разрушенный мир

Калипсо любит одиссея, а Цирцея любит Калипсо. это мог бы быть интересный треугольник любви, это могла быть ошибка молодости, это могла быть странная новелла, где Калипсо в роли главной героини имеет два любовных интереса. но это не новелла, молодости у них нет, а Цирцее пришлось умолять разрешить проявлять свою любовь. цирцея, не смотря на свой свободолюбивый характер, всегда была примером. не рыпается лишний раз, нужно - улыбается, нет - незаметно исчезает по первому велению, словно и не было её тут. нет, она не пыталась угодить, она не пыталась подлизаться. просто когда пытаешься выжить, можно стать и не таким человеком. просто когда тебя считают товаром, не считаются с твоими эмоциями, когда единственное что ты можешь - это петь и слушаться, невольно хочется жить, невольно хочется чуствовать и не ощущать чужой ошейник на своём горле. Цирцея, на самом деле, давно бы и сбежала. у неё были способы, были возможности, господи, да ей дали столько свободы и доверия, насколько это возможно к людям, у неё в крайнем случае развязаны руки. но Цирцея сидит, она слушает, она улыбается, она исчезает и поёт, ведь если она уйдет, кто присмотрит за её любимой в этом аду? кто будет держать в своих обътиях Калипсо, которая вновь рыдает из-за побоев, кто будет держать её за руку, когда худшие дни вновь наступили, кто вообще будет с ней рядом, с такой маленькой и смиренной. ведь любит она одиссея, и жизнь готова за него отдать, и ведь не видит, не видит дурочка эткая, как за неё свою жизнь отдаёт Цирцея. ну, скорее так думала Цирцея, лёжа по-ночам в своей не самой удобной, но тёплой и даже мягкой кровати. не знает она, - летит в её мыслях, - наверное, я просто не достаточно хорошо люблю её, плохо показываю, однажды она меня заметит и примет. да, больше мне не надо, пускай просто примет, пускай не будет отвергать, мне будет достаточно быть просто рядом, помогать ей, слушать её истории и песни, я выдержу, да, главное рядом. а потом Цирцея, однажды, в коридорах, когда никого нет, и ещё полчаса быть не должно, когда всё спокойно, и даже камеры, словно по велению Бога, смотрят в другую сторону, говорит: – Калипсо, я тебя люблю. она не дрожит, она не кричит и не шепчет, словно её эмоции её же сейчас и съедят. нет, она спокойна, её голос ровный, лишь сердце, чуя неладное, отбивает свой ритм в грудной клетке, так и крича чтоб его вырвали раньше чем прозвучит ответ. но ответа нет, Калипсо на секунду замолкает, словно думает, а потом улыбается и говорит что-то дальше, так бодро, так живо, так ярко и солнечно, словно нет перед ней открытой души. – Калипсо! - слегка кричит она, хватает девушку, разворачивает, она заставляет её смотреть себе в глаза, - я люблю тебя, пожалуйста, ответь что-то, неужели мои чувства для тебя ничего не значат? та молчит. она опускает взгляд, пытается отстраниться. дёргается раз, второй, отступает на пару шагов назад, пока не упирается спиной в стену. а потом она смеётся, громко так, с надрывом, словно ей не вручили сердце, словно подсунули ей нож и сказали: вотки его себе в глотку. – ты? любишь меня? уволь, Цирцея, не унижайся так, давай просто сделаем вид что я ничего не слышала и не видела. так будет лучше. – да как ты смеешь! - повышает голос она, ведь иллюзия спадает, это жалкое зрелище закончено, занавес закрыт, - я тебе тут говорю: я люблю тебя, люблю, всей душой, сердцем, я хочу быть рядом с тобой и ни с кем больше. а ты говоришь что? давай забудем! давай сделаем так, словно не было меня, не было чувств, не было моего смысла жизни? – Да замолчи ты! всё, хватит, хватит с меня! - Калипсо не плачет, лишь слезы текут с её глаз, ведь голос полон агрессии, ненависти, - я знала что так обернётся, занала! нужно было лишь просто притворяться дальше, словно я глупая, ничего не знаю, не понимаю! а тебе, да тебе, идиотке такой, нужно было дальше разыгрывать всепрощающее невесть что, что не видишь это спектакль, но нет, нет! тебе нужно всё разрушить, нужно убить хрупкое то, что между нами. – разрушила? я? - задыхается Цирцея, - да как ты смеешь! я стараюсь, я пытаюсь быть честной. я не хочу врать, я не хочу делать вид, словно не существует этого, я не хочу, я не могу! липсо, я люблю тебя, скажи уже хоть что-то. та мнётся, лишь пару секунд, и это как затишье перед бурей. она тупит взгляд, заламывает руки, поджимает губы, а потом тихо, едва шёпотом начинает что-то говорить. где-то в глубине души теплится надежда: а может..? – в моём сердце нет для тебя места, Цирцея. я не хотела тебе говорить, правда не хотела. ты хорошая, ты всегда мне помогала, была рядом в трудный час. и я ценю это, правда, я не хочу забывать тебя и ты мне много значишь, но я так же люблю одиссея, понимаешь? он моё всё, он даёт мне жизнь, он словно кричит мне: двигайся дальше, я верю