Охотник за светом

      Сяо Чжань       Он сидел, подперев щеку ладонью, и пальцем бессмысленно щёлкал по планшету. На экране уже пару часов была открыта черновая верстка свежего выпуска ежемесячной университетской газеты. Сяо Чжань раз за разом менял шрифт заголовка, но манипуляции не давали, ровным счетом, ничего. Заголовок: «10 самых загадочных студентов кампуса» продолжал смотреть на Сяо Чжаня с язвительной насмешкой, сообщая, что журналист из него получился херовый и добиться чего-нибудь стоящего у него не получится никогда.       Справедливости ради надо сказать, что загадки девятерых «загадочных» уже были разгаданы, интервью с ними сверстаны и готовы к печати. Они получились живыми и интересными, их одобрил и ректор Чжан, и редактор университетской газеты, но… Сяо Чжань запнулся о человека, ради которого сам все это и затеял, в надежде прикоснуться к мечте; о человека, первым стоящим в этом «загадочном» списке; о человека, из-за которого он потерял покой.       Сяо Чжань шумно выдохнул, потер руками виски и отхлебнул из термоса уже давно остывший кофе. Первым, а теперь и единственным, в списке был Ван Ибо. И лишь одна мысль о нём заставляла сердце стучать сильнее, а внутри что-то плавилось и дрожало. Плавилось ещё с октября, с того странного зачета по философии, когда они остались вдвоем в пустой аудитории вместе с вечно раздраженным профессором Лю. Тогда у Сяо Чжаня в голове было пусто — не от незнания, а от того, что вчера они всю ночь с Цзиньи пели в караоке, совершенно забыв и про зачет, и про философию, будь с нею мир. У Цзиньи случилась проблема века, поэтому она нуждалась в утешении, в обнимашках, в бутылке вина и полном принятии…       Конечно же всё это Сяо Чжань не мог ей не дать, а к философии подход у него был поистине журналистский — чего-нибудь наболтаю, да и дело с концом.       Он застрял на первом же тезисе, мысли в голове почему-то не хотели упорядочиваться, а глаза не хотели смотреть в листок с заданиями — им гораздо приятнее было смотреть на Ван Ибо — студента-загадку, студента-затворника, того, «чьё имя нельзя произносить вслух…». А тот самый Ван Ибо взял, и спас, сдвинув к нему свою тетрадь, где коротко и чётко были расставлены логические опоры ответа.       В голове Сяо Чжаня мгновенно прояснилось…, а Ван Ибо, сухо и уверенно сдав свою тему профессору Лю, просто ушел, не удостоив его даже взглядом.       В тот момент Сяо Чжань, наверное, впервые серьёзно запнулся о кого-то, остановился взглядом и понял, что больше невозможно дышать… Но Ван Ибо был самым последним человеком в кампусе, в которого был бы смысл влюбиться! О его ледяном, уничижающем равнодушии по кампусу ходили легенды, но тронутое неожиданной помощью сердце Сяо Чжаня помнило лишь испепеляющий, горящий взгляд, широкую ладонь, помнило запах — Ван Ибо пах лесом, только что умытым дождем, и совсем немного дымом костра.       В тот же день Сяо Чжань собрал о нем всю возможную информацию и узнал, что Ван Ибо не местный, учится на мехмате, стоит на третьем месте в рейтинге, что его хобби —экстремальная фотография, а ещё… что он совершенно, абсолютно, фантастически нелюдим…       Фотографии Ван Ибо появлялись в университетских чатах как редкие кометы — кадры замершей перед добычей лисицы, утренних облаков над хребтами, одинокого журавля в покрытом слоистыми туманами поле. Их публиковали в «National Earth», «YouthView», даже однажды мелькали в «CCTV Nature».       В придачу ко всему он был красив, как потерявший стыд ангел и, конечно, в него была влюблена половина кампуса. Но он сам не обращал внимания ни на кого. Он будто жил в другом измерении: не смотрел на людей — смотрел сквозь них, не улыбался, не здоровался — просто шёл по коридору, как по одному ему видимой, пустынной дороге, способной привести из тьмы к свету…       Сяо Чжань отодвинулся в кресле и вздохнул.       — Да пошлёт он меня, и всё…       — Кто кого пошлёт?       Дверь резко распахнулась и Сяо Чжань уперся взглядом в Чжан Цзиньи. С улыбкой, в которой язвы было больше, чем, собственно, улыбки, она стояла на пороге офиса университетской газеты и с заинтересованностью воробья, разглядывающего мельтешащую в земле козявку, смотрела на Сяо Чжаня, словно бы примериваясь, стоит ли ей заходить во внутрь. Красивая, талантливая, яркая, она, несомненно, являлась еще одной университетской звездой и они с Сяо Чжанем, в глазах всего кампуса, давно уже были самой красивой, самой звездной парой.       Решившись, Чжан Цзиньи стремительно зашла в комнату и уселась на стоящий напротив стул.       — Не шпионь? — буркнул Сяо Чжань.       — Не могу, ты так драматично мучаешься. О, он пошлёт меня…, — передразнила она, театрально хватаясь за сердце. — Все никак не решишься?       Сяо Чжань ничего не ответил и только уныло вздохнул. Порывшись в шоппере с лейблом театрального факультета Чжан Цзиньи выудила из него стопку распечатанных фотографий и ловкими пальцами веером разложила их на столе.       — Вот, новые! — возвестила она бодро, губы растянулись в улыбке, опять язвительной — Сяо Чжань привык.       — Айя, И-мэй, ты язва! Мучаешь меня, бедного! Вообще не жалеешь… — Сяо Чжань сделал несчастное лицо и посмотрел на неё. Потом — на экран своего планшета. А потом, со вздохом, перевел взгляд на фотографии, лежащие перед ним.       Ван Ибо был или чертовски талантлив, или невероятно удачлив, а скорее и то и другое, потому что от его работ невозможно было оторвать глаз: цветущее лотосовое озеро в размытой акварели заката, утренний туман над ущельем, силуэт летящей птицы на фоне темного грозового неба. Каждый его снимок был живой, он переносил и в место, и во время, умудряясь тонко передать атмосферу, застывшую на нём. Каждый его снимок имел температуру, вкус и запах, каждый его снимок — дышал. Иногда казалось, что ещё чуть-чуть, и лица коснется холодный ветер или пыльный жар знойного дня, аромат цветов опьянит, а шелк их лепестков щекоткой скользнет по коже.       Как ему это удавалось — никто из студентов не знал. Как не знал и ничего о нём, ведь дружбы тот ни с кем не водил, приходил-уходил, сидел на лекциях, иногда гонял мяч на баскетбольной площадке, иногда до ночи просиживал в библиотеке…       И всё!       А ещё он частенько пропадал. Самое большое — на неделю, а обычно дня на три, а потом в университетском чате появлялись его фотографии. Руководство смотрело на его частые пропуски сквозь пальцы — студент Ван своими работами, появляющимися в СМИ, делал университету хорошую рекламу, а с успеваемостью у него никогда не возникало проблем.       Зачем-то царапая ногтями внутреннюю поверхность столешницы Сяо Чжань переводил взгляд с фото на фото, которые специально для него не поленилась распечатать И-мэй. На одной из них застыл человек — в куртке с капюшоном, в надвинутой на самый лоб бейсболке, с большим рюкзаком за спиной… Человек стоял вполоборота и смотрел вдаль — на горные склоны, вдалеке раскинувшиеся перед ним. Казалось, он хотел обнять целый мир — почему-то это было понятно и из атмосферы самого кадра, и по позе, в которой застыл человек. Не было видно лица — лишь широкие плечи в развороте, да длинная крепкая шея с крутым выступом кадыка. Сказать, кого поймала камера, было непросто, но Сяо Чжань видел, чувствовал — обнять необъятное хотел сам Ван Ибо. Человек, по которому Сяо Чжань сходил с ума и которого отчаянно, до дрожи, боялся. Что-то защемило внутри, как будто эта фотография нашла его слабое место, кольнула в незащищенную грудь.       — Ну… Чжань-Чжань. Что скажешь? — вывела из оцепенения Цзиньи.       — Охрененно, как всегда…, — беря в руки фотографию со смотрящим на горы человеком уныло протянул Сяо Чжань.       — Я… не понимаю, — Цзиньи достала из шоппера бутылку с персиковым чаем и со стуком поставила её на стол. — Ты же вообще не такой: ты — смелый, ты — искрящийся, ты — бурлящий! Так почему, когда речь заходит о нём, ты становишься похож на испуганного кролика? Нет..., я конечно понимаю, у тебя любовь и все такое… Ты боишься к нему подойти, у тебя трясутся коленки, а по губе стекает слюна…       — Фу, мэй-мэй! — сморщился Сяо Чжань, отвинчивая крышечку и делая большой глоток. — Как ты можешь быть такой мерзкой?       — Так и могу… Просто поражаюсь твоему безволию! Ладно — признаться ты боишься, хоть прекрасно и знаешь, что никто никогда с девушкой твою большую и чистую любовь не замечал…       — С девушкой? — перебил её Сяо Чжань, нервно сминая в руке листок с каким-то текстовым наброском. — Он всё время один. Это ни о чем не говорит…       — Не перебивай и не оправдывай себя, — взвилась Цзиньи. — Сейчас речь идет о работе! А ты журналист, причем хороший журналист, а ведёшь себя — как тряпка. Тебе нужно сделать этот материал, сроки поджимают, ты взял интервью уже у девяти чудиков нашего кампуса — остался один! Неужели тебе не интересно узнать, что скрыто за этой холодной маской? Ведь должна же быть какая-то причина, почему он такой?       — Я…, — Сяо Чжань хотел что-то ответить, но только закусил губу и разочарованно покачал головой.       — Ты… Пойдешь сейчас на баскетбольную площадку, потому как твой Ван Ибо сейчас именно там, — по крайней мере был там, пока я шла сюда, — и договоришься с ним об интервью! — припечатала Цзиньи, выхватывая хрусткий шарик бумаги из рук Сяо Чжаня и запуская его в мусорную корзину.       — Как? Он не говорит. Не улыбается. Он… — Сяо Чжань замялся, и опять уставился на фотографию, на которой человек собирался обнять горы. — Он не для интервью. Он другой.       Цзиньи приблизилась, склонившись над столом, как будто собиралась открыть страшную тайну и тонким пальцем надавила ему на грудь.       — А что, если он твой шанс написать самый искренний текст в жизни?       Сяо Чжань ничего не ответил. Он просто еще раз посмотрел на фотографию — на широкие плечи, на крутой изгиб кадыка, на застывшую позу; представил глубокий нечитаемый взгляд, смотрящий куда-то сквозь…       Его шанс… Звучало чертовски страшно. Но И-мэй права, упустить его было просто глупо…       Как бы ни было страшно, но статью писать было надо, поэтому на площадку, где по предположениям И-мэй должен быть Ван Ибо, Сяо Чжань всё же пошёл, всю дорогу пытаясь придумать, как лучше начать диалог.       «Привет. Ты можешь уделить мне минутку?»       Гениально, осталось только надеть на себя цветную жилетку с рекламой ресторанчика хого и начать флаеры раздавать.       «Эй, я не помешаю, если спрошу у тебя пару слов?»       Угу, конечно. Такой тон точно не вызовет доверие. В лучшем случае — жалость.       А может — официально? Серьёзно, по делу:       «Ван Ибо, я пишу статью о самых загадочных студентах, и ты — первый в списке. Прошу, дай интервью».       Да, блестяще. Особенно «прошу». Сразу, так сказать, расставить точки над «i», и дать человеку понять, кто тут отчаянный фанат, а кто — звезда сцены.       Небо, ну и бред. Катастрофа!       Никто в здравом уме не станет слушать такую ахинею. Особенно он.       Сяо Чжань сморщился, жалея, что не прихватил с собой табличку: «Извините, я просто мимо проходил», потому что в присутствии Ван Ибо у него начисто отключались базовые функции: речь, логика, критическое мышление — всё это куда-то исчезало, обжигало позвоночник, скручивалось в районе поясницы, а потом тугим комом дёргалось в пах. Даже мозг как будто понимал: опасность рядом — необходимо срочно стимулировать отказ системы.       А Ван Ибо, как всегда, посмотрит сквозь: темно, нечитаемо, равнодушно. Будто в Сяо Чжане нет ничего, на чём бы стоило хоть на секундочку задержать взгляд, а потом развернется и быстро пойдет прочь, будто сбегая.       Он остановился у входа, прислонился к металлическому столбу ограды и бросил взгляд на площадку.       Там был только один человек.       Опять один.       Его человек.       Сяо Чжань понимал это каким-то шестым чувством — тем самым, которое не требует ни логики, ни доказательств. Сколько раз он вот так наблюдал за Ван Ибо: тайком, из-за угла, как вор, который сам боится своих желаний.       Тайком…, отчаянно надеясь, что тот заметит, поймет, и может быть, сам сделает шаг навстречу. И вот ведь странность — когда Ван Ибо по какой-то причине оказывался рядом, Сяо Чжань начинал мгновенно, отчаянно флиртовать с Чжан Цзиньи (если она была поблизости), или с кем-то из других девчонок, чьи имена он даже не запоминал. Он будто пытался спрятать свой интерес — не столько от других, сколько от самого Ван Ибо.       Он боялся: если Ван Ибо узнает о чувствах, которые к нему испытывает Сяо Чжань, если догадается… то даже подобие дружбы будет невозможно.       Почему я вообще иду на это? Ведь пока я могу хотя бы мечтать… Ах да. Я не тряпка. Я журналист. Профессионал. Сейчас я подойду, открою рот и тут же выдам себя с головой. Он всё поймет. Всё. И тогда холодное равнодушие сменится… горячим презрением.       Сяо Чжань поднялся по пыльным ступеням трибун и сел на самый верхний ряд, стараясь стать незаметным. И стал наблюдать, и опять не ради интервью, не ради статьи, а чтобы просто побыть рядом, на безопасном для себя расстоянии, на том, с которого невозможно считать его чувств.       