Mon Soleil

      

***

      

«Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.»

Михаил Булгаков,

роман «Мастер и Маргарита»

      У всех бывают плохие дни. Все люди когда-либо испытывали подобное чувство, когда жить ну не хочется. У Шарля это встречается настолько часто, что он мог бы вполне стать профессором в данной области, если таковая существовала бы, и защитить по ней диссертацию. То сами Ferrari с их разбродом и шатанием вводят его в депрессию с каждым новым сезоном, давая обещания, которым сбыться, увы, не суждено, то он сам себя накручивает, заразившись драматизмом вероятно от Норриса, а может в целом от снующего по паддоку Бритни, то наступают дни, в которые открывать глаза не то чтобы тяжело, физически сложно, а если морально, то просто невыносимо.              И каждый раз рядом оказывался Макс. Даже тогда, когда не было дружбы, тот пинал его кроссовком, переключая внимание на себя и заставляя злиться и огрызаться, хотя кто мог подумать, что Шарль это умеет? Когда случайно дошло до того, что они как два балбеса начали избегать друг друга и казалось, что былые нейтральные чувства построенные на взаимоуважении сошли на нет, тогда вспыхнуло что-то другое. Опасное, дикое, но такое манящее. Шарль вообще падуч как на мужчин, так и на женщин, но в его случае глаза разбегались довольно-таки часто и пару раз тот натыкался на какое-то странное выражение лица Ферстаппена, на том или ином закрытом мероприятии для всех команд, стоило Леклеру заговорить со своим сокомандником (на тот момент Карлосом). И стоило только Максу уловить взгляд, так тот сразу то отворачивался, то менялся в лице, а если быть точнее, то взгляд его смягчался. Шарль — дурак, это он знает давно, ведь до сих пор не разорвал контракт со Scuderia, а еще он знает что намеки — не его конёк, он безнадежно слеп и его многочисленные бывшие могли это подтвердить, но интервью у них брать не стоит. Поэтому первым, кто ткнул его носом в очевидное, оказался Карлос. Пощёлкал у него пальцами перед лицом, когда Леклер в очередной раз конкретно так завис, заприметив Ферстаппена, увел его в моторхоум Ferrari и наконец-то вправил мозг. На путь истинный Сайнс его до конца, конечно, не направил, но главное заставил сосредоточиться на том, что Scuderia нужно было в том сезоне:              — Давай, hermano, сначала хотя бы Кубок Конструкторов для Ferrari добьём, а потом дальше уже сами соображайте. Я надеюсь, что кто-то Макса тоже ткнет, желательно посильнее и, в мечтах, тяжелой палкой и вот думай, по какой конкретной причине он когда-нибудь получит…              Может Макса кто-то и огрел чем-то тяжелым, потому как тот подошел и справился о его состоянии после печально прошедшей Канады, да и своего рода необычно теплое высказывание в его адрес от обычно сдержанного Ферстаппена грело сильнее, чем тысяча грелок. А потом что-то помимо сумбурно проходящего сезона заставило круто поменять точку зрения на их с Максом отношения и, в конце концов, это позволило начать встречаться. Вот представьте, просто представьте, как ликовал пелетон, который буквально ставки сделал на то, закрутиться ли у них все или они настолько непрошибаемы, что все надо брать в свои руки и даже вызывать подкрепление в виде Феттеля. Леклер в тот момент смотрел то на Макса, стоящего с непроницаемым лицом и покрасневшими ушами, то на эту горстку хитро хихикающих, как ребятня, предателей.       Стоит ли говорить, что они своих отношений на широкую публику не оглашали, а в курсе были только пилоты и предупреждены Хорнер и Вассер на довольно-таки смущающих личных встречах, просто для того, чтоб те хотя бы имели заготовленные фразы, стоит всплыть всей этой афере со дна на водную гладь. Руководители команд, кстати, отнеслись к этому с удивительным спокойствием буддийских монахов и лишь пожелали им счастья, любви и процветания, но главное не совсем уж палиться, а то бедные сммщики и пиарщики уже не вывезут, и попросили секреты каждой команды друг другу не рассказывать, а то некрасиво как-то будет. Словно родители, что застали своих чад тайком целующимися на крыше, ей-богу. Правда эти двое застали их за гаражами, но суть не меняется.              В целом жизнь кардинально не поменялась, наоборот стало даже как-то комфортнее в некоторых аспектах. Проще жить уж точно не стало, потому что теперь приходилось заколебываться с гребанной конспирацией, но в Монако с решением проблем, связанных с неприкосновенностью к личной жизни знаменитостей, было на порядок меньше, чем где бы то ни было, а с остальным и потерпеть можно.              