в тебя. я не хочу перечеркивать наше с тобой время, не буду не ценить или не уважать нас с тобой, - она поднимает глаза, взгляд полон решимости и искренности, в ней не было тех слез или сожаления, лишь факты, - я не люблю тебя, Цирцея, и если ты попробуешь мне навязать свои чувства, лишить меня моего мира, я возненавижу тебя, буду избегать, надо будет, я убью тебя своими руками и понесу за это наказание. не смей рушить мой мир, уяснила? она отшатывается. что она там говорила, ей хватит быть рядом? хватит будет наблюдать и ценить общее время, лишь бы не отвергла? нет, Цирцея и не думала навязываться, она знала что Калипсо любит одиссея, это логично, это понятно, это знали все, абсолютно все но вот так? говорить такие жестокие слова? нет, это не Калипсо! - твердит что-то в ней, наверное, надежда проснулась, - это не она, просто злая и взволнованная! снова же одиссей все время уделил Пенелопе, вот и сердится. это не то время и не то место, нужно попробовать позже, а сейчас с нужно лишь рассмеятся, да, сделать вид что пошутила, продолжить фарс. нет, я не хочу врать, ни ей, ни себе. и Цирцея не врёт. она становится на колени, под чужой ошарашеный взгляд. – говоришь, наше с тобой время тебе ценно, да? дорожишь им, не хочешь забывать или перечеркивать? - кажется, цирцея плачет, и она даёт себе общение что это первый и последний раз, она смотрит в чужие глаза, она тверда и решительна, она не будет врать, - тогда слушай. ты придумала себе что-то, да? и я рада, очень рада, что ты всё ещё можешь придумать себе что-то помимо счастья с одиссеем, но я хочу сказать другое. когда  лезла в твою жизнь, когда я тебе слово против говорила, когда начинала противостоять твоему творчеству ради этого парня? Калипсо тупит взгляд, и цирцее хочется закричать. – ни-ког-да - как отрезала - поэтому слушай дальше. я не хочу чтобы ты меня любила, я не хочу чтобы ты меня принимала со всеми грехами, я не хочу чтобы ты следовала за мной по пятам везде и клялась в фальшивой любви. я просто хочу, искренне хочу, чтобы ты не притворялась дальше дурой, не тупила взгляд и не переводила разговоры в другое русло, стоило мне сказать о своей симпатии. липсо, ты не дура, но не стоит делать ею и меня. просто перестать игнорировать, хорошо? я никогда не буду лезть в твой мир, я не стану его рушить, но и ты, будь добра не разрушай мой. я люблю тебя намного сильнее этой глупой ревности. она соврала. где-то в глубине души, - этого бардака из ужасов и грехов, - хотела чтобы Калипсо её приняла, засмущалась, сказала бы: я попробую, хорошо. и цирцее хватило бы, правда, это дало бы такую хрупкую надежду, такой шанс, не повод жить и притворятся хорошей дальше. но ее растоптали. её сердце бросили в ноги, и прошлись так, что воедино его собрать больше нельзя, так, что ни один мусор не будет таким же жалким как оно. а душа? да на не даже не взглянули. и самое страшное, Цирцея не знает что хуже. Калипсо молчит, она смотрит на неё плачущую, на то, как чужие, такие большие, руки цепляются за неё, и она кивает. она молча говорит: да, да, хорошо, будь по-твоему, я не против, только перестань. на самом деле, Калипсо тоже в тот момент растоптала часть себя, но одиссей же важен. да? он же всё ещё её мир? /// выходя на сцену, Калипсо знала: она должна умереть. она не старается, она не берёт высокие ноты, она не распевает каждый звук. нет. она существует, – кажется, даже где-то не здесь, - и издаёт звуки, отдалённо похожие на пение. она чувствует тяжесть чужих янтарных глаз, но какой толк? её мир рухнул, разбился, исчез и умер, так смысл ей теперь жить? но смысл был, где-то в глубине души она это знала, просто он был не таким, кривым и изломннвм изначально, таким не идеальным, но был. а потом Цирцея подлетает к ней, начинает целовать в щеки, в нос, в лоб, она не закрывает глаза, она смотрит, и этот яркий янтарь последнее что замечает Калипсо, прежде чем прикрыть веки. да - думает липсо, - разрушь меня, сдави, разорви, вырви, сломай. убей только. она чувствует такие родные-сильные руки на своей шее, а потом происходит всё и ничего. она ощущает чужой поцелуй в уголок губ, а потом хватка ослабевает, но открыв глаза, Калипсо видит лишь почти мёртвую цирцею. та лежит, не взгляд всё так же направлен на неё, Калипсо, такой нежный и любящий в этом ужасе, а потом он сткелнеет, и ей думается: почему же её не спасают, почему она умирает? а после она поднимает взгляд на табло, где её баллы лишь на пару штук больше чужих, и хочется громко закричать. она вновь смотрит на цирцею, уже мёртвую, и ломается окончательно. она хочет вновь увидеть янтарные глаза и сказать: прости. но она слаба, она ничтожна и глупа, она лишь смотрит на тело до тех пор, пока его не забирают. а ведь она даже не смогла закрыть той глза и сказать прощай, ведь слишком поздно.