Ван Ибо стоял почти по центру, в серой майке и тёмных тренировочных шортах и бросал мяч: один, второй, третий. Каждый раз — точно в кольцо. Мяч скользил по дуге, шуршал в сетке и плотно ударялся о покрытие площадки, снова и снова возвращаясь в сильные ладони. Ван Ибо несколько секунд примеривался, будто хищник ждал свою добычу, а почуяв, стремительно рвался вперед, подпрыгивал и мяч опять скатывался в сетку. И всё повторялось снова. И снова. И снова…       Так легко, плавно, красиво. Это нельзя было назвать тренировкой. Ван Ибо как будто танцевал под музыку, которую слышал лишь он. Двигался так, что Сяо Чжань не мог оторвать от него завороженного взгляда. Но в этих движениях не было ни радости, ни азарта. Не было ни удовлетворения, ни скуки. Просто… бесконечная механика.       Сяо Чжань поёжился. В этой идеальной картинке было что-то пугающее — как будто тот, кто раз за разом забивает в пустое кольцо, делает это ни ради победы, а для того, чтобы заглушить звенящую внутри пустоту.        Робот. Он и правда, как робот. Безэмоциональный, идеальный, пугающий. Тот, кому другой человек будет только мешать. Зачем бросать мяч снова и снова, если он каждый раз по одной траектории летит точно в цель? Глупость! Какой в этом смысл?       Сяо Чжань обхватил колени и замер. Ван Ибо не смотрел по сторонам, и Сяо Чжаня, конечно, не замечал тоже. Казалось для него вообще ничего не существовало — только кольцо, мяч, замах, прыжок, короткое движение кистью. И лицо: каменное, застывшее, словно это было и не лицо человека, а лик древнего божества. Уголки его губ не дёрнулись ни разу. Ни при попадании, ни при отскоке.       Он не для людей, не для разговоров. Не для меня…       И вдруг произошло странное: Ван Ибо резко развернулся и уставился прямо на Сяо Чжаня… Это был выстрел. Молния. Падение метеорита. А может, и правда — падение. Потому что мяч, только что выпущенный из его рук, вдруг изменил траекторию и полетел прямо на Сяо Чжаня. Резко, точно — так, что ещё секунда, и он рисковал быть сбитым с трибун.       Он только и успел, что судорожно вскочить и поймать мяч в расставленные ладони. Странно. Сяо Чжань был уверен: с такой силой, с которой летел мяч, он либо разрушит трибуну, либо оторвет Сяо Чжаню руки, либо сломает пальцы. Но ничего не произошло. Тот лег аккуратно и мягко — так, как будто руки Сяо Чжаня и были его целью, а Ван Ибо просчитал и рассчитал силу своего броска так, будто хотел чтобы мяч оказался именно кольце его рук.       Сяо Чжань опешил. Он стоял, сжимая его в ладонях, как будто держал не просто предмет, а что-то тёплое, значимое, живое. Да и вообще — от дурацкого мяча расходились по венам вполне осязаемые потоки тепла. Сердце забилось глухо, где-то под ключицами, пульс задрожал на кончиках пальцев.       А Ван Ибо просто стоял внизу и смотрел. Прямо на Сяо Чжаня. Без выражения. Без намека на извинения или интерес. Как будто он тут совсем ни при чем… и мяч свалился на Сяо Чжаня с неба.       Сяо Чжань почувствовал, как ноги у него немного подгибаются и дрожат. Не от страха. Он просто не знал, что делать теперь. Кинуть мяч обратно? Так вряд ли у Сяо Чжаня получится столь точный бросок. Подойти? Сказать:       «Эй, ты бросил в меня снайперский снаряд. Спасибо, что не убил?»       Блестяще! Именно так и надо начинать общение с человеком, при одной только мысли о котором жалобно ноет сердце. При одной… А таких мыслей у него целая коллекция. На каждый, так сказать, момент. А вообще он тут для чего-то другого… Ах, да! Интервью…       Он глубоко вздохнул. Один шаг. Второй. Лестница вниз казалась бесконечной. На третьем шаге он чуть не споткнулся. На пятом — понял, что держит мяч слишком крепко, так, что больно рукам.       Когда между ними оставалось не больше двух метров Сяо Чжань, наконец, поднял на Ван Ибо короткий, настороженный взгляд. Тот был выше, чем казалось, таким же высоким как и сам Сяо Чжань, ну, возможно, на пару сантиметров ниже. Худой, собранный, сильный. С какой-то невероятной внутренней тишиной. А глаза — сквозь: ни злости, ни любопытства.       Ничего.       Темные, глубокие, опасные.       Как вода в стоячем озере: на поверхности спокойна, но внутри прячется монстр.       — Это… твой, — сказал Сяо Чжань и протянул мяч. Голос прозвучал тише, чем он хотел. Слишком мягко, почти извиняюще.       Ван Ибо не пошевелился. Сяо Чжань зажмурился, решив, что тот просто игнорирует его.       Конечно, а что еще он ожидал?       Но когда открыл глаза — Ван Ибо стоял уже совсем рядом. Так близко, что Сяо Чжань чувствовал тепло, идущее от его разгоряченного тренировкой тела, едва слышный аромат какого-то парфюма переплетался с легким флером пота и от этого сочетания Сяо Чжаню почему-то хотелось взлететь. И казалось, воздух между ними заискрился, электризовался, сжался, до звенящей, натянутой струны.        Ван Ибо плавно протянул руки и аккуратно взял мяч. Его пальцы на мгновение скользнули по пальцам Сяо Чжаня. И от этого касания вспыхнула кожа. Это касание было как вспышка. Как ожог.       Сяо Чжань отдёрнул руку быстрее, чем стоило. И тут же проклял себя.       Ван Ибо сглотнул. Сухо, почти болезненно. Не сказал ни слова. Лишь сделал шаг назад. Прежде чем отвернуться, он задержал взгляд. На полсекунды… Или на целую вечность… И Сяо Чжань мог бы поклясться, что сейчас это был не тот взгляд, какими Ван Ибо одаривал его раньше. Не сквозь. Не мимо. Прямо — в него. Словно Ван Ибо хотел что-то сказать.       Но секунда закончилась. Секунда — всё же не вечность. Ван Ибо резко развернулся и пошёл прочь — быстрым, скупым, почти злым шагом. Уходил, оставляя после себя ощущение чего-то невысказанного, странного, большого.       И теперь уже Сяо Чжань имел все шансы остаться на площадке один, а у него, как говорится, ни мяча, ни ракетки. Оставаться одному сейчас было невыносимо. Хотелось ещё хотя бы на миг продлить этот странный безмолвный диалог, хотелось ещё на секундочку утонуть в черных омутах неразгаданных глаз.       — Ибо! — вдруг тихо позвал Сяо Чжань. И тот каким-то чудом услышал, насторожился, замер.       Сяо Чжань и сам не понял, как это произошло, как он решился на это. Имя привычно сорвалось с губ, полетело в быстро удаляющуюся широкую спину, обвилось вокруг плеч, скользнуло по шее, исчезло в волосах.       Сколько раз он шептал это имя в подушку.       Сколько раз просыпался, ощущая его на губах.       Сколько раз хрипло выстанывал, ворочаясь в постели, когда одна рука судорожно дёргала член, а пальцы второй проскальзывали внутрь, раздвигая мокрый, дрожащий вход… И как этих пальцев было мало. И как он звал. И казалось, что дозовись — и станет легче… И возможно, только и нужно, что выкрикнуть это имя, позвать…       — Ибо! Не уходи. Мне нужно…       Сяо Чжань не договорил. Ван Ибо медленно обернулся. Его брови вопросительно взлетели вверх — с настороженным вопросом, но с лица словно слетела маска — оно осталось напряжённым, но уже живым. А губы тронула почти нечитаемая тень улыбки. Лишь тень — но Сяо Чжань мог бы поклясться, что ему не померещилось и что намёк на улыбку все-таки дрогнул на губах.       — Я… хочу узнать, какой ты… Мы могли бы…       Слова отказывались сбираться в предложения. Они не хотели слушаться, они совсем не хотели дружить с мозгом, да и мозг-то расплавился под темным, пристальным взглядом и куда-то стек. В пах. И стучал там начинающим набирать обороты мотором. И если бы губы продолжили: «мы могли бы… переспать», — Сяо Чжань вообще бы не удивился.       — Могли бы…, — то ли с вопросом, то ли с утверждением выдохнул Ван Ибо. Сяо Чжань не мог считывать таких тонких нюансов — он утонул в бархатной мягкости голоса. В него хотелось завернуться, как в мягкий, теплый плед. Ван Ибо говорил так редко, что Сяо Чжань, наверное, даже не мог бы вспомнить, а слышал ли он вообще когда-нибудь, как он говорит.       — У меня… газета. Проект. Десять самых загадочных студентов кампуса. Ты на первом месте. Ну, как самый нелюдимый, самый загадочный из всех. А ещё и знаменитый фотограф…       Сяо Чжань и сам понимал, что несет какой-то отталкивающий бред, но его вспыхивающий бенгальскими огнями мозг сейчас не мог генерировать хоть что-то лучше.       — Твои фотографии… Особенно тень взлетающей птицы, да и журавль. Да они… все, все прекрасны, — Сяо Чжань уже понял, что бороться с силой пурги, которую выдает его рот, он не в силах, и просто поплыл по течению, понимая, что хуже уже быть вряд ли может. — А лиса, замершая перед прыжком! А ледяная пещера! Ведь ты же гений фотографии. Вот бы в нашу газету…       — Я рад, — раздалось низко, прямо у самого уха. Бархатный тембр, теплое дыхание — всё это почти осязаемо касалось кожи, — что лао Сяо настолько увлечен мои творчеством. Даже надеяться на это не смел.       «Лао Сяо!», сказанное этим голосом, не просто ласкало слух — оно как будто вплавлялось в шею, пряталось под ключицами, мягкой лапой ложилось на грудь. И хотелось зажмуриться, всхлипнуть, вцепиться в собственные бедра — лишь бы не утонуть в этом слишком интимном, слишком теплом, непрошенном ощущении.       Сяо Чжань почувствовал как под лопатками взвились мурашки, будто кто-то коснулся спины горячими пальцами — и повёл, повёл вниз… по позвоночнику, к пояснице, к копчику. А оттуда всё ниже, всё глубже, всё горячей. Сяо Чжань судорожно зажмурился и помотал головой — он ничего не мог поделать со своим телом, внизу стало горячо и предательски тесно… Хотелось встать на колени, или толкнуть на колени Ван Ибо, и прямо здесь, на пустынной площадке, едва прикрытой ещё несмелой зеленью кустов, сделать что-то, чтобы снять этот мучительный жар.       А Ван Ибо стоял и смотрел, абсолютно спокойно, но уголок рта дернулся и побежал вверх. И невозможно было разобрать, что сейчас испытывает сам Ван Ибо: надсмехается, издевается, удивляется, или он… действительно рад?       Фотографии. Газета. Интервью…       Сяо Чжань кое как смог вытащить себя из этого безумия, усилием воли сосредотачиваясь на интервью, на том, ради чего он сюда и пришёл. Все-таки он был журналистом и узнать, что же скрывает Ван Ибо хотелось так, что кололо в висках.       — Интервью, — встряхнувшись, выпалил он. — Дай мне интервью.       — Нет, — глядя прямо в глаза отрезал Ван Ибо.       Вот и всё. Нет. И этим было всё сказано. Нет — это нет, за этим не может идти ничего…       — Нет…? — зачем-то переспросили губы.       — Нет. Я не даю интервью. Я… не очень-то хороший собеседник.       И вдруг лицо Ван Ибо неуловимо поменялось. Сейчас в нем не было не то что бы ледяного безразличия, оно вдруг стало настолько милым, что Ван Ибо стал похож на щенка, того самого, который ждет ласки, но не уверен, имеет ли право.       Сяо Чжань замер. Скорее всего, у него начались зрительные галлюцинации, потому что вот же оно, перед ним: лицо Ван Ибо — самое прекрасное, но и самое холодное из всех, что он когда-либо видел.       — Но…, если нужен материал, — почти без эмоций произнес Ван Ибо, но от Сяо Чжаня не укрылось, как его крепкие длинные пальцы до побелевших костяшек сжали мяч, — ты можешь поехать со мной. Завтра, в пять утра, я буду ждать тебя у подъезда.       — У подъезда? — судорожно сглотнув прошептал Сяо Чжань, чувствуя, что воздух стал настолько тягучим, что его невозможно стало нормально вдохнуть. — У… какого подъезда? Ведь ты не знаешь, где я живу.       — Я знаю, где ты живешь, — выдохнул Ван Ибо почти неслышно и, резко развернувшись, быстро пошел в сторону выхода.       — Стой, Ибо! — Сяо Чжань побежал бы за ним, если мог. Но он не мог — ноги отчего-то приросли к покрытию площадки. — А куда мы едем? Насколько? Что мне нужно взять?       — Ничего не нужно. Я всё возьму сам, — голос отозвался уже откуда-то сбоку и растворился за набирающей зелень оградой кустов.       Ван Ибо       Ван Ибо заглушил двигатель и опустил стекло. Двор ещё дышал ночной свежестью, обволакивал сонной тишиной. Слева, в небольшой хозяйственной будке, перебирал инструменты только что вышедший на смену дворник — его метла зашуршала по асфальту, вплетая в дремотную тишину привычные звуки начинающегося дня.       Люди в этом городе вставали рано даже в выходные. Совсем скоро старики вынесут складные стулья и усядутся под деревьями играть в маджонг, тётушки подхватят в цепкие ладони тележки и поспешат на рынок, детская площадка наполнится детскими голосами, а беседку под старым вязом оккупируют подростки — с гремящей колонкой, бесконечными банками колы и непонятыми пока острыми гранями взросления.       Ван Ибо тоже жил когда-то в похожем дворе — шумном и дружном, где, казалось, каждый знал почти всё о соседе и искренне тревожился о его судьбе.       К сожалению, всё это было совершенно не так…       Через полгода после того, как Ван Ибо снял то видео и случилось то, что случилось — они переехали. Родители видели, как действует на сына двор, где всё это произошло, видели, что их и так нелюдимый, необщительный сын всё больше закрывается от мира… У отца как-раз пошли в гору дела и ютиться в маленькой двухкомнатной квартире уже не было смысла. Новая квартира в престижном районе казалась началом чего-то лучшего, но и там Ван Ибо не мог чувствовать себя счастливым. Простор, тишина, новая мебель — всё казалось неуместным, чужим. Он не мог жить рядом с родителями, продолжая винить не только себя, но и их — за молчание, за трусость, за то, что даже не попытались что-то сделать. За то, что он перестал верить во всемогущество взрослых, за то, как кричал отец, требуя у Ван Ибо то видео, которое, едва получив, удалил.       Исчезла улика, а совсем скоро растворилась, будто её и не было, одна человеческая жизнь.       