Лес Эловинн

«Устал, мой милый путник?

Ложись и отдохни!

В моем чудесном доме

Сегодня сгинешь ты!»

      Эловинн, красноволосая и белоликая фея природы, владела домом на границе миров. Ее сила не отличалась от других: вино из лепестков, тепло вечной весны, за исключением особенного дара — исцеления, что передался ей от матери. Когда-то она была частью Светлого Двора, но, устав от политики, интриг и распрей, ушла в Зеленый Лес, где и осталась на долгие годы. Теперь, живя в одиночестве, она собирала травы и помогала тем, кто заблудился… или делала вид весьма успешно, но ровно до тех пор, пока к её дому не пришли два брата.       Старшего звали Эйгон Таргариен — фейри солнца и пепла с крыльями, как золотая броня, и опаленными волосами. В южных землях для смертных он был богом, пока они не попытались убить его огнем, воочию встретив. С тех пор, покрытый шрамами и ожогами, Эйгон помнил только людское предательство.       К дому Эловинн он принес надкусанное яблоко, олицетворяющее собой плод желания, в котором текла магия его крови. Кто вкусит его — уже принадлежит ему на частицу. Хитро, не правда ли? В глазах Эловинн Эйгон был тёплым, словно костер, пил кровь с лепестков и шептал сладкие слова столь часто, столько был опасен.       — Я попробовал первый. Теперь ты. Разве не справедливо, Эловинн? — проговорил Эйгон в вечер знакомства, крайне удобно расположившись в кресле у окна.       Его брат, Эймонд Таргариен, был иным: король водяных глубин. Холоден. мрачен, с крыльями цвета ледяного стекла и белесыми, как роса, длинными волосами. Обладал он магией редкой, особенной: вода, в которой тонула любая правда, иллюзии и забвение. Забвение было самым пугающим предзнаменованием, касающимся фейри и любых волшебных существ. Потому как потерять память значило лишиться возможности летать — крылья спустя несколько лун обломятся сами. Сплетен развелось много, а их отголоски коснулись Зеленого Леса.       «Говорят, он утопил целое королевство за то, что оно насмехалось над его братом!» — восклицала одна.       «Да нет же! Только город!» — отвечала другая.       «Разве он не убил пару человек?» — интересовалась третья.       В отличие от брата, Эймонд Таргариен не присягал на помощь людям и остался во Дворе Лунных Озер, где вино было на вкус как слезы, а зеркала умели показывать сны. В его глазах отражалась бездна, поэтому, посмотрев в них впервые, Эловинн увидела лишь тьму.

***

      Всех троих объединила обида, жестокость, развлечение. Оба брата остались на ночлег и вскоре временно поселились там, выбрав по комнате и разделив гостиную.       — Мы задержимся, — просто произнёс Эйгон.       — Это не просьба, — добавил Эймонд.       Она могла бы отказаться, но поступила иначе, доверившись чутью. Магия, что витала в воздухе, окутывая кисти дрожащими каплями росы, пахла кровью и чем-то незнакомым, но манящим до боли. Эловинн приняла гостей.       Днём её дом напоминал улей, полный жужжания и ароматов. Связки сушёных трав висели под потолком, у каждого окна стояло по несколько стеклянных баночек с лепестками, кристаллами и настойками из еловых шишек с человеческими глазами. Полы были скрипучими, но тёплыми благодаря старому заклинанию. Камин трещал без дров, кормился самим воздухом.       Эйгон обжился быстро. Он любил сидеть у окна, на подоконнике, вытянув ноги, с чашей чего-нибудь сладкого. Его золотые крылья иногда задевали вазы с цветами, он фыркал, восстанавливал и ставил туда перья. Уговаривал Эловинн добавить в хлеб острых лепестков ночной орхидеи.       — Они слегка горят на языке, прям как я, — говорил с улыбкой.       Однажды он сделал огненную подушку. Кинул взгляд на одну из простых, и та стала теплее, мягче, запахла корицей.       — Так удобнее, — объяснил он.       Эймонд был другим. Он не оставлял следов и запаха, кроме свежего инея на половицах. Еще утром можно было поклясться, что он ушёл, но по вечерам он был в доме. Стоял у зеркала, варил смесь в глиняном кувшине, в который никто не заглядывал. Клал лед в миску для воды с лилиями — цветы расцветали снова, а когда касался стекла — в нём плыли тени, будто сны.       Вечерами Эловинн резала фрукты, Эйгон приносил вино, а Эймонд создавал зеркальные ловушки. Роли в охоте распределились быстро. Люди приходили в зачарованный лес по разным причинам: кто-то за зельем, кто-то по воле слухов, а кто-то по глупости. Эловинн, лесная хозяйка, сначала казалась спасительницей. Она предлагала воду, ягоды, звала к столу и лечила раненых, но её травы не давали исцеления — они усыпляли, раскрывали душу и делали человека уязвимым. Она не убивала — она готовила. Эйгон — солнечный, обожженный — отвлекал и соблазнял. Он мог спуститься с кроны дерева, как демон, и предложить яблоко или говорить с людьми так, будто они дети. Ласковый и ужасный одновременно, вызывающий доверие, желание, а потом передающий ниточку внимания брату.       Эймонд занимал заключительную позицию — являлся наблюдателем. Он никогда не показывался сразу, ждал. Иногда спасал одного из людей, чтобы тот стал его шпионом или рабом. Мог забрать себе «интересный экземпляр», чтобы обучить его, подчинить или даже… влюбить в себя?       Так и случилось в одну из летних ночей, когда в лес пришли четверо, с факелами и охотничьими ножами, смеясь над страхами простолюдинов.       — Говорят, в этом лесу живёт фейри-женщина, — хмыкнул старший, крепкий, с повязкой на глазу. — Красивая, как смерть. И вкусная, наверное.       Другой, помоложе, юноша-жрец с серебряным кулоном на шее, лишь хмыкнул. Он чувствовал: земля под ногами слишком тёплая, а листья не шелестят — будто прислушиваются, поэтому не стал поддерживать старшего. Он пришёл за благословением, за ответами, хотя бы крохой пыльцы с крыльев фейри.       — Видели? — вдруг сказала девушка-охотница, ловко присев на корточки. — Женские, — следы уходили в чащу, а за ними тянулся яблоневый аромат, тягучий, сладкий, чувственный. У порога на поваленном дереве сидел Эйгон, в лоскутной белой рубашке, открытой на груди, в прядях путались цветы, сверкало золото. В свете фонариков его крылья отливали полупрозрачным пламенем, а на губах виднелась капля алого.       — Добро пожаловать, — сказал он, играя с яблоком. — Вы пришли как раз к ужину.       Из-за деревьев вышла Эловинн, волосы цвета осенних листьев, платье из зелени и лепестков, которое двигалось, как будто дышало. Она улыбнулась:       — Вы устали. Позвольте мне предложить вам еду и отдых. Мы не часто принимаем гостей… живых.       Девушка-охотница напряглась, жрец опустил глаза, почувствовал запах ладана и понял: здесь — магия, древняя и настоящая. Но было уже поздно. Внутри дом был устлан коврами из мха, стены — сплетены из лоз, и всё казалось живым. На столе лежали сочные, спелые фрукты, лепестковые пироги, кувшины с темным вином. А прямо по центру стола стоял череп, аккуратно вычищенный, с гранатом в глазницах.       — Трофей, — хихикнула Эловинн. — Очень редкий. Поёт по ночам, представляете? — И дверь за спинами гостей закрылась сама собой.       В другой комнате, за тонкой перегородкой, шёл Эймонд. Одетый в тёмное, как всегда, а его крылья тихо скользили по воздуху. Он вошел с грохотом, волоча за собой лазутчика с воткнутым в горло кинжалом. Это был пятый. Они не заметили, а Эймонд всегда знал и прикрывал тыл, на случай незапланированных гостей. Один из охотников попытался выломать дверь, но она уже стала частью дерева.       — Глупцы, — оскалился Эймонд, смотря на девушку, что ещё сопротивлялась, — думаете, вы искали нас? — он прервался, кивнул Эйгону и Эловинн, и те вышли из домика, а он продолжил, наклоняясь:       — Это мы позвали вас.       В следующее мгновение пролилась кровь. Эйгон сел на порог, покачивая ногой, рядом с Эловинн, которая начала плести венок. Из окна доносился глухой стук, скрежетание, бессвязная мольба, неизбежно растворившаяся в тишине.       — Он быстро сегодня, — заметил Эйгон и поцеловал её в плечо.       — Скучаешь по людским крикам? — усмехнулась Эловинн. Он перевел взгляд на открытую дверь и брата с кровавыми руками:       — Нет. А вот по твоим пирогам — да.       Вскоре на столе снова был пир. Не такой грандиозный, как у Эймонда в замке, но довольно богатый и, главное, вкусный. В бокале плавал глаз, на блюде — два человеческих сердца, щедро усыпанные травами. Рядом — угощения из мёда, печень, селезенка и любимые Эйгоном легкие с розовым соком и ягодами. Дом Эловинн был полон света, вкусов, стрекотания кузнечиков, и под этим скрывалась пульсация ужаса, поглощенная агонией смертных. Пламя в чашах мерцало уже не человеческим светом, а привычным, фейри: с фиолетовыми и синими искрами. Запахи постепенно сгущались, цветы шевелились без ветра. Наевшись, Эймонд встал молча, вытер руки и ушел вглубь дома, где деревянные своды переходили в камень, а камень в кость. Там, где воздух был холоден, как дно пруда, его ожидал жрец — ещё живой, связанный лозами, пропитанными снотворной пыльцой. Он смотрел на Эймонда с ужасом, наверняка уже представляя свою участь.       — Умное лицо, — тихо произнёс Эймонд. — Ты молился, чтобы мы оказались сказкой, — он склонился к жертве, погладил щеку когтем, прежде чем проткнуть острым кончиком. — А теперь ты станешь частью легенды, — и вырезал сердце несчастного. Медленно, вытягивая надежду, грех, желание и самое сладкое, — страх. Всё, что делало человека столь питательным, насыщенным эмоциями, придающими сил королю Лунных Озер. Строго говоря, подобная техника запрещалась и наказывалась законами, но иных государств, а к Эймонду это не имело ровным счетом никакого отношения. Он оставил тень жреца в зеркале, чтобы она век за веком шептала молитвы в пустоту, и ушёл не оглядываясь.       А в комнатке под крышей, поросшей зеленым мхом, с потолком из листьев с плодами-вишнями, расположились Эловинн и Эйгон. У хозяйки всегда было светло, даже в самую тёмную ночь. Пыльца висела, искрилась, подобно звездной паутине, сошедшей с небес, или же сотканной огромным волшебным пауком. Оконные ставни были открыты, позволяя виноградной лозе обвивать края, впуская аромат цветущего шиповника. Эловинн распустила косы, Эйгон снял рубашку — кожа под ней была покрыта старыми шрамами, выцветшими на фоне его бледной кожи. Эловинн коснулась одного — он дернулся, но не отстранился.       — Помогает? — взволнованно прошептала она.       — Немного, — ответил он, целуя её запястье. — К третьей луне затянутся все, если охота будет успешной.       Разговор закончился. Они играли с пыльцой — подбрасывали в воздух, и она складывалась в силуэты: ящерицы, танцующие женщины, огненные цветы. Эйгон создал из пыльцы дракона, и тот обвил их, исчезая в поцелуе. Эловинн прошептала что-то на своём языке, и цветы раскрылись на её коже, оставляя следы аромата. Эйгон нетерпеливо фыркнул, сжал мягкую округлость, большим пальцем обвел сосок, и она тихо всхлипнула.       — Такая сладкая, — выдохнул он, приникая губами к её груди, обхватил сосок, влажный, теплый, слегка потянул, затем отпустил с характерным чмоком. Ласкал то нежно, с наслаждением посасывая, как будто пил из нее лунный нектар, то внезапно прикусывал зубами так, что она запрокидывала голову. В какой-то момент даже слегка шлёпнул по одной груди и сменил сторону, переместившись чуть ниже.       — Уже горишь? — усмехнулся он, прижимаясь к ней.       — Пока нет, — прошептала Эловинн, облако пыльцы вокруг них вспыхнуло, лопаясь с громкими стонами, пока его член, набухший от возбуждения, вошел и тут же выскользнул. Эйгон поправил его, потеревшись головкой о влажные складки, другой рукой массируя яйца, прежде чем толкнуться вновь. Первый, второй, третий — вязкие шлепки плоти о плоть заставили обоих зардеться.       — О, сладкая… — выдохнул Эйгон, входя глубже, чтобы она почувствовала, как мясистая головка тянула её стенки. Его тяжелые яйца шлепнулись об ее зад, чуть подскочили и опустились, когда он снова вогнал в неё свой член. Эловинн всхлипнула, её тело выгнулось, принимая его. Он навалился грудью на неё, одну руку прижимая к животу — чуть выше лобка, чтобы чувствовать, как толкается изнутри его член, и как сжимается ее плоть.       Крылья Эйгона дрожали за его спиной, по краям бежал жар, будто искры от костра. Он горел, но не прекращал. Толчки становились яростнее, голоднее, сплетающиеся со шлепками, с её всхлипами и с теплом, разливающимся по комнате. Каждое их движение вызывало волны света: то золотые, то зелёные, тела искрились, сотканные из заката и весны. Всё, что было в ней, отзывалось ему. Она текла по его члену, захлебывалась стонами, будто весь лес в этот миг проходил сквозь неё. Спина выгнулась, ногти впились в плечи Эйгона, а крылья задрожали и начали трещать, будто их прожилки не выдерживали напряжения.       — Боги, — простонал Эйгон, целуя уголок её глаза, в котором блестела слеза. — Ещё немного.       — Ты разрываешь меня, — простонала она.       — Прости. — Он проник глубже, доводя её до пульсации, от которой потолок содрогнулся, и одно из крыльев треснуло. Звук был пронзительный, как хруст тончайшего стекла. Оно переломилось у основания, повисло безвольно и начало истекать сияющими каплями, как изломанный цветок.       — Ещё, — как в бреду просила она, и губы её дрожали. — Сломай меня до конца.       Эйгон поднялся, придерживая её талию, и склонился к крылу. Провёл языком по линии трещины, зализывая рану и проглатывая кровавые капли со светом, пока прожилки срастались вновь. И с хриплым стоном вышел — быстро, влажно, с хлюпаньем скользкой плоти схватил свой член у основания — твердый, пульсирующий, налитый, и навис над ней.       — Посмотри на меня, — проскулил Эйгон — вся спина его горела, крылья светились, как кузнечный огонь. — Прошу.       — М? — Эловинн едва приоткрыла глаза, нежась в оргазменных судорогах: щеки алели, губы припухли, грудь вздымалась, и тогда он провел своим горячим членом по её животу, оставляя дорожку прозрачной влаги, и с рычанием выплеснулся на ее кожу.       — О-о-о… вот так…       Семя хлестало белыми каплями по груди, по уже покусанной, пульсирующей коже. Первый толчок — горячий, густой, попал на её пупок, следующий — чуть выше, и третий размазался по соску, набухшим и влажным от прежних ласк. Он сжал ее между бедер, толкаясь в руку, пока не выжег всё до последней капли. Наклонился почти нежно и провёл пальцем по её лобку, размазывая тёплую сперму по коже.       — А теперь неси меня в ванную, — лениво пробормотала Эловинн, прижимаясь к боку Эйгона и зевая. Эйфорическое удовольствие сменилось терпкой негой, фейри лишилась всех сил, как и ее возлюбленный. Крылья тяжело раскинулись по шёлку, Эйгон притянул её ближе к себе, где она могла чувствовать, как стучит его сердце. Цветы вокруг вспыхнули алым, а небо над домом сорвалось в пурпурный прилив, будто ночь взяла всё в свои ладони.