С Максом было уютно. Дома в нем открывалось то, что по своему обыкновению скрыто на публике: вся его мягкость и гибкость раскрывала абсолютно другого, ранее невиданного человека, скрытого под огнеупорным комбинезоном и шлемом. Макс, подобно своим кошкам, что совместно с ним были перевезены в их общую квартиру, грелся на солнышке, корчил до одурения милые мордашки и буквально чуть ли не мурчал в присутствии Шарля, стоило тому изголодавшись по прикосновениям приползать к Максу и запускать пятерню в его короткие но не менее мягкие волосы. Макс же будучи личностью не совсем тактильной, а только рядом с любимым, откладывал все свои дела, если таковые имелись, на несколько часов, раскидывался чуть ли не морской звездой на постели и позволял залезать на себя сверху. Слова не нужны: всё выговаривается через легкие и нежные касания то волос, то спины. Только они вдвоем, ну и кошки с Лео, которые все вместе предпочитали спать на углах огромной кровати свернувшись в клубочки либо в ногах своих хозяев.              А теперь настало время Шарля заниматься Максом. Настолько побитой собакой Шарль своего лучика солнца, дарящего тепло и яркость в его ранее серых буднях, еще не видел, поскольку нидерландец не привык показывать все что его гложет на всеобщее обозрение. Любой человек может сказать, что вообще-то «Эй, Ферстаппен всегда такой. Необщительный, злой, псих одним словом» и именно в такой момент Леклер просто готов прописать кулаком в табло тому, кто так скажет, потому что сам знает правду. Репортеры, да и режиссёры в документалках по типу «Drive to survive» всегда готовы накинуть дерьма драмы на вентилятор и их излюбленным мальчиком для битья становится Макс. Макс, которого вечно выставляют главной сволочью на этой планете. Макс, который является самым главным злодеем во всех историях разных пилотов.              Но Леклер не согласен накорню. Потому что Макс тот, кто по возвращению домой может поздно ночью встать за плиту и начать готовить что-то, чтоб просто на ночь глядя порадовать обнимающего его со спины Шарля, пока питомцы крутятся под ногами либо ползают по столешнице, желая получить хоть каплю ласки после долгого отсутствия. Макс тот, кто в одной из ставших им семейной бухт выносил его на руках, а после перекидывал через плечо, пока Шарль хохотал как ребёнок. Макс тот, кто утаскивал его, Леклера, в спальню, укрывая теплым пледом и включая фильм или читая в слух что-то из их общей библиотеки, когда сам монегаск был не в самом лучшем моральном состоянии. Макс, который пару раз тайком от прессы умудрялся организовать ужин в кругу семьи Ферстаппен и, честно, Шарль просто в шоке от того, что он смог сдержаться и не разрыдаться прямо там, повиснув на шее Макса. Макс, который сразу затихал, как только Леклер садился за рояль в их гостиной или за фортепьяно в доме Леклеров на какой-нибудь семейной встрече, и просто прикрывал глаза, наслаждаясь тем, как его любовь играет.              Макс — светлейший человек, которого Леклер встречал в своей жизни и иногда казалось, что Шарль его не заслуживает. Потому что понимает, что сам не может дать того, что даёт Макс.              Как и сегодня.              А Макс устал. Просто устал, физически и морально, благо первая половина сезона прошла и наконец-то со следующей недели наступит перерыв. Сильверстоун был сложен, как никогда, особенно с теми проблемами, что напали на Red Bull еще с прошлого сезона. Машина была бешеной от слова совсем, будто дикий бык, в которого во время корриды воткнули несколько копий и для большего эффекта мотали красной тряпкой перед глазами, но даже так Ферстаппен смог удержать болид и привезти его на почетное второе, пока Шарль на, кажется, молитве от самого Папы Римского довез Ferrari до первого места. Красивая борьба под несильный дождь, ничего не скажешь, зато за ними была настоящая лютая разборка между Mercedes и McLaren, в которой оранжевые вышли победителями — Норрис третий, Пиастри четвертый из-за неудачно выбранной стратегии на мостике, малыш Антонелли пятый, а Рассел из-за заминки на пит-стопе был седьмым, пропуская вперед тихо крадущегося за спиной Хэмилтона. Макс давно не видел столько искреннего счастья в глазах монегаска по случаю победы и нидерландец со всех сил старался отпечатать этот момент на обратной стороне век. В собственном самолёте, закончив со всеми делами на сегодня буквально через час, после окончания Гран-При, подхватывая Леклера за шкирку и плевав на то, в чем могут их заподозрить фанаты, Макс утащил Шарля в сторону спальной зоны в самом хвосте и задремал на нем, пока длинные тонкие пальцы перебирали короткие светлые волосы. Макс хотел домой и Леклер это чувствовал всеми фибрами души, а потому позволил Ферстаппену увести себя за собой.              