Ван Ибо взрослел. Постепенно он понял, что родители просто пытались защитить его, не хотели, чтобы имя их сына мелькало в этой некрасивой, трагично закончившейся истории. Да, возможно… Но не оставляла мысль, что попытайся они тогда что-то сделать, как-то вмешаться, придать видео огласке, вместо того чтобы уничтожить следы, Лю Синь не пошла бы на такое, осталась бы жива…       Когда пришло время поступать в университет, Ван Ибо принял решение уехать учиться в другой город. Ему хотелось начать жизнь с чистого листа, выйти за пределы знакомого, бросить себе вызов — учиться, работать, жить одному, без оглядки на мнение родителей, на которое, после того случая, ему было просто плевать. Тогда же, почти перед самым отъездом, родители не вовремя вернулись домой и застали Ван Ибо с Чжан Вээм, с которым он уже около года встречался, а попросту — спал.       Когда за Чжан Вээм закрылась дверь, Ван Ибо спокойно и равнодушно сел напротив родителей, готовый молча выслушивать ругань отца и стенания мамы, но ничего этого не последовало. Это был короткий, почти деловой разговор — без криков, без упреков, без слёз… Мать просто смотрела в сторону, будто боялась встретиться с сыном взглядом, будто даже этот взгляд мог её как-то очернить. Отец лишь сухо спросил: «Ты точно уверен?». Ван Ибо только кивнул. «Но ведь это позор, как я смогу смотреть в глаза своим партнерам? Я уже подыскивал невесту для тебя…».       После этого их и без того не самые тёплые отношения стали натянутыми, как струна. Он знал, что своим присутствием только тяготит родителей, поэтому и решил уехать, чтобы начать новую жизнь не оглядываясь назад.       Учёба давалась легко, поэтому фотографию Ван Ибо не бросил и совсем скоро его работы стали приносить неплохой доход. Это позволяло арендовать квартиру в неплохом кондо рядом с университетом, да и отец, после того как Ван Ибо перестал быть для них вечным укором, денег на сына не жалел. Ван Ибо не отказывался, но и не благодарил. Ему было всё равно.       По-настоящему свободным и счастливым он был только вдали от городов, с их неизменным шумом, смрадом, пылью и грязью. С их ложью, отпечатанной в ДНК каждой улицы, каждого дома, каждой квартиры. Ван Ибо больше не верил, что в городе люди могут быть искренними, честными, смелыми. Но он нашел свою правду: в горах, в лесах, в пещерах — какая разница. Именно там можно было быть честным хотя бы с самим собой…       Подготовиться. Замереть. И начать охоту за светом.       Фотографировать у Ван Ибо получалось всегда. Камера слушалась его, была продолжением руки, даже когда он ещё не знал всех технических секретов, он уже мог почувствовать кадр. Но теперь, когда он нашел свою нишу, нащупал те потаённые моменты между светом и тенью, между секундой и остановкой, фотография стала по-настоящему приносить радость.       Он знал, где прячется свет, как поймать отражение в воде, где ждать затаившегося в охоте зверя. Чувствовал, когда нажать на затвор, чтобы в кадр попало не только изображение, но и ощущение — дыхание момента, шорох и вдох чьего-то присутствия в нём. Его снимки становились не просто красивыми — они были тёплыми и живыми. Будто всю свою страстность, весь свой внутренний огонь, спрятанный за ледяным панцирем, в который он себя заковал, выливались на свет через его работы.       Ван Ибо не нуждался в словах, чтобы говорить. Он говорил фотографией. И когда удавалось поймать именно то выражение, ту искру, тот невидимый нерв — что-то внутри замирало, сжималось, а потом взрывалось светом. Радость была почти телесной, как будто в его венах начинала течь не кровь, а пульсирующий свет.       Он так и надеялся жить без людей, с минимумом взаимодействия, необходимого для учёбы, обходясь редкими, ничего не несущими за собой случайными встречами, где получало разрядку лишь тело. Пока однажды не встретил его…       Это случилось на втором курсе. Взгляд вдруг выловил в шумной, многоголосой, многослойной толпе студентов солнце. Ван Ибо не мог его пропустить… потому что парень — светился! В самом прямом смысле слова — от его улыбки исходило тепло, от его улыбки хотелось забыть все свои беды, переродиться, воспарить, или упасть на самое дно. Всего пара секунд… Но результат!       Конечно, он тут же достал телефон и сделал несколько снимков…       А потом полгода тихо страдал. Он бы и через год не решился — разрушать свою стену, выстроенный и выверенный мир Ван Ибо не собирался. Боязнь завязнуть, обмануться, снова почувствовать боль, которую он не в силах будет контролировать, — Ван Ибо больше не хотел. Но наши решения не всегда учитываются миром и однажды их свел случай в лице профессора Лю, который и послужил для Ван Ибо почти христианским ангелом, возвестившим о конце света, потому что после того зачета, после той аудитории, где они сидели вдвоем и дышали одним воздухом, после того тепла, от которого у Ван Ибо дыбом поднимались волоски на руках — света в мире больше не осталось. Даже в кадре он больше не мог его уловить.       Весь свет, который ему был нужен, вмещала в себя только эта улыбка, только этот сумасшедший разрез глаз, сделанный самым умелым каллиграфом, которые только существуют на небесах, только эти губы — отчетливо прорисованные, красные, припухшие, манящие, зовущие и черт знает какие ещё.       Ван Ибо был уверен: таких красивых, как Сяо Чжань, больше не было… Мир просто больше не мог вместить еще одного такого. Он бы треснул, разорвался по швам — для второго такого этого мира было бы мало…       И сейчас он сидел и ждал, ничуть не надеясь, что Сяо Чжань придет.       Просто сидел. Просто ждал.       Привычно: как он ждал рассвета в горах — на продуваемом ветрами гребне, где обмораживает лицо и немеют пальцы на спуске затвора; как ждал молнию, на долю секунды прорезающую грозовое чернильное небо огненной вспышкой, как ждал бабочку, смахнувшую крылышком каплю росы, идеально лёгшую в резкость, но только если ты замер, не шелохнулся, стал частью пейзажа, растворился в нём. Только этого мира вдруг стало мало, в нём перестало хватать света и причина, конечно, была ясна.       Ван Ибо нужен был Сяо Чжань, который даже не подозревая, стал для него источником света, его миром. Миром, к которому Ван Ибо хотел прикоснуться, в котором мечтал раствориться, которым жаждал дышать. Вот только… сам Сяо Чжань ничего такого не хотел. У него была Чжан Цзиньи, у него было много друзей — и вряд ли Сяо Чжань захотел бы в своей жизни что-то менять и становиться светом Ван Ибо.       Конечно, он не рассчитывал, что Сяо Чжань согласится поехать с ним вместе. Предложение слетело с губ случайно, а сказанного назад уже было не воротить. Ван Ибо поэтому и сбежал вчера — стремительно, неловко, без объяснений. Потому что он и сам не знал — зачем? Ведь если Сяо Чжань будет с ним рядом, если они, действительно, поедут вместе… Ведь это будет удар прямо в сердце и эту боль будет очень горько терпеть.       Но ровно в пять тяжелая металлическая дверь подъезда медленно поползла наружу, и из темноты коридора показалась взлохмаченная голова. А потом и весь Сяо Чжань вышагнул из подъездного полумрака наружу — в белой футболке и легкой ветровке, наброшенной на плечи, со смешным чем-то набитым рюкзаком, который он держал за одну лямку, в ярких кроссовках, которые явно не были подходящей обувью для того места, куда Ван Ибо собрался его отвезти. Но он представлял, что так примерно и будет и Сяо Чжань даже если бы и хотел, то не смог бы одеться правильно, ведь Ван Ибо ничего ему не объяснил. Но в багажнике джипа лежала и надежная кемпинговая палатка, и теплая одежда, и новый спальник, и всё необходимое на два дня. Вот только обувь… запасную пару он не предусмотрел.       Едва увидев машину и Ван Ибо, сидящего в ней, Сяо Чжань солнечно улыбнулся — так ярко, что Ван Ибо непроизвольно захотелось зажмуриться. Он точно знал: это — не просто выражение лица, не движение мышц. Сяо Чжаня, определенно, поцеловало солнце, ведь так сиять невозможно, если ты простой человек.       — Привет, — Сяо Чжань стремительно подошёл к машине.       — Мгм, — только и смог выдохнуть Ван Ибо, щёлкнув кнопкой открытия пассажирской двери. Поверить в то, что Сяо Чжань действительно пришёл, что он сейчас сядет рядом и они поедут вместе в место, которое Ван Ибо хранил в себе, как самое личное, самое хрупкое… Поверить в это было выше его сил.       — Мне…, — Сяо Чжань нерешительно приподнял рюкзак, словно еще на что-то решаясь и опять улыбнулся.       — Кидай на заднее сидение. Багажник забит.       — Угу, — кивнул Сяо Чжань и, не колеблясь, забрался в машину.       И вот он рядом, настоящий, теплый, живой. Заполнивший собой все пространство. Укравший сердце Ван Ибо. Не оставляющий возможности спастись…       Уже через пару секунд Ван Ибо понял, что наверное, своим необдуманным предложением в клочки разорвёт свое сердце, потому что Сяо Чжань и с любопытством уставился на него самыми прекрасными на свете глазами, ломающими всю ту ледяную стену, которую Ван Ибо столько лет выстраивал вокруг себя.       — Я готов, — с искренней, почти детской радостью возвестил Сяо Чжань, и защелкнул застежку ремня.       — Поехали, — коротко бросил Ван Ибо и машина, сыто заурчав двигателем, плавно двинулась с места.              Сяо Чжань       Заснуть так и не удалось. Проворочавшись в кровати до трех, он сдался. Бессмысленно было надеяться на сон, когда в голове бешенными обезьянами прыгали мысли.       Ехать или не ехать? Ведь можно не ехать — сослаться на то, что он посчитал это шуткой… А если ехать: непонятно куда и зачем, то как себя вести, чтобы не вызвать у Ван Ибо никаких подозрений?       Решимость, которая вечером накатила волной, таяла с каждым часом. На смену нетерпеливому ожиданию и журналистскому азарту приходила липкая тревога и если бы не привычка держать себя в руках, Сяо Чжань уже давно бы скатился в панику.       Если бы всё упиралось только в статью — Сяо Чжань и секунды бы не колебался, полез бы в самую гущу событий. В журналистике он был бесстрашным: в толпу, в огонь, в воду, за строкой, за правдой. Вот только тут дело было в другом. И оно было гораздо опаснее.       В конце концов Цзиньи права — с девушкой Ван Ибо никто никогда не видел. Это, вообще-то, ничего не значило, но давало Сяо Чжаню крошечную, болезненно-сладкую надежду.       Стараясь сильно не шуметь, чтобы не разбудить И-мэй, Сяо Чжань прошмыгнул в ванную и включил горячую воду. Пар быстро наполнил небольшое помещение, затягивая зеркало матовой вуалью.       Вода обволакивала, но расслабления не приносила. Он будто оказался в горячем котле — не столько из-за температуры, сколько из-за эмоций бурлящих внутри.       Если ехать, — то Ван Ибо даже не потрудился сказать — куда… Что это может быть за странное приключение, в котором Сяо Чжань будет чувствовать себя отданной на заклание овцой? Зачем добровольно втаптывать себя глубже в эту невыносимую любовь, которая с каждым днем становилась всё мучительнее из-за невозможности её воплотить? Ведь стоит оказаться рядом с Ван Ибо, да еще так — один на один (а то, что это будет именно так, Сяо Чжань был почти уверен), и он опять потеряется, опять будет не хватать воздуха, опять по спине побегут мурашки, опять затяжелеет в паху, сердце опять будет надеяться… Он не справится.       Но ему нужна статья. Нужен материал. Он журналист, или хотя бы пытается быть журналистом. А Ван Ибо — герой его статьи, без него выпуск не выйдет. Да и когда ещё представится шанс… быть рядом, пусть даже на правах интервьюера?       Разум твердил: остаться, не лезть в пекло, а сердце стучало — иди. В такт с ними вспыхивали огоньки надежды — робкие, как свет светлячков в чернильном бархате ночи.       Его чувства зажигались, гасли, путались в петли, и даже холодная вода эту внутреннюю лихорадку унять не смогла. Измотанный бессонницей, уставший, он всё-таки сдался. Пусть будет — как будет, а сам он просто поплывёт по течению. Он поедет, но с Ван Ибо будет вести себя, как с другом. Например, как с Чжан Цзиньи, которая вчера вечером прочитала ему целую лекцию по актерскому мастерству. Быть приветливым. Быть обаятельным. Быть собой — насколько это возможно рядом с Ван Ибо, который разом перечеркивал всё «обычное». У Сяо Чжаня, в его присутствии даже воздух искрил…       Конечно, Сяо Чжань чувствовал, что с Ван Ибо что-то было не так. В нем была какая-то трещина, какой-то надлом. Ему, наверное, и самому было непросто впускать кого-то в свой отгороженный, молчаливый мир. Поэтому Сяо Чжань решил: он не покажет ни одной ненужной эмоции, он скроет свои чувства, он не даст тревожному сердцу выпрыгивать из груди, а предательскому телу — реагировать. Он будет профессионалом. Репортером. Наблюдателем. В конце концов увидеть своими глазами, как великий и ужасный Ван Ибо делает свои волшебные кадры, увидеть, а возможно даже побывать в них — одно это уже было материалом для отдельной статьи…       — Ты всегда так рано выезжаешь? — стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее, начал Сяо Чжань, когда машина вклинилась в пока ещё неплотный утренний поток. — Пять утра — это же почти ещё ночь.       — Мгм, — не отрывая от дороги внимательных глаз, только хмыкнул Ван Ибо, не размыкая губ.       Сяо Чжань едва удержался, чтобы не закатить глаза, но решил сделать вид, что его всё устраивает, что он не замечает холодности, идущей от человека, сидящего слева от него. Но чувства путались… контролировать себя было чертовски сложно — Сяо Чжань вдруг увидел руки Ван Ибо, лежащие на оплётке руля...       