё в порядке, просто неожиданно так, что это взаимно и... — тут он задумался. — Что скажет Саша?       — Я сам с ним поговорю. — Заверил Данзас, хватая Ивана под руку и поднимая с лавочки. — Давай вернёмся? Саша тоже волнуется, я обещал, что схожу за тобой.       Иван лишь кивнул, не сумев скрыть улыбки. Он всё ещё не верил в происходящее, он готовился быть отвергнутым, но его внезапно приняли с распростёртыми. Неожиданно и приятно. Теперь это нужно было как-то осознать и поверить в собственное счастье. Иван поймал себя на мысли, что боится проснуться сейчас в квартире Пушкина и обнаружить, что всё это — лишь игра хмельного воображения. Он даже закусил себе щёку и, почувствовав боль, слегка успокоился.       Когда холод улицы сменился теплом знакомой квартиры, Пущин окончательно расслабился. Для сна всё было слишком реальным. Он посмотрел на Сашу, который тут же подбежал к нему с лицом, выражающим беспокойство, и перевёл взгляд на Костю. Данзас кивнул, безмолвно сообщая, что помнит своё обещание. Пушкин уже начал было извиняться перед другом, но Константин его остановил.       — Всё хорошо, Саш, он не обиделся, это моя вина, — промурлыкал он, глядя на Ваню, который всё стоял в сюртуке и размышлял, а стоит ли его вообще снимать. — Пойдём, — он потянул поэта в комнату, но тот начал упираться.       — Куда?       — Пойдём, говорю, — прошипел Данзас и практически затолкал бедного Пушкина в его же комнату, Ваня проследовал за ними. Сюртук он всё-таки снял, но оставил его в руках.       Костя усадил поэта на стул, а сам уселся на кровать и жестом предложил Ивану сесть рядом, Пущин послушно сел, изучающе глядя на совершенно растерянного Сашу.       — В общем, тут такое дело... — начал Данзас, но замолчал, обдумывая, как бы лучше обернуть свои мысли в слова. Ни он, ни Ваня не могли предсказать реакцию друга на их взаимные чувства и хоть оба предполагали, что ничего страшного не случится, Костя решил для начала перестраховаться и не выкладывать все карты на стол. — Я признался Ване в... В симпатии, — всё-таки сказать "в любви" было слишком трудно.       Пушкин вытаращил на Данзаса свои карие глаза, Пущин посмотрел на него с таким же изумлением, ведь это он первый признался, причём с таким трудом, так почему же Костя всё перевернул с ног на голову? Но перебивать Иван не стал, ему даже стало интересно в чём причина такого поведения.       — Охуеть... — единственное, на что хватило поэтического лексикона. Только Саша порывался что-то спросить, как Данзас его перебил.       — Прежде чем ты что-то скажешь, я хочу знать, что ты думаешь об этом? Надеюсь, это не навредит нашей дружбе? — Тут Ивану всё стало ясно, Данзас решил принять "удар" на себя, оставив Ване пути отступления. Если Пушкин выразит своё "фи", то Пущин мог бы сказать, что он к этому отношения не имеет. Но Ваня бы так не поступил, он бы в любом случае сказал Саше правду.       — Да я в ахуе... — поэт был несказанно рад тому, что он сейчас сидит, иначе от таких новостей он мигом рухнул бы на пол. — А ты тоже? Это взаимно? — спросил он, обращаясь к Ване, лицо его выражало одновременно с десяток эмоций.       — Я первый признался, — кивнул Пущин, не обращая внимания на немые протесты Константина. О какой любви может идти речь, если он оставит Костю одного переживать, как эту информацию воспримет Пушкин? Теперь они оба переживали и выискивающе вглядывались в карие глаза.       Пушкин молчал, подбирая хоть какие-то слова кроме очередного "охуеть", конечно, он был рад за друзей, но куда больше он был в шоке... В ахуе, если быть точным. Он никогда не замечал симпатии между ними, а ведь он поэт и мастер в любовных вопросах, однако ж проглядел любовь под самым носом. Он видел, как растёт напряжение во взглядах его друзей и понял, что они ждут его мнения и волнуются.       — Надеюсь, свидетелем на свадьбе буду я? Иначе, не ждите, что я приду, — усмехнулся поэт.       Костя и Ваня тут же расслабились и улыбнулись, глядя друг на друга. Он принял их. Не отвернулся. Ваня облокотился о стену спиной, а Костя ответил поэту какой-то шуткой, но Пущин уже не слушал. Он так долго боялся собственных чувств, что сейчас у него хватало сил лишь на то, чтобы мысленно благодарить Бога за то, что всё сложилось как нельзя лучше. Его чувства оказались взаимны, а Саша не выгнал их с криками о грехе. Когда-то Ваня и мечтать о таком не смел, а сейчас это стало реальностью. И эту реальность он ни за что не отпустит.