Макс наивно полагал, что по прилету обратно в Монако и по прибытию в квартиру, где счастливые сытые питомцы, оставленные под присмотр Лоренцо и его ныне жены, Шарлотты, виляли хвостиками и довольно потерались об ноги, ему станет легче. Но нет. У него просто села батарейка. На все. На взаимодействие с людьми, на желание играть как в паддл, так и в симрейсинг… Просто закончился. В один момент просто перещелкнуло выключатель в голове и все. Нет, он не перегорел, он просто устал. ФИА с их личными заёбами, капающими на мозг, проблемы в самом Red Bull, как в команде, так и в машине, отец, что вновь начал зудить, как заноза в заднице… Просто Макс хочет тишины, покоя и Леклера, сидящего рядом с ним под боком. Ну, можно еще кошек и Лео, как приятное дополнение. Все.              Леклер смотрел на такого своего Макса почти двое суток и не знал, что ему делать.       Шарль посмотрел на потолок, вспоминая то, как обычно Макс пытался того задобрить во время его плохого настроения: закручивал монегаска в плед, подаренный Вик, милейшей и добрейшей сестрой Макса, подхватывал под колени и туловище и утаскивал в сторону кровати, на которой до этого обычно дремали кошкодети Ферстаппена (теперь еще и Леклера), а маленький Лео, когда понимал что у одного из «родителей» настроение откровенно говоря скверное и играть с ним никто не будет, уходил в свою лежанку под роялем. Точнее, пытался уйти — Макс, оставляя своего Шарля на попечении кошек уходил за собакой и возвращался с ним, сидящим на руках, обратно. К сожалению, подобное с Максом не прокатит — тому легче забиться в угол, поджав колени к груди, и безмолвно сверлить перед собой то, за что зацепится взгляд… Леклера настигло озарение, только луча падающего света не хватало.              — Точно, — прошептал Шарль и быстро направился в сторону гардероба. Накинув на себя толстовку и взяв в руку еще одну он глянул на часы:       — Успеть бы.              — Макс, — заходя в спальню тихо позвал Леклер, — mon soleil, ты не спишь?              — Нет, — нидерландец в почти кромешной темноте сидел на полу поджав ноги к груди, спиной прижимаясь к деревянному каркасу кровати.              — Mon soleil, пойдем. Хочу показать тебе кое-что, — Шарль присел на корточки перед Максом, чтобы быть на одном уровне зрения. — Или, если ты против, то…              — Пойдем, — Макс не дал договорить, довольно резко перебивая но почти сразу осёкся. — Извини.              — Non, все хорошо, — монегаск положил ладонь на щёку Макса и провёл по ней большим пальцем. — Только накинь вот это, — Леклер перекинул толстовку. — Там может быть холодно.              Большая проблема Макса заключается в том, что в редкие подобные моменты он становится слишком молчаливым и закрытым. По сравнению с ним, Шарлем, вечно капризным ребенком, как он не стесняясь себя называл только в присутствии матери и нидерландца, Макс всегда был и зачастую остается ощетинившимся ежом, погруженным в свои мысли. Прокручивает их в голове по сто пятьсот раз, еще сильнее загоняя себя в расстройство, а Шарль и не знает, что ему с этим делать. Шарль готов признать, что привык больше получать, нежели отдавать, а потому в подобном полный профан, а спросить, что ему следует делать дальше не у кого. А потому, немного покопавшись в памяти и попытавшись сопоставить то, что Макс предпочитает, с тем, что он может сделать и прийдя к определенному умозаключению, Леклер подхватил с крючка ключи от своей Ferrari, дождался пока Макс влезет в кроссовки и накинет на себя толстовку, после невесомо обхватил запястье нидерланца и вывел его на лестничную клетку, а позже и вовсе, почти в слепую, довел до машины.              — Сегодня ты моя пассажирская принцесса, — пристегнувшись Шарль глянул на Макса.              — Куда мы?              — Увидишь. Нам двадцать минут ехать примерно, но тебе понравится. Должно понравится.              