Вот же чёрт! Вот же блядство! Как вообще можно быть сосредоточенным и спокойным, когда эти руки обхватывают черную кожу, а кончики пальцев еще и постукивают по ней…       Нет! Сяо Чжань профессионал и он разговорит эту ледяную глыбу, пусть даже ему придется пойти на маленькие хитрости, чтобы добиться своего.       — А как ты вообще выбираешь локации? Ты исследуешь их заранее, или строишь маршрут, пользуясь интернетом?       Сяо Чжань сделал небольшую паузу, хоть прекрасно и понимал, что Ван Ибо вряд ли захочет отвечать.       — То место… куда мы едем… Ты уже бывал там или едешь в первый раз?       — Бывал, — нехотя выдавил из себя Ван Ибо, а Сяо Чжаню этого низкого почти-рыка было так мало, он так хотел бы слушать и слушать этот бархатный голос, кутаться в него, тонуть в нём.       — Хорошо, — от улыбки, тронувшей губы, стал мягче и голос — Сяо Чжань это прекрасно о себе знал. — Ты же не просто так пригласил меня отправиться с тобой туда вместе? Значит… это место особенное и, может быть, дорого тебе.       — Особенное. Да, — Ван Ибо резко затормозил — прямо перед ними из правого ряда выскочила старенькая малолитражка. — Там нет людей.       — Но, Ван Ибо! — Сяо Чжань вдруг судорожно сглотнул. — Вот сейчас мне уже не по себе и даже немного страшно.       Страшно, вообще-то, не было. Был азарт. Он видел, что пусть медленно, но у него получается, и с каждой новой репликой Ван Ибо произносит все больше слов. Он как будто приручал собаку — большую и, наверное, добрую, но пока скалящую зубы и рычащую на людей. Но прогресс определенно был, и совсем скоро можно будет мечтать о развернутых предложениях.       — Не надо. Ты в безопасности, — тихо произнес Ван Ибо. Но в этих словах не было уверенности. Только досада. Может быть горечь, что было, учитывая обстоятельства, немного странно. Может быть, он уже пожалел о своей минутной слабости, пожалел о том, что пригласил Сяо Чжаня с собой, что впустил его в пространство своей машины, в ритм своей жизни, в свой маршрут…       Сяо Чжань затаил дыхание. Это не могло быть случайностью. Ван Ибо ведь знал адрес, и просто приехал, просто позвал туда, где ему наверняка хорошо. Может ему тоже хочется, чтобы кто-то был рядом? Может не кто-то, а именно — он?       — Знаешь, Ибо…, — Сяо Чжань расслаблено положил руки на бедра и поудобнее устроился на сидении. Он вдруг понял, что все слова сейчас — лишние. Что сейчас не надо его торопить, не надо тащить в диалог — надо просто быть рядом. Дать ему привыкнуть, не позволить пожалеть, что он впустил Сяо Чжаня в свой мир, в свою жизнь. Он ведь сам сказал, что не хочет давать интервью, так зачем же идти напролом, рискуя упасть? Вдруг стало понятно, что не надо искусственно пытаться его разговорить, он пока просто не доверяет Сяо Чжаню, не знает его и, вполне возможно, что когда они сблизятся хоть немного, Ван Ибо пойдет на контакт с ним и сам. — Куда бы мы ни ехали, я очень рад, что ты взял меня с собой. Мы поговорим потом, если ты захочешь… А не захочешь — не страшно. Материал для статьи я соберу и сам. И не волнуйся… Я не напишу о тебе ничего, что ты сам не захочешь рассказать.       Сяо Чжань замялся, сжал пальцы, потом выдохнул и тихо добавил:       — Я просто… нервничаю немного. Не спал всю ночь. Если ехать нам долго, то я бы поспал, хорошо?       Слова вырвались из глубины. Необдуманные, незащищённые, а потому настоящие. И вдруг стало легче. Будто пропала необходимость играть, держать спину прямо, обдумывать каждое слово, выстраивать линию поведения. И теперь можно просто быть. Просто ехать. Просто дышать — рядом с ним.       А ведь Сяо Чжань даже мечтать об этом не смел…       И от этой простоты, от этой хрупкой, почти невесомой ясности вдруг стало тепло. И уже неважно было, говорит Ван Ибо или молчит. Сожалеет ли он, а может, наоборот, рад? Сяо Чжань не знал. Он пока ещё не умел этого видеть… Но знал другое: Ван Ибо рядом, они едут в особенное для него место. Он ведет машину спокойно, уверенно, аккуратно. И этого сейчас хватало.       Не дождавшись ответа Сяо Чжань закрыл глаза и уже начал проваливаться в сон, когда услышал тихое, нереальное, нежное:       — Ехать ещё два часа. Спи, Чжань-гэ.       Сознание тронула тишина — почти осязаемая, звенящая, но буквально через мгновение Сяо Чжань услышал многоголосый хор: переливчатые птичьи трели и перешептывание высоких зеленых крон, едва слышный плеск воды и тихое насвистывание какой-то незнакомой мелодии. Не город. Так не звучат улицы, пробки, люди… Так звучит только природа и человек, который чувствует себя в ней гораздо комфортнее, чем в серых джунглях давящих бетонных стен.       Сяо Чжань глубоко вдохнул, чувствуя какое-то невероятное тепло, распахнул глаза и огляделся. Первым, что он увидел, был свет: мягкий, теплый, чуть розоватый, как будто мир был окутан едва уловимым туманом. Машина стояла — в салоне он был один. Опустив глаза вздрогнул — его плечи прикрывал теплый плед. Сяо Чжань приподнял его, вдохнул запах. Плед пах чем-то древесным, едва уловимо, дымом костра и, кажется, немножко, Ван Ибо.       Он приподнялся, протер глаза и… замер. Сквозь лобовое стекло открылся нереальной красоты пейзаж: раскинувшееся прямо перед ним озеро, гладкое, как зеркало, чистое и прозрачное, сияющее, будто в нём была не вода, а свет. А над водной гладью — дымка: мягкая, розоватая, как клубника со сливками. А по берегу — заросли цветущего кустарника. Цветы были везде — в воздухе, в отражении, в запахе, в самом дыхании этого утра. И всё это было реальным. Здесь. Сейчас. Для него.       Он выскользнул из машины. Тело слегка ныло от неудобного сна, но воздух — чистый, терпкий, сладкий, с привкусом меда, весны и далеких, угадывающихся сквозь туманную дымку гор, окончательно вернул ясность. Озеро серебрилось от солнечных бликов, на его поверхности плавали уже опавшие, подаренные ветром, нежно-розовые цветы.       Было так красиво, что у Сяо Чжаня на миг перехватило дыхание. От восторга. И от пронизывающей тоски. От того, что это утро, — чудесное, прозрачное, — принадлежало им двоим. Но ненадолго. Он был здесь только гостем. А время… время утекало сквозь пальцы и его невозможно было удержать.       Сяо Чжань с наслаждением потянулся, сделал несколько шагов к воде, и тут же боковым взглядом заметил Ван Ибо. На краю поляны, недалеко от машины, тот устанавливал палатку и тихо насвистывал что-то… весёлое? Сяо Чжань мог бы поклясться, что мелодия, слетающая со сложенных в трубочку губ была в мажоре, а это могло означать только одно — Ван Ибо был рад, ну, или, хотя бы, не разочарован. Его движения — умелые, ловкие, сосредоточенные позволяли понять, что этим делом Ван Ибо занимается не первый, и даже не десятый раз. Что они для него уже стали рутиной, обыденной и привычной.       Пользуясь тем, что Ван Ибо стоял к нему спиной, Сяо Чжань мог спокойно на него посмотреть. На него одного. Не вылавливая его взглядом в многослойном потоке студенческих голов, скользящих по университетским коридорам. Не украдкой, будто воруя и боясь самому себе признаться в этом преступном воровстве…, а спокойно, без страха быть разоблаченным. В конце концов — они тут вдвоем и вполне естественно, что взгляд Сяо Чжаня сам собой цепляется за человека.       Ван Ибо был, как всегда, совершенен: его широкие сильные плечи обтягивала ткань легкой спортивной куртки, блестящие волосы, выбившиеся из-под обычной черной бейсболки трепетали на ветру. Это было так гармонично, так красиво, так совершенно, что Сяо Чжань не удержался, достал телефон и быстро нащелкал себе с десяток снимков (хоть будет теперь куда стонать). Ван Ибо был частью этого пейзажа и нарушить эту гармонию казалось варварством, но в то же время и притягивало так сильно, что Сяо Чжань, глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, подошел к нему.       — Нужна помощь? — спросил он негромко.       Ван Ибо не удивился, лишь обернулся через плечо.       — Если умеешь, — ответил он просто.       Сяо Чжань улыбнулся и, не раздумывая, присел рядом.       — Конечно умею. Ну… в теории, — он сморщил нос, хмыкнул и, потянувшись, осторожно взял в руки одну из гибких алюминиевых дуг.       Палатка была не походной — не той, что можно закинуть в рюкзак вместе с термосом и горелкой: основательный каркас, двойные стенки, защитный тент, широкое основание, рассчитанное на двоих человек.       — Эту дугу в жёлтый паз, вот сюда, — негромко произнес Ван Ибо, склонившись ближе. Его голос был низким, спокойным, обволакивающе-бархатным.       — Закрепи.       Ван Ибо протянул Сяо Чжаню крепежный колышек. Их пальцы, как и вчера, соприкоснулись — на одно короткое мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы всё вокруг дрогнуло: и цветы на кустах, и мягкая трава, и розовый туман воздуха между ними. Сяо Чжань будто ощутил в пальцах электрический импульс… Это случайное, ничего не значащее прикосновение, ощущалось слишком интимно, слишком горячо.       — Так значит…, ты бываешь здесь часто? — спросил Сяо Чжань, чтобы не молчать, чтобы скрыть неловкость, чтобы не позволить этой тишине сказать за него слишком много.       — Весной, — отозвался Ван Ибо, не поднимая глаз.       Они вдвоем согнулись над центральной дугой, одновременно продевая её сквозь узкий тканевый тоннель и оказались настолько близко друг к другу, что Сяо Чжань почувствовал дыхание Ван Ибо на своей щеке, услышал его аромат — тёплый, обволакивающий, древесный. Тканевый купол палатки туго натягивался, шурша и похрустывая от ветра, их руки невольно соприкасались, снова и снова: тыльной стороной ладони, запястьем, случайным скользящим касанием; пальцы то и дело цеплялись за пальцы и тут же, словно обжегшись, прятались в ладонь. Воздух между ними стал тяжёлым от какого-то странного, вязкого ожидания, влажным и тёплым, как перед грозой. Ван Ибо вдруг отвернулся, наклонился за чем-то, словно эта близость его тяготила, и стал перебирать части креплений, лежащие в мягкой траве.       — Вот, держи, — тихо сказал Ван Ибо и, не глядя, протянул ещё один колышек. Но его рука дрогнула и ткнулась прямо Сяо Чжаню в ладонь. Ван Ибо не поднял глаз, будто смотреть сейчас на Сяо Чжаня было худшим из зол, и тому ничего не оставалось, как перехватить его пальцы, чтобы колышек не упал. На мгновение они были переплетены, и казалось, что это почти нормально, почти естественно, что Ван Ибо так же жаждет этого прикосновения, как хочет его и Сяо Чжань. Это было так интимно, что казалось в пальцах лежит не металлический штырь, а чужое сердце. А потом резкий вдох, рывок — и Ван Ибо уже встал, обошел палатку, будто ему срочно нужно было что-то поправить с другой стороны, будто без этого она бы могла сломаться. Что угодно, лишь бы спрятать взгляд, спрятать себя.       Сяо Чжань остался на месте, всё ещё ощущая чужое тепло на своей ладони.       Дальше они не говорили — только работали. В молчании, в странной новой согласованности, в той, где слова не нужны. Наконец, закрепили каркас — ткань шурша, натянулась. Слаженно, не сговариваясь они закрепили углы, натянули стропы. Их движения стали синхронными, будто и Сяо Чжань уже занимался подобным множество раз. Внезапный порыв ветра дернул створку, запутавшись в молниях, но всё уже было закреплено. Палатка устойчиво и основательно стояла на земле, готовая спрятать, защитить от дождя и ветра, укрыть.       — Надо же, получилось…, — пробормотал Сяо Чжань, отходя на пару шагов и разглядывая их временное укрытие. — Как будто… не в первый раз.       — Вдвоем удобнее, — кивнул Ван Ибо. Его голос был неожиданно мягким, слегка приглушенным, словно ветер тронул сухие травы, подняв их аромат. Сяо Чжань не удержался, поднял глаза. Их взгляды встретились, и Сяо Чжань утонул в глубине его взгляда, растворился в этой паузе, слишком долгой, чтобы быть просто взглядом и слишком короткой, чтобы в этих глазах можно было хоть что-то прочитать.       Ван Ибо отвел взгляд первым. Резко развернувшись, он пошёл к машине. Его спина вновь стала броней, но Сяо Чжань уже знал наверняка, что она является лишь прикрытием, что под ним бьется сердце, огромное, горячее, живое…       — Ибо, я нужен? — выкрикнул он вслед, голос дрогнул, охрип от волнения.       — Нет, — коротко, глухо прозвучало из-за поднятой двери багажника.       Вот так. «Нет» — как камнем в воду. Но уже не было так отчаянно страшно, как было до этого — всё время, пока он был влюблен; не накрывало паникой, как это было вчера. Ничего такого. Это «нет», сказанное хрипло и глухо, не значило ровным счетом ничего.       — Хорошо, я тогда прогуляюсь, — бодро отозвался он. — Не волнуйся, я весьма осторожен.       К черту бы её, эту осторожность. Наплевать бы на всё, рвануть бы к Ван Ибо, схватить бы за ворот ветровки, встряхнуть, выдернуть его из вечного молчания, из этой закрытой скорлупы. А лучше… подойти тихо. Встать вплотную. И просто… коснуться губами губ. Без слов. И будь, что будет.       Но Сяо Чжань и правда был осторожным. Поэтому он развернулся, быстрым движением набросил на плечи плед и быстро зашагал в противоположную сторону, с усиленным вниманием глядя под ноги, не для того, чтобы не споткнуться, а просто для того, чтобы занять глаза.       — Не уходи далеко. Держись озера, тут безопасно, но не вставай на камни, они скользкие, — послышалось от машины.       — Хорошо, — отозвался он.       Очень хотелось обернуться, узнать, не смотрит ли Ван Ибо ему вслед. Но ведь он не смотрел… и лучше было не знать это наверняка. Поэтому — просто шаг за шагом, прочь от машины, прочь от палатки, прочь от Ван Ибо.       