***

      Лес Эловинн никогда не был по-настоящему темным — даже ночью между листвой мерцал мягкий свет пыльцы, словно звёзды решили поселиться среди деревьев. Воздух был густой от запахов — обжаренной фасоли, мяты, смолы и винных лепестков. Из домика доносился тихий смех Эйгона и шелест его голоса, когда он кормил Санфаера — дракона, чей крылатый силуэт иногда мелькал между кронами, а жар от его дыхания сушил верхушки кустов. Эймонд ушёл молча, как и всегда. Не попрощался, не взглянул на брата или Эловинн — просто исчез, растворившись среди водяного тумана. Его крылья дрожали в напряжении, а в сердце было что-то чёрное и тянущее, как глубина Лунных Озер. Он чувствовал чужое присутствие с того момента, как шагнул в чащу. Не потому, что услышал, а потому, что ощущал её дыхание, как волну, набегающую на камни, или как соль под ногтями, что раздражала кожу. Лираэль. Имя эльфийки Солёных Вод, с которым приходила смерть для нарушителей закона человеческого. Она стояла у дерева на входе, где когда-то Эловинн прятала погибших воробьёв, завернутых в лепестки. Её волосы были распущены, по плечу тянулась белая полоса, символ мести. На плече — арбалет, зачарованный солью и кровью морских духов. Она знала, кого пришла убить.       — Я иду за тобой, Эймонд, — произнесла она, глядя в тень. — За всех, кого ты утопил.       — Так говоришь, будто это преступление, — раздалось из тьмы.       Лоза перед ней задрожала, и из неё вышел он. Его глаза были спокойны, как гладь мертвого пруда, и в то же время опасны, как водоворот. Лираэль выстрелила. Стрела рассекла воздух, но он уже исчез и появился у нее за спиной, схватив за волосы, рывком заставляя отшатнуться, уронить арбалет.       — Хорошая попытка, — прошептал он. — Я даже почувствовал щекотку от твоего оружия.       Она попыталась ударить ножом, но он перехватил запястье и плавно вывел его вверх, заломив руку и прижав её к дереву. Кора закрутилась, дерево послушно впустило их борьбу и они оказались внутри, как в живом коконе.       — Ты губишь души, ты пьешь сны, ты… — прошипела она, дергаясь.       Он приложил палец к её губам.       — Ш-ш-ш… Я слушаю тебя, и мне это приятно, — он изучал лицо с мрачной, ледяной одержимостью. Пульс у виска бился так явно, что он мог бы посчитать каждую каплю крови. — Такие глаза, — прошептал Эймонд. — Я почти жалею, что мне придётся их вырезать.       Пальцами касался скул, проводя по щеке так, будто стереть соль слезы — важнее, чем вырвать сердце. Не моргал, лишь медленно, как тень, поднял руку с тонким кинжалом. Лезвие было вырезано из осколка древнего зеркала, закалено в ледяной воде под лунным затмением. Эймонд приставил его к её горлу, чуть касаясь. Капля крови выступила мгновенно, алое пятно блеснуло на светлой коже.       — Не двигайся, — прошептал он почти ласково в ответ на удушливое молчание. — Хочу запомнить, как ты дрожишь.       Её дыхание сбилось. Возможно, Лираэль хотела возмутиться, атаковать, кусаться, но Эймонд уже поднес вторую ладонь к земле и шёпотом окутал её лодыжки морозом. Влажная трава под ногами затрещала, слиплась, покрылась инеем, а ступни больше не слушались.       — Нечестно, — взмолилась Лираэль, испугавшись по-настоящему. Звериный страх отражался в белых радужках: неужели… Неужели она действительно была так смела и самонадеянна? — Ты играешь магией, — добавила эльфийка.       — Я не играю, — хрипло сказал он, — я охочусь. ⠀       Он толкнул её вперёд — не грубо, но так, что сопротивляться стало невозможно. Его рука лежала на затылке, холодная, властная. Он вёл её сквозь чащу — мимо колючих лоз, цветущих в ночи, мимо тех самых мест, где он когда-то топил деревни и превращал души в зеркальные тени. Лираэль знала, что он мог убить её на месте, но не сделал этого и не спешил, вел в неизвестность.       