***

             Высоко-высоко над бескрайним, переливающимся морем, на крутом, обрывистом утёсе, где воздух кристально-прозрачен и вязко-густ одновременно, возвышается эта древняя, величавая площадка — массивная, высеченная из грубого камня, вытертая неистовыми ветрами, но несокрушимая, как сама вечность. Под ногами — шершавые, неровные плиты, уложенные ещё гордыми римлянами, те самые, что помнят тяжёлую, мерную поступь закалённых легионеров и глухой, усталый шёпот их латинских речей. А внизу, в ослепительной, бездонной синеве, раскинулось Монако — крошечное, словно забытая на скатерти мира жемчужина, княжество, с его ослепительно-белыми, слепящими домами, жмущимися к серым, суровым скалам, и роскошными, сверкающими яхтами, которые кажутся с этой головокружительной высоты неподвижными, будто пришпиленными к зеркальной глади воды.              Море — оно здесь не просто море, а живое, дышащее, капризное существо, то ласково-нежное, то грозно-ревущее, вечно меняющее свои бесчисленные оттенки — от нежно-бирюзового до грозно-свинцового, покорное лишь прихотливой воле высокого, безмятежного неба. И кажется, будто это не волны бьются о чёрные, закалённые скалы, а сама земля вздыхает, медленно, глубоко, покорная какому-то древнему, непостижимому ритму, известному лишь вечности.              А дальше — горы. Они стоят, как исполинские, нерушимые стражи, покрытые скудной, выжженной южной зеленью, и уходят вдаль, тая в зыбкой, молочной дымке, где уже не различишь, где кончается твёрдая земля и начинается бескрайнее, безоблачное небо. И над всем этим — солнце, палящее, немилосердное, заливающее яростным светом каждый шероховатый камень, каждую глубокую трещину в серой скале, каждую одинокую, корявую маслину, что цепляется упрямыми корнями за скудную, каменистую почву.              Люди здесь — редкие, мимолётные, словно тени. Одни приходят, чтобы бросить беглый, рассеянный взгляд и тут же исчезнуть, другие задерживаются, но и те, и другие кажутся мелкими, суетливыми, почти незначительными перед величавым, невозмутимым спокойствием этих древних мест. И кажется, что время здесь течёт иначе — лениво, неторопливо, как та длинная, сизая тень от облака, что медленно, неспешно ползёт по изрытому склону, не замечая ничьей спешки, ничьей тревоги.              На скалистом уступе, подальше от людей, сидели два парня, известные не только на улицах Монте-Карло. Тихо, не говоря ни слова, они завораженно смотрели вниз на то, как потихоньку загораются фонари на узких улочках и свет в окнах жилых домов. Где-то в более тусовочном районе клубы пестрили яркими неоновыми вывесками, завлекая посетителей всех мастей и достатка.              — Когда Жуль был жив, а я был не в себе, особенно после неудачных заездов в картинге, тот часто притаскивал меня сюда, чтобы проветрить мозги, — прервал долгое молчание, перебиваемое стрекотанием сверчков и цикад, Леклер. — Когда его не стало я долго не приходил сюда, а стоило скончаться еще и отцу… В целом, я не знал куда мне деться, дома было в невмоготу, вот и приходил сидеть здесь до позднего вечера, пока не становилось слишком поздно, — Шарль грустно усмехнулся. — Закат здесь просто фантастический, к тому же, я не знаю как мне тебя развеять. Честно, голову сломал, а видеть тебя настолько убитым не выдерживает мое сердце.              Макс, не проронив ни слова, повернул голову и склонил ее на бок. Шарль же подтянул колено к груди, обхватывая щикололку рукой, а другую оставляя свисать с самого края.              — Mia vita, я не умею как-то нормально заботиться — думаю, что ты заметил. Раньше, когда я встречался с девушками, им не нужно было внимание, ласка. В основном их волновали только предложенные рекламные контракты да стоимость очередной безделушки, чтобы этим можно было поделиться в соцсетях на зависть другим людям. И, ко всему прочему, мне жаль, что многие даже не представляют насколько ты прекрасен, mon soleil, — положив голову на колено Леклер откровенно любовался нидерландцем, желая зафиксировать в своей голове то, как он выглядит в закатных лучах солнца. Как светятся его глубокие голубые глаза.               — Как я мечтаю, чтобы люди разглядели в тебе то, что каждый день вижу я, mon amor.              Макс молча слушал, поглядывая на Шарля и периферическим зрением ловя закат. Пальцы его медленно тянутся к руке монегаска, осторожно, будто проверяя, можно ли. Затем — легкое прикосновение, и вот их пальцы уже переплетаются, тепло кожи передается без слов.              Этот жест красноречивее любых фраз, но Шарль, усмехаясь, все равно спрашивает:              — Ты слышал хоть слово из того, что я сказал?              — Нет, — Макс лукаво, словно кошка, подмигивает ярко блестящими глазами. — Но продолжай. Мне нравится твой голос, Чарли.              Они сидят на остывающей в вечернем воздухе скале, ноги слегка свешены вниз, а перед ними раскинулось Монте-Карло — уже цветущий вечерними огнями, но уже догорающий в золоте заката. Небо пылает алыми и лиловыми оттенками, отражаясь в зеркальной глади Средиземного моря. Воздух наполнен легким соленым бризом и ароматом сосен, растущих на склонах.              День пустил на смену темное покрывало ночи, оставляя их двоих в мягких теплых сумерках, где уже не важно, кто что сказал — важно только, что их руки теперь сплетены, а невзгоды отодвинуты на второй план.