Ах, если бы можно было убежать от себя самого…       Воздух был влажный, свежий и сладкий, и остро пах весной. Земля под ногами была мягкой, ещё не успевшей просохнуть от выпавшей ночью росы. На тонких, нежных травинках висели хрустальные слезы, да и розоватая туманная дымка, словно фатой укрывавшая воду, наверное, тоже оседала на земле. Сяо Чжань подумал, что скорее всего вымокнут ноги, но это было неважно, важно было сейчас попытаться разобраться в себе и понять…       Вокруг было фантастически красиво. Серебристую озерную гладь будто окольцевал сказочный великан — вдоль всего берега тянулись заросли то ли невысоких деревьев, а может высоких кустов. На них не было видно листьев — так плотно они были усеяны яркими ароматными цветами.       Сяо Чжань шёл вдоль берега, не торопя шаги, вдыхал и выдыхал — словно учился дышать заново.       Может, отбросить всегдашнюю трусость, может, просто взять и сказать…? Но была середина дня — вроде время пролетело незаметно, но с установкой лагеря они провозились достаточно долго. А если Ван Ибо посмотрит на него, как на идиота, если оттолкнет, скажет грубость, или ещё больше закроется… Что же делать тогда? Ведь как-то надо проживать этот день? Как-то спать ночью?       Спать ночью… От одной этой мысли внутри всё дрожало. Да, они проведут вместе ночь, а палатка, хоть и достаточно большая, но комната (если они так называются в палатках) в ней только одна, да и матрас — один. Сяо Чжань, конечно, видел два скрученных валиками спальника, и если влезть в один из них, закутаться гусеничкой, отползти от Ван Ибо подальше, то вполне вероятно, он не заметит метаморфоз, творящихся с телом Сяо Чжаня в его присутствии. А эти метаморфозы обязательно с ним случатся — ведь дома, едва ему стоило подумать о нем, как в низу живота тяжелело, сзади пульсировало и дергало, а член наливался тугим, горячим теплом. Было понятно, что если Ван Ибо будет так близко, то тело тут же среагирует и очень бы не хотелось, чтобы тот об этом узнал. А может и наоборот, хотелось…?       Но трусливый, испуганный кролик внутри него предательски трясся, и как Сяо Чжань не пытался бороться с ним, он выпрыгивал в самый неподходящий момент и, как обычно, пинался крепкими задними лапками, в клочья разрывая его неуверенную, робкую решимость. Сяо Чжань сжал зубы и замотал головой, как будто можно было вытрясти из себя стыдные желания. Но в этот момент нога поехала на камне — действительно скользком — и тело повело вбок, в сторону воды.       Он не успел даже вскрикнуть. Камень ушёл из-под ноги, другая, соскользнув, не нашла опоры и в следующее мгновение тело обожгло льдом озерной воды. Сяо Чжань даже и моргнуть не успел, как погрузился с головой.       Все произошло мгновенно. Ужасом, как и водой, накрыло тоже мгновенно. Сяо Чжань резко выдохнул, захлебнувшись. Мокрые волосы липли ко лбу, вода с них заливала глаза, плед, который был на плечах, тянув вниз, спутывался вокруг рук. Он заколотил ими по воде, стараясь развернуться, вдохнуть, прийти в себя…       И тут услышал:       — Чжань-гэ!       Ван Ибо       Если бы Ван Ибо не видел своими глазами, как Сяо Чжань по утрам выходит из своего подъезда вместе с улыбающейся Чжан Цзиньи, он бы поклялся, что несколько минут назад, когда они вместе ставили палатку, в глазах Сяо Чжаня вспыхнул огонь.       Не солнечный. Не дружеский. А тот — настоящий. Голодный. Огонь желания, не подвластный разуму, не спланированный, не нуждающийся в словах. Огонь, от которого телу становится так маятно, так жарко, что от невозможности загасить его хочется сорвать с себя кожу, хочется выть.       Он знал этот огонь, потому что и сам горел им. Горел изнутри, раскаляясь, покрываясь трещинами, дрожащими по краям. И сейчас, от этих прикосновений, от случайных касаний бёдрами, от запаха Сяо Чжаня, цветочного, с ноткой горького меда, мгновенно закружилась голова, а член стал горячим и твердым.       Обычно Ван Ибо снимал этот жар способом весьма тривиальным, но сейчас такой возможности не было, поэтому Ван Ибо просто сбежал и спрятался за открытым багажником своего джипа, мысленно поблагодарив за такой щедрый подарок отца. За седаном было бы не спрятаться, не скрыться. Да седан бы и не проехал сюда никогда.       Он оперся обеими руками на обод багажника, согнулся чуть ниже, уткнувшись пылающим лбом в прохладный металл. Пальцы судорожно вцепились в борт, как будто это могло его удержать, остудить, успокоить мучительный жар.       Показалось. Всего лишь показалось. Ведь весь универ знал, что они встречаются и хоть на людях открыто не показывают своих чувств, но и… никто не показывает. Кому хочется попасть на ковер к ректору Чжану? Но не надо даже быть особо наблюдательным, чтобы увидеть, как мягко и нежно Сяо Чжань смотрит на Цзиньи, как и в её глазах в ответ загораются соблазнительные огоньки. Думать об этом сейчас было невыносимо, но и не думать Ван Ибо не мог. В конце концов он сам всё это затеял. Он знал, как будет больно провести с ним сутки, не имея возможности сделать… ни-че-го!       Чтобы отвлечься, Ван Ибо продолжил устанавливать лагерь: достал из глубины багажника два складных стула, маленький столик и картонный пакет с едой и водой. Он стал не спеша перетаскивать всё это к палатке, стараясь сразу же все раскладывать по местам, чтобы создать хоть какое-то подобие уюта.       Он ездил всегда один и палатку брал с собой одноместную, легкую, самую простую. Палатка, коврик-пенка, спальник, да небольшой складной табурет, чтобы удобнее было ждать нужный свет. Но несколько месяцев назад он купил и новую двухместную палатку, и второй спальник, и нормальный надувной матрас. Купил, не зная — зачем, но точно зная, для кого. Он словно ждал, что мечта показать Сяо Чжаню розовое озеро, станет реальной. И вдруг он услышал крик: сдавленный, короткий. Внутри всё оборвалось, колени подогнулись, в висках застучало.       Бросив всё, что было в руках, Ван Ибо бросился к озеру. Он закричал: «Чжань-гэ!», но и сам себя не услышал. Может, мешал стук крови в ушах, а может, паникой сдавило горло.       Он увидел его — метрах в двадцати, сквозь дымку розового тумана: Сяо Чжань барахтался в воде, хватая воздух, размахивая руками, будто боролся с невидимым врагом. Одним движением Ван Ибо сбросил кроссовки, в два прыжка достиг берега — и нырнул. Вода ударила по телу ледяным прессом, но он не заметил. Резко вытянул руки и поплыл: быстро, низко, по-спортивному, четко рассчитывая каждый гребок. Одна рука — захват, голова над водой, короткий вдох, вторая — отталкивание — быстрый, шумный выдох. Он скользил по воде, прорезая гладь, приближаясь с каждым гребком.       Сяо Чжань барахтался, дышал рвано, хаотично бил по воде, создавая больше брызг, чем пользы. Он держался на воде за счет упрямства и отчаяния, но Ван Ибо уже был рядом. Подплыл сбоку, сделал корпусом дугу, одной рукой перехватил под грудь, второй притянул к себе.       — Всё, я здесь, — выдохнул он в холодную, мокрую шею. — Не дергайся, я держу.       Берег был близко, но вода будто густела, цеплялась за ноги, вязла в складках одежды, а ещё и Сяо Чжань вцепился в него изо всех сил, обхватив так крепко, что сделать хоть какое-то верное движение было сложно. Его руки впились в плечо, грудь прижала локоть, ноги обняли бедро. Ван Ибо пытался плыть только половиной корпуса, но в одежде, да ещё и с таким драгоценным грузом это было необычайно сложно.       — Гэ, просто расслабься. Доверься мне, я тебя не отпущу, — сказал он тихо.       Сяо Чжань что-то хмыкнул, сорванно, хрипло, но хватку ослабил и повис в воде, тяжелый, холодный, дрожащий. Ван Ибо перехватил его поудобнее, крепко прижал к себе, ощущая, как под ладонью трепещет чужое, испуганное сердце. Медленно, рывками он поплыл к берегу. Он грёб только одной рукой — вторая удерживала Сяо Чжаня и Ван Ибо ни за что на свете его бы не отпустил. Ноги толкались тяжело, в толще воды путались о чужие ноги, промокшие штаны сковывали бедра, но он не сдавался. Привычный к холоду, к силовым нагрузкам он гнал себя вперед, не давая мыслям прорваться, не давая себе услышать, насколько же он боится.       Самым трудным было найти отмель — озеро было глубоким, как котлован. Но Ван Ибо помнил, что прошлой весной он тут плавал и отмель все же была. Конечно, он бы вытащил Сяо Чжаня и так, но была опасность пораниться о камни. Он раз за разом опускал ноги, пытаясь нащупать дно, но его всё не было, а Сяо Чжань отчаянно дрожал в его руках. Уголки его глаз покраснели, в них стояла вода, а может серебрились хрусталики слез. Любоваться сейчас этим чудом было не время. Он сделал гребок резко вправо, проплыл ещё пару метров и опять вытянул ногу вниз. Наконец она дотронулась до тверди. Ван Ибо дёрнулся и аккуратно встал, проверяя устойчивость дна.       — Попробуй встать, — тихо сказал Ван Ибо, подтягивая Сяо Чжаня ближе к себе. Тот кивнул, неловко дернулся и встал. Ноги, нащупав крепкое дно, тут же обрели силу, руки ослабли, отпустили, но прежде чем Сяо Чжань успел отпрянуть, Ван Ибо сам подался вперед и поймал его ладонь. Не отпустил. Наоборот — мягко сжал её, переплел пальцы.       — Прости, — стуча зубами выдохнул Сяо Чжань. — Пловец из меня никакой.       — Ты прости. Ты… можешь идти?       Сяо Чжань кивнул и Ван Ибо потянул его за собой, осторожно ступая по отмели и проверяя каждый шаг, прощупывая ногами каждый камень под водой, словно они сейчас были не в паре метров от берега, а в какой-то зыбкой, шаткой реальности, где всё ещё можно потерять.       Он не отпустил руки. Даже когда они выбрались на берег, даже когда подошли к палатке маленькая ладонь Сяо Чжаня всё еще пряталась в его руке.       — В палатке есть пледы и сухая одежда. Вот только обувь…, — Ван Ибо задумался и посмотрел на стоящий поодаль джип. — Может, в багажнике завалялись кеды… Я сейчас посмотрю.       Он резко развернулся, собираясь бежать к машине, не замечая, что с него тоже течёт.       — Ибо! — успел остановить его Сяо Чжань, хватая за запястье. — Ты тоже сырой. Сначала нужно переодеться в сухое. Потом посмотришь. Я не собираюсь больше никуда идти, могу и в носках…       — Ладно.       В палатке пахло синтетикой и солнцем, струящимся сквозь голубую ткань, — спасительный, теплый, сухой запах, совершенно чуждый тому холоду, что еще бежал по венам, еще заставлял челюсти мелко трястись. Ван Ибо, не говоря ни слова, кивнул в сторону уже разложенного на полу матраса и лежащих на нем развернутых спальников, неловко показывая, что всё это в полном распоряжении Сяо Чжаня, а потом наклонился и стал рыться в недрах своего рюкзака.       — Раздевайся, — хрипло выдохнул он и положил на матрас мягкие спортивные брюки и толстовку с капюшоном с принтом «Губки Боба» на груди. — Извини, белья нет. А, вот носки. Хвала небу, прихватил запасную пару.       — Ничего, — пробормотал Сяо Чжань и начал быстро раздеваться.       Ван Ибо нашел футболку и шорты и для себя, жалея, что взял так мало теплой одежды. Вообще-то он не предполагал, что в начале апреля ему придется окунуться в ледяные озерные воды, которые стекают с высоких заснеженных гор. Залезть в воду, да еще и в одежде! Хорошо хоть кроссовки он, в панике, догадался спихнуть со своих ног. В конце концов, даже если в машине ничего и не найдется, Ван Ибо разведёт костер, завернет ноги Сяо Чжаня в спальник…, придумает что-нибудь, но замерзнуть ему не даст.       Он тоже стал быстро раздеваться, развернувшись к голубому, трепещущему на ветру борту палатки. Места было совсем мало — на полу уже лежал матрас, да и Сяо Чжань, тоже отвернувшийся от Ван Ибо, пытаясь стянуть с ног абсолютно мокрые джинсы, стоял не уверенно и постоянно касался Ван Ибо локтем.       — Чёрт, — Ван Ибо шумно сглотнул, понимая, что холодная мокрая ткань защитить его вряд ли сможет: от этих случайных прикосновений, член, несмотря на то, что Ван Ибо ещё не успел стянуть с себя ни боксеры, ни спортивки, уже крепко и бодро стоял. — Очень мало места. Я выйду, переоденусь снаружи, — и подхватив сухую одежду он выскользнул из палатки, гася в себе почти животную, почти неостановимую страсть.       Он увидел то, что видеть ему не полагалось, то, что принадлежало не ему и теперь от этого зрелища… чёрт, чёрт, чёрт! — он вряд ли сможет когда-нибудь посмотреть на другого. Ягодицы Сяо Чжаня были идеальны. Они были округлыми и гладкими, и солнечный лучик игриво скользнул по ним вызолачивая нежную кожу, а тонкая талия, а две маленьких ямочки на пояснице — как раз для его больших пальцев, а талию он бы обхватил остальными. Его ладоней бы хватило, настолько она была хрупкой и тонкой. А Ван Ибо бы упал на колени, зарылся бы носом в темную расщелину между ягодиц и, скользну бы вниз языком и замер, в надежде, что он разрешит…       — Небо! Как мне пережить это? — едва слышно выдохнул он и сорвался к машине, вспомнив, что в бардачке была припрятана фляжка то ли с бурбоном, то ли с виски, то ли с коньяком. — Гэ. Я сейчас. У меня где-то был алкоголь!       — У меня тоже немного есть, — вдруг раздался чуть сдавленный голос. — Только сначала поесть надо, а то меня развезет.       Ван Ибо кивнул, не глядя, и нырнул в салон.       Вообще-то сейчас ещё можно было всё вернуть на свои места — посадить Сяо Чжаня в машину, включить печку, чтобы он отогрелся, быстро свернуть лагерь и уже через три-четыре часа вернуть его в руки Чжан Цзиньи. Еще можно было, но… отчаянно этого не хотелось.       