А когда среди деревьев мелькнул мягкий свет тёплого очага, Эймонд остановился. Ветер донес запах винных лепестков, жареной смолы, снадобий и чего-то более плотного, обволакивающего. На пороге стоял Эйгон в полурасстегнутой рубашке, волосы были взъерошены, взгляд — ленивый, но внимательный. Из-за его спины выглядывала Эловинн, в ярком платье, с украшением из сушеной мяты на голове; в руках держала ложку, которой только что мешала зелье.       — Эймонд, — первым произнёс Эйгон, проводя взглядом по Лираэль, — опять привёл себе ужин?       — Или игрушку? — добавила Эловинн чуть тише, изучая гостью с легкой насмешкой.       — Она пришла убить меня, — ровно ответил Эймонд, — поэтому я решил, что ты, брат, должен посмотреть, как из неё уходит желание. Может, добавим её в твой суп?       Лираэль стиснула зубы, не отводя взгляда ни от Эйгона, ни от Эловинн.       — Фейри должны служить! — возмутилась она.       Эйгон усмехнулся, поднимая бровь. Какая ирония!       — Проходи, охотница. Мы же не будем обсуждать твою смерть на холоде, верно?       Дверь за Лираэль захлопнулась сама собой — тяжело, как челюсти. Дом дышал, под ногами сжался мох, словно испытывая отвращение к эльфийской сущности.       — Отпусти её, — бросила Эловинн, даже не взглянув. Её голос был сладкий, но властный, как у хозяйки, к которой в дом принесли мёртвое животное. Эймонд не отпустил. Он держал Лираэль за волосы и тянул вперёд, пока она не упала на колени прямо в центре комнаты.       — Эльфийка, — произнес он холодно. — Значит, мы имеем право на ответ.       Эловинн наконец повернулась, заинтересованная, явно закончив первую часть зелья. Ладони были испачканы в клубничном соке, но он выглядел слишком густым, чтобы быть ягодной смесью.       — Солёные Воды, да? Ваши любят говорить про честь, — съязвила Эловинн. Обида все еще тлела на сердце: за Эйгона, за собственный лес, наивных фейри, которых крали люди ради продажи пыльцы, — а потом сжигают мои деревья.       — Это вы… убиваете людей! Вы виноваты! — прохрипела Лираэль.       — Они красиво кричали, — подал голос Эйгон.              — Вы чудовища!       — Фейри, — поправил Эймонд, отпустив её волосы, но тут же ударил по щеке, оставив ярко-красный след. Лираэль дёрнулась, и в этот момент лианы с потолка сжались, обвивая её запястья, колени, шею.       — Лес не терпит лжи, — произнесла Эловинн, — ты вошла с клинком, хотела крови. Теперь почувствуй, как пахнет твоя.       — У нас во Дворе Лунных Озер старые законы, — голос Эймонда стал ниже. Он достал кинжал, медленно провёл лезвием по груди Лираэль, распарывая одежду, но не тело — пока что. Пыльца облепила её кожу, заливая горло сладостью. — Знаешь, как звучат легкие, когда в них входит вода? — прошептал он, поднося губы к её уху. — Хочешь послушать?       Лианы раздвинулись, пол превратился во влажный, мягкий ковер, сотканный из корней. Дом начал гудеть, магия проснулась.       — Эймонд, — сказал Эйгон тихо, положа руку на плечо брату, но не вмешиваясь, — не утопи её сразу. Мне интересно, сколько продержится эльфийка. Первый раз вижу бескрылую!       — Я не сломаюсь, — прошептала она сквозь кашель.       — Ты уже, — улыбнулась Эловинн, и Эймонд прижал лезвие к ключице Лираэль. Острие начало входить легко, словно лёд в воду, когда хозяйка вернулась к клубнике, будто ничего не происходило. Эйгон выдохнул, огонь на ладони вспыхнул — он хотел сказать что-то, но лишь швырнул алую половинку яблока в уголь, и та зашипела. ⠀       — Вот и всё. Теперь ты не охотница. Теперь ты добыча.