Ведь если он сейчас выпьет, не столько чтобы согреться — внезапный стояк его уже и так отогрел, а чтобы снять напряжение, пути назад сегодня уже не будет и им придётся ночевать на озере, вместе, в одной палатке. Хотя один из них может спать и в машине… — внезапно вспыхнувшая мысль была, несомненно, спасительной, но совершенно непривлекательной, даже отталкивающей какой-то. Но такая же мысль могла прийти в голову и Сяо Чжаню — вряд ли он захочет ночевать с ним в одной палатке. С другой стороны… почему и нет. Палатки предполагают такую ночёвку, в них иногда набивается гораздо больше народа, чем они призваны в себя вместить…       — Чжань-гэ, — начал Ван Ибо нарочито непринужденно, только вот пальцы дрожали так сильно, что не могли ухватить рычажок горелки. Сяо Чжань ещё был в палатке и этого безобразия видеть не мог. — Я… сказать хотел. Мы ещё можем вернуться, ты упал в воду, ты можешь простудиться, а я… оказалось, что я плохо готов.       Синее маленькое пламя наконец занялось, зашипело. Ван Ибо поставил на газ маленький походный чайник и напряженно уставился на него, словно пытался поторопить его взглядом.       — Я не хочу возвращаться, — послышалось из палатки. Сяо Чжань, плечом отогнув полог дверцы, выбрался наружу, держа в обеих руках по картонному стакану быстро завариваемой лапши. На нем были старые спортивки Ван Ибо и его любимая толстовка со смешным мультяшным принтом. Знать, что под штанами не было даже белья, было невыносимо… Невыносимо приятно, притягательно, как-то так, что в паху опять становилось слишком тесно, слишком наполнено, слишком горячо. — На, если ты ешь такое.       Ван Ибо сглотнул, не сразу умея переключиться, но губы его дрогнули и, наклонившись к большому бумажному пакету с едой, стоящему тут же, он достал два стаканчика точно такой же лапши.       — Значит — ешь, — резюмировал Сяо Чжань с такой яркой улыбкой, что Ван Ибо едва не зажмурился. Всё же глаза не были объективом и не могли смотреть на такой яркий свет. — У дураков мысли сходятся. А насчет того, что я свалился… Я сам виноват. Наступил на камень. Замечтался. Закрыл глаза… И вот результат, — он засмеялся, указав рукой на мокрые кроссовки, аккуратно выставленные на солнышко и прислоненные к юбке палатки для просушки. — Я вообще-то думал, что умею плавать. Но последний раз — ещё в школе, там бассейн и всё такое… А тут — неожиданно, холодно и, видимо, паника. Мне так стыдно.       Ван Ибо снял со стаканчиков пластиковые крышки, надорвал пакетики с соусами и приправами и залил лапшу кипятком. Он не мог поднять глаз… Он не понимал, почему Сяо Чжань извиняется? Ведь в том, что он упал в воду виноват только Ван Ибо и больше никто. Ведь это он привез его на озеро, он отпустил его гулять одного в незнакомом и, как оказалось, опасном месте. Это он взял с собой недостаточно одежды, а запасной обуви совсем не взял и Сяо Чжань сейчас вынужден стоять у палатки, на черной клеенке её дна, в одних носках.       — Чёрт! Чжань-гэ, возьми стул и укутай ноги. Если ты заболеешь, я…, — он вовремя остановился — непрошенные слова чуть не слетели с губ. — Твоя девушка меня убьет.       — Не убьёт, — Сяо Чжань уселся в глубокое матерчатое кресло и с наслаждением потянулся. — Потому что никакой девушки у меня нет, и убивать тебя попросту некому. Но… если ты хочешь, то я могу сам…       Сяо Чжань вдруг прыснул, высоко и звонко, а Ван Ибо пока ещё ничего не понимая, только кутаясь как в объятия в этот смех, не сводя глаз смотрел на него.       — Что — «сам»? — вдруг слегка нахмурившись выдохнул он.       — Всё — «сам»! — опять залился смехом Сяо Чжань. — Когда никого нет, приходится самому. Как-то так… Давай уже есть, а? Если ты не против, то мне поострее.       — Не против, — непонимающе пробормотал Ван Ибо, боясь самому себе дать возможность понять. — Я не ем острое. А Чжан Цзиньи? Вы же живете вместе…       — И-мэй моя сводная сестра, а живем мы вместе потому, что так решили родители — моя мама и её отец. Они живут в их квартире, мы с Цзиньи — в нашей, — Сяо Чжань взял в руки маленькую пластиковую вилочку и склонившись над стаканчиком, который он разместил на коленках, стал шумно и быстро есть.       Его губы тут же припухли от перца, глаза в уголках покраснели, а на висках бисеринками выступил пот. От стаканчика шел пар, Сяо Чжань обжигаясь, втягивал в себя лапшу и это было так вкусно, что Ван Ибо, привыкший на природе есть только на ночь, схватил в руки свой стаканчик и тоже стал накручивать на неудобную, слишком маленькую вилку желтоватую, приправленную травами, лапшу.       Они какое-то время ели молча — Ван Ибо хватило сказанного, чтобы в сердце забилась робкая надежда.              Сяо Чжань       — Знаешь, она деятельная такая, прямо пропеллер в жопе…. — Сяо Чжань допил остатки бульона и сжал в пальцах опустевший стакан. Покрутив его в руках некоторое время он поднял взгляд на Ван Ибо. Очень хотелось ему рассказать и, возможно, он бы понял, что Сяо Чжань хочет только его и может быть, он бы не отвернулся и у них бы могло получиться.       Но это была не его тайна, не его история и вряд ли её можно было открыть совсем чужому человеку, о котором Сяо Чжань, практически, ничего не знал. Ну, кроме того, что тот только что не раздумывая прыгнул за ним в ледяные воды розового озера. В конце концов Сяо Чжань был невольным заложником этой ситуации, всё уже давно разрешилось и с И-мэй всё хорошо, а Ван Ибо не должен думать, что у него есть отношения с девушками, и сейчас, вроде как подходящий случай, чтобы легко и ненавязчиво ему об этом сообщить. Или нет? Сяо Чжань не знал, это было слишком сложно.       Сяо Чжань вздохнул.       — Я расскажу. Только это вроде как тайна, — Сяо Чжань поиграл пальцами на ногах, скрытыми мягкой тканью носков Ван Ибо. — Мы живем вместе с первого курса. Наши родители решили съехаться, наши квартиры были слишком маленькими, чтобы в них можно было жить вчетвером, а вдвоем — вполне комфортно. У нас с ней никогда не было отношений, я…       Сяо Чжань остановился, но потом быстро продолжил, так и не решившись сообщить Ван Ибо главного о себе.       — Цзиньи на первом курсе влюбилась в препода по сценической речи, — а она такая: вижу цель — пусть хоть разрушится мир. Лю Шэхуэй — тот самый препод — очень долго держался, но это только раззадоривало её. В итоге он сдался, они начали встречаться — тайно, конечно. Попросили меня играть парня Цзиньи, чтобы отвлечь внимание. Раз уж мы и так жили вместе, всё выглядело вполне логично. Ведь если бы кто-то что-то понял, за связь с несовершеннолетней студенткой его бы уволили. А может и дали срок.       Ван Ибо смотрел на него очень серьёзно. Он тоже смял в ладони стаканчик и задумчиво крутил его в руках.       — Они встречались больше года, он частенько оставался у нас ночевать. А дальше — она забеременела. И поняла, насколько это серьёзно лишь тогда, когда Лю Шэхуэй развелся с женой и сделал ей предложение. Цзиньи на то время уже исполнилось восемнадцать и Лю Шехуэй, как человек взрослый и ответственный, хотел отвечать за свои поступки. Его реально не пугала перспектива увольнения, я слышал их разговор и даже его зауважал. Он искренне хотел стать отцом и мужем Цзиньи. Только вот ей в восемнадцать лет уходить из университета и расставаться с мечтой о карьере артистки, чтобы погрязнуть в доме, ребёнке и муже совершенно не хотелось. Да и не любила она его никогда. Ей нужна была игра, опасность, тайна, которая щекочет нервы. Подтверждение, что даже самый строгий и красивый упадет к её ногам. Она сделала аборт, он уволился. Уехал, — Сяо Чжань взъерошил ладонью почти уже сухие волосы и поднял на Ван Ибо внимательный взгляд.       Тот точно так же сидел застывшим камнем и лишь мял и крутил в пальцах пустую упаковку из-под лапши. — А мы… так и остались парой в чужих глазах. И, если честно… я уже был не против. Меня вдруг начали замечать все подряд. Слишком много внимания. А мне…, — Сяо Чжань очень бы хотел перехватить его взгляд, но Ван Ибо смотрел на свои руки, сминающие картонный стаканчик. — Мне это было не нужно.       — Я…, — Ван Ибо растерянно огляделся, видимо в поисках пакета, куда бы можно было собрать мусор, — сейчас вернусь. Я хотел пофотографировать, но сейчас не тот свет — хорошего кадра не выйдет, — он замолчал, будто обдумывая что-то, а потом продолжил, уверенно и твердо. — И я думаю, надо развести костёр — ты согреешься, да и обувь высохнет скорее. У меня в багажнике есть связка дров, они конечно прогорят быстро, но возможно, высохнет обувь и мы сможем сходить поискать сухих веток, но только вместе. Одного я тебя больше не отпущу.       Он вдруг резко встал и направился к машине. Сяо Чжань проводил его взглядом, чуть приподняв бровь.       — Столько слов за такой короткий промежуток времени. Определенно, я делаю успехи, — пробормотал он, приподнимая ворот толстовки и вдыхая совсем легкий аромат, идущий от ткани. Она пахла Ван Ибо. Не одеколоном, не гелем, а чем-то простым: мятой тканью, свежим воздухом, лапшой, и уже обещанным дымом костра. Он никогда бы не подумал, что ему может быть так хорошо в чужой одежде.       «Одного я тебя больше не отпущу» — эти слова скатывались прямо в сердце, расцветали внутри Сяо Чжаня цветком, ласкали своими шелковистыми лепестками.       — И не отпускай, не отпускай меня, Ван Ибо. Я совсем не хочу, чтобы ты меня отпускал, — тихо произнес Сяо Чжань в ворот толстовки, ругая себя за трусость. Сейчас было самое время сказать, что Сяо Чжань не по девочкам — сказать честно и открыто, но испуганный кролик внутри опять застучал задними лапами, опять убегая от самого себя. Сказал бы, и что? Что бы сделал Ван Ибо, отвернулся бы? Презрительно фыркнул? Закрылся в машине? Не захотел бы общаться? Что за чушь… Ведь Сяо Чжань уже понял, что Ван Ибо не такой, что даже если он и не гей, то он ни сказал бы ничего обидного, ничего злого. А его взгляды, от которых плавилась кожа, а это: «не отпущу»?       Ван Ибо вернулся молча, неся в одной руке сетку с дровами, в другой — маленький походный топорик и смятую газету. Оглядевшись и видимо выбрав место для кострища он положил свою ношу на землю и опустился на колени.       — Холодает, — сказал Сяо Чжань, кутаясь в капюшон и подтягивая к груди колени. — Костёр сейчас — самое то.       Ван Ибо коротко кивнул. Он ловким движением расколол топориком несколько поленьев, превращая их в мелкие щепки и стал выкладывать из них аккуратную пирамиду — мелкие снизу, чтобы быстрее занялось пламя. Газетный лист скрутил трубочкой, и ловко засунул под самое основание. Сунул руку в боковой карман, выуживая из него небольшой яркий коробок. Спички! Конечно у него были спички. Не зажигалка, не пьезо, а старые добрые спички, которые Сяо Чжань и не помнил, когда в последний раз держал в руках. Сложив ладони ковшиком, он чиркнул — огонек вспыхнул, задрожал и тут же стал ярче — пальцы Ван Ибо умело и ловко поднесли его к тугому газетному жгуту. Бумага вспыхнула, от неё занялись и щепки, а вскоре и сухое дерево застонало, облизываемое первыми языками пламени.       Сяо Чжань засмотрелся. Не на огонь — на руки. На сильные, уверенные, быстрые движения. Никакой суеты, всё точно, спокойно, без наигранности, без спешки. У Ван Ибо получалось жить так, будто он не делал ничего особенного. Просто… разжечь костёр. Просто… вытащить тебя из воды. Просто… дать свою одежду. Просто… согреть. И Сяо Чжань чувствовал, что в этих руках есть всё, что ему только было надо, и как же он хотел, сам оказаться в этих руках: не воруя случайные прикосновения, не вися в них мокрой, вытащенной из воды кошкой, а утопать и плавиться в объятиях, чувствовать, как эти руки скользят по горячей обнажённой коже, как мозоли слегка царапают её, а пальцы надавливают, настойчиво и нежно.       Он отвернулся к огню, чтобы унять вспышку жара, которая не имела никакого отношения к разгоревшемуся уже костру. Постепенно на поляну опускалась темнота. Искры поднимались вверх, вспыхивали и таяли в синем вечернем сумраке.       — Из-за этих дурацких кроссовок я чувствую себя как принцесса. Ты всё за меня делаешь, а я даже ничем и помочь не могу, — пробормотал Сяо Чжань в тёплый воздух костра, ловя взглядом гаснущие искры.       Щелчок. Сяо Чжань вздрогнул и обернулся. Ван Ибо держал в руках камеру и смотрел в видоискатель, прищурившись, как снайпер, подстерегающий свою жертву. Что же, Сяо Чжань уже давно ей и был.       — Вот сейчас свет правильный, — едва слышно произнес Ван Ибо, не отрываясь. — Ведь ты и есть свет.       Щелчок, и еще щелчок. Сяо Чжань застыл, он не знал, куда деть руки. Он не знал, куда деть самого себя.       — Когда я был мелким, — Сяо Чжань вдруг лучисто улыбнулся, а Ван Ибо, словно в ритуальном, магическом танце, начал обходить костёр по кругу, делая снимок за снимком — так много, так жадно, будто хотел заполнить фотографиями Сяо Чжаня всю память камеры, — было у нас в деревне озеро. Не такое красивое, как это, конечно. Мелкое, мутное, даже купаться в нём было нельзя, но у его берегов всегда цвели лотосы. Крупные, яркие, они казались волшебными птицами, севшими на водную муть.       Сяо Чжань провёл ладонью по волосам, пытаясь хоть как-то их пригладить, но тщетно, — после купания в ледяной воде и при отсутствии зеркала и расчёски они все равно торчали в разные стороны слипшимися прядями. Ван Ибо только качнул головой и, молча приблизившись, опустил камеру в его руки.       Сяо Чжань замер, посмотрев на экран.       Он светился. Не метафорично — буквально. Озарённый огнём, он был похож на сказочного эльфа. Ван Ибо поймал такой ракурс, что пламя костра, будто проникая в Сяо Чжаня, делало его кожу прозрачной, а волосы — текучими, как жидкий шёлк. Даже мелькающие искры, вспыхивающие и исчезающие в тёмном небе, будто специально кружились вокруг него фантастическими светлячками. Это было слишком красиво. Почти нереально.       Он вернул камеру обратно и тихо пробормотал:       — Спасибо.       — Так что там, с озером, — коротко кивнул Ван Ибо, и снова упёрся взглядом в видоискатель. Он снова начал двигаться, но теперь — медленнее, словно боялся спугнуть что-то важное.       — Бабушка рассказывала мне легенду… — Сяо Чжань отвел взгляд в сторону, — … про дракона. Рассказать?       — Мгм, — Ван Ибо только кивнул, не отводя взгляда от видоискателя. Сяо Чжань был уверен, что он сейчас прячется за камерой и, ловя эти волшебные кадры, пытается что-то скрыть, а может — сказать, а может и наоборот оттягивает момент для чего-то. Напряжение, висевшее между ними весь сегодняшний день, уже искрило, ему явно был нужен какой-то выход, вот только какой? Наверняка знать этого Сяо Чжань не мог.       — Когда-то, говорят, в нашей деревне жил человек. Очень странный. Одинокий. Он всё время искал кого-то — всматривался в лица, заглядывал в глаза. Его не понимали, боялись. И однажды его сердце отяжелело от боли и он ушел в озеро. Просто… ушёл. И стал драконом. Никто не знал, как это случилось, но с тех пор у жителей деревни начала налаживаться жизнь: и урожай стал лучше, и рыба стала ловиться чаще. Люди стали жить богаче, а он… так и остался под водой.       Звук затвора — и несколько новых кадров с лицом Сяо Чжаня на них. И пусть. Удивительно, но даже такой, непричёсанный, в старой толстовке с чужого плеча, в руках Ван Ибо он становился похож на божество.       — Он не показывался людям. Они всё ещё боялись его. И всё ещё винили, хоть и не знали, за что. Проходили годы, но однажды в деревню пришёл юноша — красивый, странный. Он не верил в страшилки. Просто взял лодку, зажег фонарь, — и поплыл на середину озера. Каждый вечер. Без удочки. Без слов. Просто останавливал лодку в центе водного зеркала и смотрел, как в воде отражаются звезды, как новорожденный месяц постепенно растет и становится похож на ярко-оранжевый апельсин.       Сяо Чжань улыбнулся, припоминая.       — Он ничего не просил. Ни на что не надеялся. Он просто был рядом и ждал.       Камера опять заработала, опять направленная только на него.       — Говорят, однажды лодка осталась, а юноша исчез. На следующую ночь озеро зацвело лотосами, дракон, живущий под водой больше не был одинок.       Он умолк. Объектив еще был направлен на него, но камера уже молчала.       — Может, это просто сказка. А может… не все драконы хотят быть одни?       Сяо Чжань произнес это почти шепотом, глядя на огонь, как будто говорил не ему, не вслух, а себе. Но Ван Ибо услышал. Конечно услышал. Ни один из них не двигался, лишь танцующие языки пламени разгорались все ярче и ярче, становясь похожими на крылья сказочного феникса.       — Хотел ли исчезнуть тот рыбак? — вопросом на вопрос ответил Ван Ибо.       Он вернул камеру в кофр, взял в руки палку и пошевелил раскаленные угли костра — пламя встрепенулось, затрещало, выбросило в небо сияющие искры, будто удивляясь, что его кто-то разбудил. Тени на его лице задвигались, зажили своей жизнью. Он сел, сложил ладони вместе и сунув их между колен на несколько минут застыл. Сяо Чжаню было хорошо. В этом молчании было какое-то единение, оно говорило больше слов, оно соединяло. Ван Ибо, наконец, снял кепку, встряхнул волосами, потянулся к пакету, достал свою фляжку и сделав щедрый глоток, протянул её Сяо Чжаню.       Виски обожгло горло, скатилось внутрь тягучей теплотой. Сяо Чжань сморщился, в глазах мгновенно появились слезы. Пьянея от маленькой стопки он почти не пил алкоголь, но на улице становилось прохладно, возможности согреться не было, и пару глотков виски, возможно, были хорошим вариантом, чтобы не заболеть.       — Если тебе нужно интервью, то я… готов.       — Интервью? — Сяо Чжань вскинул на него непонимающие глаза. Он уже совсем забыл про интервью, основную цель своего сближения с Ван Ибо. Да и не была эта цель основной, весь этот проект был придуман им именно для возможности этого сближения, а интервью…? Интервью было последним, чего он от Ван Ибо сейчас бы хотел. — Не надо… Я просто думаю, что тот дракон теперь не так уж и одинок, а?       — Не так уж и одинок, — повторил Ван Ибо и в этих словах уже не было вопроса. Он будто пробовал их на вкус. Будто проверял, не угаснут ли они, соскользнув с языка, как пропадали в темнеющем небе сияющие огненные искры. Он сидел, обхватив колени, чуть наклонившись вперед и невидящим взглядом смотрел на огонь. Сяо Чжань понимал, что это не рассеянность, не усталость. Это была концентрация. Он собирался с силами, а может быть…       — Я учился в средней школе, — наконец начал он. Медленно, словно отодвигал тяжеленный камень, под которым была скрыта вся его боль. — И я думал, что влюбился.       Он едва усмехнулся, коротко, без радости и поднял на Сяо Чжаня глаза. В них не было боли, в них не было тоски — просто пламя костра и, возможно, надежда…       — Она жила в соседней квартире. Лю Синь. Ей было семнадцать, она училась в старшей школе и по субботам приходила к нам домой, подтянуть меня по геометрии, которая, отчего то в то время никак мне не давалась. У меня внутри всё дрожало, когда я видел её.       Сяо Чжаня будто окатило холодной водой. Даже нет — он словно опять упал в холодные воды розового озера, только спасения ждать уже было бесполезно.       «У меня внутри всё дрожало, когда я видел её…»        Значит… всё? Значит, не его искал этот взгляд, не о нём были внезапные паузы и вспышки огня в глазах, просто… Ван Ибо был такой, закрытый сам по себе, а все, что Сяо Чжаню казалось, всего лишь напридумывало его больное этим человеком сердце.       Он сделал ещё один глоток из так и оставленной в его руке фляжки и опустил глаза, чтобы не выдать себя. Теперь, когда Сяо Чжань пробрался через стену молчания, когда, казалось, что они уже почти рядом, всё это оказалось — не туда. Не о том. Не о нём.       Но он всё равно слушал. Даже если в груди была пустота, даже если всё рушилось — он не мог отвернуться. Для Ван Ибо он стал тем единственным, которому тот решился рассказать. Он хотел быть рядом, чтобы понять, разделить.       — Я тогда только начал заниматься фотографией и папа подарил мне новую модель Huawei. Мечта, мой первый настоящий инструмент. Я снимал всё подряд, пробуя разные фильтры и стили: котов, небо, неповоротливых пушистых шмелей, похожих на дирижабли, качающихся в чашечках цветов, стариков, играющих в маджонг, тётушек, спешащих за покупками… Постепенно нашего двора мне стало мало, я стал уходить дальше, выискивая более интересные локации: ловил свет, отражения в лужах, теневые узоры на стенах — я мечтал снять свой лучший кадр.       Ван Ибо говорил ровно и монотонно, но он так мял и выкручивал собственные пальцы, что Сяо Чжань понимал — сейчас последует тяжёлое продолжение, что всё это только преамбула, и та боль, о которой он решился рассказать, всё еще прячется глубоко внутри.       Он остановился, опять взял палку, пошевелил успокоившееся пламя костра. Оно вспыхнуло вновь, но дрова уже прогорели, и если не сходить за новым горючим, то костер совсем скоро погаснет. Но все это было сейчас не важно. Важен был человек, сидящий напротив и начавший вдруг говорить.       — Недалеко от нашего дома была заброшенная стройка — иногда мы с пацанами бегали туда — покурить, просто поиграть, или почесать языками. Я вспомнил, что если забраться на пятый этаж, оттуда открывался достаточно неплохой вид на закат — стояло начало осени и закаты в то время были будто нарисованные. Я нашел место, откуда вид был наиболее живописным и вдруг снизу услышал сдавленный стон и резкие мужские голоса. Сначала подумал, что кто-то ругается или дерется, а потом увидел…       Сяо Чжань не шевелился, он дышал медленно, стараясь не спугнуть тишину, в которой Ван Ибо раскрывался перед ним.       — Там, внизу, у баков со строительным мусором её прижали к стене. Её, мою Лю Синь… Их было трое. Двое — её одноклассники, я их знал. Один — неизвестный. На ней была порвана одежда, рот заткнут кляпом, двое держали её, а один насиловал, и зачем-то еще и бил по лицу. Я спрятался за бетонную опору и снимал, снимал — как сумасшедший. Я тогда думал, что люблю её… Я просто не знал, что мне делать. Руки дрожали так, что пальцами я едва удерживал телефон. И самое ужасное, я чувствовал, что возбужден так, что член сейчас разорвет штаны. Потом они поменялись… Я спрятался, убежал на другую сторону стройки и стал быстро дрочить. Так ужасно… Я захлебывался от слёз, и захлебывался этим первым восторгом — одновременно. Я ненавидел себя. Я ненавидел их, я ненавидел её… Она же фея! Как она могла позволить сделать с собой такое…? Мой мозг отказывался это понимать. А рука… не остановилась, пока меня не сотрясло от оргазма. Черт! Чжань-гэ…       Сяо Чжань через затухающий костер протянул ему уже почти пустую фляжку. Ван Ибо сделал шумный глоток и поднял на Сяо Чжаня тёмный, нечитаемый взгляд — лицо опять застыло маской, в нем было что-то пугающее и прекрасное одновременно.       — А потом я убежал. На следующий день её не было в школе. А те два ублюдка спокойно ржали и курили за помойкой. Я узнал, что она в больнице, — Ван Ибо зажал руками виски и опять надолго замолчал.       — Вечером следующего дня я пристал к отцу. Я умолял обнародовать эти снимки, настаивал: их надо передать в полицию, надо что-то делать! Я кричал, что их должны посадить, а её… хотя бы не будут клеймить. Хоть немного справедливости, хоть каплю защиты… Но отец узнал в третьем насильнике сына директора местного ресторана, да и ссориться с родителями тех двух он тоже не хотел. А у неё… только пожилая мать, она работала продавщицей в овощном киоске. Кому она нужна? Кто её защитит…? Я в четырнадцать лет плакал как первоклашка, я кричал, что она не виновата, что её надо спасти, что надо идти в полицию, к директору школы. Что надо что-то делать, ведь она же приходила к нам в дом, и родители должны были знать, она — не такая. Что… Но мама сказала: «Сука не захочет, кобель не вскочит» … И, Чжань-гэ, я до сих пор помню выражение её лица. Она говорила это с усталостью, с каким-то горьким равнодушием, как будто это было взрослое правило жизни. А ночью отец удалил все улики, которые я наснимал. Словно и не было ничего. Её выписали через неделю. Она не возвращалась в школу, а еще через неделю она… пошла на ту самую заброшенную стройку. И прыгнула. С пятого этажа. Прямо под фиолетовым заревом нарисованного заката, который я так мечтал когда-то снять…       Сяо Чжань сидел молча. Он просто смотрел на Ван Ибо и не понимал, как подросток мог вынести всё это. Вынести в одиночку. Ведь ясно же, что он закрылся от людей именно после того, что произошло. Ведь раньше были и друзья, и какая-то детская влюбленность, и обычные мальчишеские хулиганства… А потом — его очень резко заставили повзрослеть. Заставили осознать, что мир жесток и несправедлив. Смириться. Заставили так резко и жестоко, что только человек, начисто лишенный сердца мог бы без последствий для себя пережить такое. А у Ван Ибо сердце было: большое и трепетное, неравнодушное и живое…       Хотелось что-то сказать. Хотелось обнять, вытянуть руку, сжать его пальцы — пусть он перестанет их мять, ломать, выворачивать наизнанку.       Но он не знал как. Как касаться того, кто столько лет живет в этой памяти, кто выстроил перед собой неприступную стену и вовсе не собирается никого за неё пускать? Как не обжечь его своим участием? Как не нарушить ту хрупкую грань между исповедью и молчанием.       Ван Ибо сидел опустив голову, словно высказавшись, остался пустым.       — Ты не виноват, — сказал Сяо Чжань хрипло, не сразу справившись со спазмом, сжавшим горло. — Ты был подростком. Это не ты её предал. Это сделали взрослые…       Он почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее — ярость, горечь, сочувствие. Он так бы хотел стереть эти воспоминания с Ван Ибо, он так бы хотел, чтобы четырнадцатилетний мальчишка всего этого не переживал. Ведь именно эти события сделали Ван Ибо таким — нелюдимым, молчаливым, резким. Таким сильным, и таким беззащитным перед этой пугающей тьмой.       — Я не знаю, что сказать, — пробормотал Сяо Чжань, с трудом сглатывая застрявший в горле ком. Потом молча потянулся за своими ещё мокрыми кроссовками, сунул в них озябшие ноги. Подошел ближе и, не отводя взгляда, опустился на корточки у его ног. — Просто… я здесь. Я рядом. Даже если ты молчишь. Я буду рядом. Пока не захочешь прогнать.       Ван Ибо не ответил. Только поднял глаза. В них не было слез, только тьма, густая, вязкая, как ночь в горах, и в ней — одинокое отражение огоньков от костра.       Сяо Чжань дотронулся до его руки, неуверенно, почти боязливо, но когда почувствовал её — сухую, горячую, живую — не удержался: сжал её, переплел пальцы. И вздрогнул от накрывшего их тепла. Ван Ибо не отдернул ладонь — наоборот, накрыл её своей второй рукой.       