***

      Сначала Лираэль хотела кричать. Потом — дышать. Потом — понять, где она, но ни один из рефлексов не сработал. Лианы держали её крепко, пыльца забивалась в ноздри и горло, кожа покрылась испариной. Капли крови стекали по груди, туда, мягкий мох начал покрывать лодыжки, словно дом пожирал ее. А Эймонд встал на колени.       — Не дыши, — прошептал он. — Покажи, как долго ты продержишься без воздуха.       Он склонился ближе и коснулся её лба, и мир исчез. Остался только смех матери, объятия отца, вечно пахнущего зеленью и свежепойманной дичью, однако… Матушка ведь умерла, почему же она гладила волосы Лираэль?       — Тебя не существует, — прошептала эльфийка.       — Почему же? — улыбнулась матушка, — ты же чувствуешь, как я… — и резко замолчав, воткнула кинжал прямо в солнечное сплетение дочери. Лираэль задохнулась, горькие слёзы потекли по её щекам, пока лицо матери развернулось перед ней, представ ужасающей гримасой с запавшими глазницами и червями, что лезли и лезли из ее рта.       «Смотри на меня, Лираэль. Я твой спаситель», — командовал голос.       В реальности её тело дрожало, выгибалось, руки в лианах сводило от судорог. Эйгон наблюдал молча, сидя у очага. Его волосы блестели, как золото, в отблесках огня, а губы были испачканы в ягодном вине. Он бросил в костер пару сухих роз, и они взорвались искрами.       — Он не слишком мягок с ней? — спросил он у Эловинн, когда та разделывала ветки мандрагоры. ⠀       — Мягок? — она улыбнулась. — Он ещё даже не добрался до её настоящего имени.       — Думаешь, сломается?       — Думаю, лес сам решит. Если примет её — вырастет дерево с глазами. Если нет — мы съедим её кости.       Эйгон усмехнулся, скинул рубашку, лениво потянулся и, встав, подошёл ближе — но не к Лираэль, а к Эловинн, обнял за талию, прижал к себе, целуя в висок:       — Как красиво он ее ломает.       — Он тонкий. Я бы просто пустила корни ей в грудь.       Однако резкий крик рассек воздух, знакомый запах агонии заставил Эйгона вздрогнуть от удовольствия. Весь спектр насыщенных эмоций, не таких питательных, как у людей, но не менее магических. Возможно, даже более.       — Убейте! — из носа Лираэль потекла кровь. Эймонд стоял над ней, вытирая пальцы. — Н-нет… — взмолилась она, дергаясь в лианах. Под кожей поднялась тонкая зелёная жила, тронула ключицу изнутри, как змея. Ещё одна обвила шею, мелкие корни-сосуды проступили на лице, шевелясь, будто дыша. Эловинн подошла молча, с чашей в руках. Пыльца оседала на её ресницах, в волосах, и она казалась почти прозрачной.       — Прекрасно, — прошептала Эловинн. — Лес принял её, хочет вырастить нечто новое.       Она опустилась на колени и провела пальцем по коже Лираэль, разрывая тонкую зеленую прожилку. Из-под кожи выступил сок — тёмно-рубиновый, тягучий.       — Это можно пить, — задумчиво сказала фейри. — Эльфийская суть, смешанная с болью. Добавим пыльцы чёрного лотоса, корень из твоих волос, и будет зелье, продлевающее жизнь на триста лет. — Эловинн взглянула на Эйгона с ласковой улыбкой. — Ты бы попробовал?       — Только если ты подашь его с губ, любовь моя, — он повернулся к Лираэль и провел по воздуху пальцами — огонь взметнулся между ними, вырисовывая ее силуэт в дыму. — А если мы не будем пить — может, просто посадим её? Пусть даст нам дерево с глазами или с яблоками, — рассмеялся Эйгон, уткнувшись в шею Эловинн.       Лираэль закричала. Изо рта пошёл розовый дым — с запахом роз, мертвечины и соли. Лес всасывал её душу по капле, а потом она моргнула. Ни лиан, ни Эловинн, ни Эйгона, только лес: ночной, плотный, и дыхание у самого уха. Эймонд стоял за её спиной, обхватив за талию. Холодное лезвие ножа вдавливалось в её горло.       — Вот что было бы, если бы ты пошла против нас, — прошептал он. — Ты бы медленно проросла в наших стенах, пуская сок, превращаясь в зелье или в древесную кору, — провёл носом по её виску. — Крепкая, поэтому я отпущу тебя, пока что.       Нож исчез так же внезапно, как и появился. Другая рука, холодная и твердая, легла ей на грудь, прямо на сердце. И острая боль, словно ледяная игла, пронзила её насквозь.       — За свободу ты отдала мне часть себя.       Лираэль не могла выдавить из себя ни слова. Только с трудом кивнула, всего один раз. И он исчез, растворился в воздухе, словно его и не было. А она стояла посреди леса, совсем одна, босая, в легком платье, с невидимой печатью на сердце, и лес вокруг словно дышал вместе с ней, шептал её имя, звал обратно, домой.

***

      Мягкий мох тихо шуршал под босыми ногами Эловинн, когда она подошла к Эйгону. Тот сидел неподвижно, держа в руке спелое алое яблоко, но больше не играл с ним, а смотрел прямо на неё, словно хищник, которого раздразнили запахом крови, запахом ускользнувшей жизни.       — Она живая, — сказала фея, садясь ему на колени, раскинув ноги по бокам.       — Дал слабину братец, — выдохнул Эйгон, поднимая глаза, и резким движением сорвал с нее платье.       Оно рассыпалось на тысячи лепестков, которые медленно опадали на пол — не ткань, а чистое волшебство. Её крылья дрожали, переливаясь в полумраке, полупрозрачные, с тончайшими жилками, словно у нежного цветка, распустившегося под лучами солнца. Эйгон грубо прижал её к себе, впиваясь в её губы долгим, жадным поцелуем, так, словно хотел вдохнуть её, забрать себе целиком. Его сильные руки сжали ее бедра, потом — грудь, затем — живот, и он почти заскулил, чувствуя, как под его пальцами пульсировала ее магия, влажная, манящая.       — Горишь, — прохрипел он ей в губы.       — Всегда, когда ты рядом, — прошептала она в ответ, проводя тонкими пальцами по его спине, оставляя на коже золотистые полосы. Он вошел в неё резко, почти грубо, со стоном, и в этот момент одно из её крыльев снова треснуло, издав тихий, почти жалобный, но оттого еще более сладостный звук.       А в другом конце дома, в тени, Эймонд сидел у окна, не притрагиваясь к вину, держа тот самый нож. На лезвии осталась запекшаяся кровь Лираэль, капли эльфийских слёз. Он тщательно облизал лезвие, словно смакуя каждую каплю, чувствуя соленое, мягкое и до дрожи родное — страх. И улыбнулся — впервые за весь вечер.       — Хорошая… — прошептал он, втягивая воздух. — Почти моя.       Он облизал лезвие ещё раз, закрыл глаз, пока внизу слышался треск крыльев, стоны, вспышки магии и звук тел, сплетающихся в заклятии желания. Эймонд не ревновал, ведь у него было чутье на тех, кто сопротивлялся. А сопротивлялась она сладко.