От него шло такое тепло, что Сяо Чжаня буквально качнуло — он сжал зубы, чтобы не задрожать, не уткнуться лицом в его колени. Хотелось зарыться в это тепло, как в спасительное убежище. Хотелось раствориться в нём, исчезнуть, прижаться так плотно, чтобы даже воздуха не осталось между ними.       Ледяной Ван Ибо, к которому он тянулся наощупь, через тишину, как мучимый от жажды — к воде, оказался вовсе не ледяным. Он был самым горячим из всех, кого Сяо Чжань когда-либо знал. Горячим — не только руками, но и сердцем. Тем, что билось под этой широкой, крепкой грудью, таким молчаливым и сдержанным, и всё же не сломленным, несмотря ни на что.       — Извини, что я вылил на тебя всё это. Я… как-то и сам не ожидал, — сказал Ван Ибо просто, почти устало, и Сяо Чжань почувствовал, как горячие пальцы сильнее сжали его ладонь. — Ты замерз. И обувь, — он кивнул на ноги Сяо Чжаня. — Вряд ли они успели высохнуть. Пока еще совсем не стемнело, надо принести еще дров — пусть посушатся, да и тебе у огня будет теплее.       Он легко поднялся с не совсем удобного складного стула, не размыкая пальцев потянул Сяо Чжаня за руку, помогая встать на ноги. Их ладони на миг слиплись — тёплая кожа к коже, и это прикосновение обжигало больше, чем пламя костра. Сяо Чжань не хотел отпускать. Ни руки. Ни этого момента. Он Ван Ибо больше не хотел отпускать.       Но тот пошел к машине — рука всё же соскользнула с пальцев, оставляя после себя пустоту.       — Ибо, подожди! — вдруг выкрикнул Сяо Чжань.       Тот остановился, замер в пол-оборота, словно не решаясь посмотреть в глаза.       — Я… хотел узнать — после той девушки, Лю Синь, у тебя ведь, наверное, были отношения? Ну… ты же знаешь, девчонки сходят по тебе с ума! Половина университета влюблена в тебя.       Ван Ибо всё-таки обернулся. На его лице светилась улыбка, такая открытая, чистая и яркая, что Сяо Чжаню захотелось кричать — то ли от счастья, то ли от чего-то такого, что переполняло душу и рвалось куда-то ввысь, наверное, к загорающимся на небе звездам.       — А другая половина — в тебя, — сказал Ван Ибо спокойно, даже мягко, но в этом спокойствий звучала уверенность и решимость, осталось мгновение… и слова, наверняка прозвучат. — Конечно, у меня были отношения, Чжань-гэ. И с девчонками — если тебе нужно это услышать. Но это всё было не туда. Мимо. Пусто.       Он шагнул к нему, но не приблизился, так и остался стоять на расстоянии. Только взгляд стал острее, темнее, твёрже.       — Я гей, Чжань-гэ. Это не период, не выбор, не травма. Просто… так есть. И да, есть человек, который уже два года является моим светом. Всё это время он не знал. Я был уверен, что он счастлив, поэтому приближаться к нему я… боялся.       Сяо Чжань стоял напротив, не двигаясь. Его сердце билось где-то в горле, так медленно и громко, что казалось, и Ван Ибо ощущает эти удары, набатом бьющие по ним двоим. А может, и его сердце билось сейчас точно так же — в ожидании, словно отмеряя секунды до чего-то нового, того, чего так просила душа.       — А теперь он стоит передо мной, — сказал Ван Ибо тише. — И я всё ещё не знаю, слышит ли он.       Сяо Чжань не ответил. Он сделал шаг. Потом другой. Его дыхание сбивалось, будто он поднимался в гору, его чувства больше не помещались внутри. Он остановился так близко, что мог чувствовать аромат Ван Ибо — травы, озера, дыма и чего-то домашнего, будто пролитый на запястье чай. Между ними остался воздух, дрожащий, как пламя.       — Слышу, — выдохнул Сяо Чжань.       Он поднял руку и провёл пальцами по щеке Ван Ибо. Осторожно, будто касаясь чего-то такого хрупкого, что может рассыпаться под руками. Подушечка большого пальца остановилась на уголке губ, нерешительно провела по нижней. Ван Ибо не пошевелился, только ресницы дрогнули, и в судорожном вдохе приподнялась грудь. И Сяо Чжань решился, приблизился, коснулся губами губ. Сначала неуверенно — почти прикосновение. И смелее, но всё ещё медленно. Застыв пока в этом чувстве, не давая ни себе, ни ему сдвинуться дальше. Но Ван Ибо и не спешил. Они даже стояли не так уж близко друг к другу, руки безвольно были опущены вдоль стройных и сильных тел. Только пробуя, будто бы заново учась дышать новым воздухом, в котором больше нет отдельных Ван Ибо и Сяо Чжаня, в котором они уже вместе.       Это сколько-то длилось. Казалось, мир остановился — и время остановилось вместе с ним. Осталась лишь магия между соединенным губами, и падающие в небе звёзды, и недовольное шипение угасающего костра, и всплеск воды ледяного розового озера…       Ван Ибо не выдержал первым. Он притянул Сяо Чжаня к себе, накрыл его губы своими — жадно, глубоко, будто хотел этим поцелуем стереть все недосказанности, все расстояния, все сомнения прошлого. Сяо Чжань не успел даже вдохнуть — он растворился, как соль в горячей воде, как снежинка, на обнаженной коже. Всё в нём вспыхнуло, раскрылось, сдалось.       Поцелуй Ван Ибо не был похож на его… он был совсем другим. В нем не было «можно», в нем было только «хочу». Он чувствовал, как язык Ван Ибо уверенно проникает между его податливых губ, как проскальзывает по нёбу, как встречается с его языком; как руки обвивают талию, прижимают, лишают опоры. И земля под ногами становится больше не нужна.       Хоть у Сяо Чжаня опыта было совсем немного, но он чувствовал, что Ван Ибо целует его так, как не поцеловал бы никто другой. А никого другого и не хотелось, с тех пор, как Сяо Чжань увидел его. Он целовал, как человек, который долго ждал, долго молчал, долго терпел, а теперь вырвался из оков сдержанности, из пут тишины. Его руки обжигали даже сквозь ткань, а губы были настойчивыми, слишком требовательными, слишком жадными, чтобы этот поцелуй можно было назвать лаской, и в то же время в них было столько бережности, что Сяо Чжаню хотелось раствориться в тепле и ненасытности этих губ.       — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел, — хрипло выдохнул Ван Ибо, касаясь места, где у Сяо Чжаня застыла родинка под губой.       — Мы… такие идиоты, — улыбкой подхватил поцелуй Сяо Чжань.              Ван Ибо       А к вечеру зарядил дождь — ни с того, ни с сего. Конечно, Ван Ибо смотрел прогноз — да, в начале апреля в горах еще было прохладно, но никакого дождя синоптики не обещали. Но время цветения диких персиков у розового озера было совсем недолгим. Еще пара дней — и нежно-розовые лепестки облетят, и полностью покроют воду. Это тоже невероятно красиво, только эта красота еще более мимолётна — полдня, день, и лепестки намокнут, станут блеклыми и тяжелыми, их прибьёт к берегу, ими облепятся мшистые скользкие камни.       Он нашел это озеро той весной. Сидя у воды и фотографируя, как с невысоких, кряжистых деревьев в воду сыплется волшебный розовый снег мечтал привезти сюда Сяо Чжаня. Мечтал показать ему эту красоту.       И теперь Сяо Чжань был рядом, настолько рядом, насколько Ван Ибо и мечтать —то не смел. Он всхлипывал и дрожал в его руках, отдаваясь ему с такой жадностью, с таким доверием, будто они были рядом всегда. Его тело отвечало на каждое прикосновение, подстраивалось под проникновения так правильно и удобно, будто это уже случалось — не раз, и не два, — и только память не успевала улавливать ощущения.       Руки, дрожа, обхватывали спину, пальцы вцеплялись в кожу, больше не желая отпускать, горячая гладкая плоть сжимала член так туго, что Ван Ибо казалось — его не хватит и на минуту. Кожа под его руками была обжигающе горячей, и в каждом движении было что-то одновременно стыдливое и беззащитно-смелое, и это сводило с ума. Но Сяо Чжань чувствовал, и когда Ван Ибо был уже на грани, он немного сдвигался, чуть расслаблялся и тугое скольжение замедлялось, давая возможность вдохнуть…       И этой секунды хватало, чтобы продолжать снова и снова.       — Ибо, — всхлипывал он.       — Я здесь, баобэй…, — хрипло выстанывал Ван Ибо, слизывая появляющиеся на его висках бисеринки пота, снимая языком хрусталики слез, застывших в уголках глаз. Самых-самых красивых. От которых невозможно было отвести взгляд.       Над их головами дрожала тусклая палаточная лампа — маленький пульсирующий свет, который было не сравнить со светом, идущим от глаз Сяо Чжаня. Он стал ещё ярче теперь — Ван Ибо был в этом абсолютно уверен. Она отбрасывала на трепещущие матерчатые стены зыбкие тени их тел. В этих тенях не было больше двоих. Было одно. Слияние дыханий. Слияние взглядов. Слияние мыслей. Слияние сердец.       Сяо Чжань смотрел на него с запрокинутой головой и раскрасневшимися, сияющими глазами. И Ван Ибо хотел остаться в этом взгляде навсегда. Хотел защищать, ласкать, наполнять — не только тело, но и сердце. Каждое движение было обещанием. Каждое касание — клятвой. И Ван Ибо шептал ему в закусанные губы, в тонкую шею, в горячие трепещущие соски:       — Я здесь. Я с тобой. Я нашел тебя, наконец-то….       А Сяо Чжань ногами обхватывал спину и отвечал:       — Я никуда не уйду…       Закрепленная у основания купола маленькая походная лампочка подрагивала от их движений, и Ван Ибо благодарил небо, что может сейчас видеть его лицо.       В палатке, стоявшей на берегу горного озера было жарко от жара переплетенных тел, от смешавшегося дыхания. В ней было жарко… от любви.       А снаружи дождь всё бил и бил по тенту — будто бы природа пыталась спрятать стоны, сплести их с хриплым дыханием гор, с журчанием воды. И они вскрикнули и выплеснулись вместе — и в мире не осталось ничего, кроме них двоих. Только они. Под дрожащим светом тусклого фонаря. Под шумом дождя, который стучал по палатке, как аплодисменты небес.              Десять самых загадочных студентов нашего кампуса       Охотник за светом (завершающая цикл статья)       Автор: студент четвертого курса факультета журналистики Сяо Чжань       Вы знаете, я сегодня хочу немного пофилософствовать о любви… Переходите на другую страничку, если вас по какой-то причине эта тема не интересует, но… я думаю, она так или иначе касается нас всех. Каждый же из нас когда-то задавался вопросом: что же она такое — любовь?       Ничего пророческого от меня не будет. К сожалению, сколько бы я не задавал себе этот вопрос, ответа на него так и не придумал. Но поделюсь своими мыслями, ладно?       Может, это просто имя того, ради кого ты встаешь по утрам и почему-то начинаешь чаще улыбаться?       Может быть, это когда ты в другом вдруг начинаешь видеть свет — тот самый, не поддающийся описанию? Трепещущий и сияющий — такой, который стоит хоть раз увидеть, заметить, почувствовать, а может даже услышать… и его уже невозможно забыть?       Если вы вдруг его ощутили — не молчите…       Свету нужно, чтобы его кто-то видел.       И кто-то… берёг.       Мне кажется, первая любовь не должна быть взаимной. И вторая — тоже… Потому что если человек начинает жизнь со счастливой любви — у него волей неволей формируется впечатление о жизни, где это обычно, нормально, в порядке вещей. У него не возникает ощущения чуда любви. Ощущения, что это случайность, что он счастливчик и это чудо может никогда с ним не повториться. Обязательно нужно понимать: любовь — это подарок, и нет никакой гарантии, что она повторится, и что продлится… на это тоже гарантии, к сожалению, нет.       И если такое чудо с вами все же случилось, нужно торопиться любить здесь и сейчас.       Немедленно!       Это как поймать свет в кадре — тот, нужный свет. Он длится всего лишь мгновение, но если ты его профукал, упустил, проспал — то и кадра этого волшебного не будет. Или он будет, но не волшебным — пресным, безвкусным, скучным. Таким, что посмотришь — и равнодушно отведешь взгляд.       Ведь любовь — она как жизнь артиста… которого нужно награждать, аплодировать, хвалить, целовать, хотеть именно сейчас, потому, что эта жизнь слишком уж зыбка, слишком подвержена испытаниям, слишком коротка…       Всегда ли нужно притворяться?       Всегда ли нужно быть удобным?       Простите, но в этот раз я вас разочарую. Я обещал вам подробный рассказ о десятерых самых загадочных наших с вами ровесниках — для кого-то друзьях, для кого-то людях, являющихся источником вечного триггера… И что же? Про девятерых я всё для вас разузнал…       Я дотошно, как L из «Тетради смерти», выспрашивал их одногруппников, изучал профили, собирал слухи. Даже коменданта общаги пытал (правда, кто кого пытал, если честно, для меня так и осталось загадкой).       Если вы пропустили предыдущие выпуски нашей новостной ленты — просто пройдите по ссылке и вы узнаете: как Ли Янь умудрилась научиться за год играть на двенадцати музыкальных инструментах, и каким образом студенту биофака Сон Хвану за час удается подстричь сразу десятерых человек. Почему студентка истфака Юнь Чжи всегда бреет голову, а Минь Юн за весь день не съедает и рисового зернышка, но весит почти двести цзиней.       Я выяснил для вас самые пикантные подробности их странностей, и во многом они оказались вполне объяснимы. Прочитайте, и возможно, что-то почерпнете про себя (а может, поржёте, и это тоже неплохо).       Но я ничего не смог выяснить для вас про Ван Ибо.       Он так и остался загадкой для меня.       Но знаете… если вы захотите понять, какую же тайну он скрывает, то просто внимательно посмотрите на его фотографии. В них есть все ответы (он сам мне по секрету об этом сказал). И я их, наверное, вижу. Жаль, что моего скудного дара не хватит, чтобы словами хоть как-то для вас это описать.       Просто всмотритесь.       Всмотритесь внимательно.       И вы всё поймете сами.       Я очень надеюсь на вас…🐢