Ангелы в формалине

В одном из великого множества железобетонных склепов в центре славного Петербурга процветала большая и счастливая клиника пластической хирургии профессора Виноградова. Чаще всего здесь преображались и омолаживались представители элиты: чиновники, олигархи, бизнесмены и содержанки. Реже появлялись простые смертные, которые, зачастую, годами копили деньги на операцию у столь именитого хирурга. Профессор Виноградов был невысоким, худым мужчиной средних лет, с блестящим лицом и густыми седыми волосами, зачёсанными назад. Его серые глаза с коричневым отливом напоминали глаза мёртвой рыбы - стеклянные, лишённые тепла, но пристально наблюдающие. Никто не знал, было ли его лицо результатом многократных операций, или же нет, - сам профессор признавался лишь в пересадке волос. Вне клиники он носил строгие чёрные костюмы и неизменные белые перчатки. Аркадий Васильевич - именно так его величали - никогда с ними не расставался. Говорил доктор чрезвычайно вежливо, без запинок. Голос его был мелодичен, звонок и тих. Этим голосом он уговаривал пациентов лечь под нож. Этим же поздравлял их с пробуждением. Тем же голосом он философствовал о времени, красоте и вечной молодости. С раннего утра в готических сводах клиники персонал работал, словно муравейник. Улыбки их казались немного неестественными - натянутыми, почти одинаковыми. По коридорам запускали ароматизаторы. В воздухе парил лёгкий запах формалина. Пациентов уверяли, что это дорогой освежитель, а сами они ничего не понимают. В самом конце длинного коридора скрывалась дубовая дверь - без ручки, без замочной скважины, просто запертая. О ней никто никогда не упоминал. В то снежное утро в двери клиники вошла женщина среднего возраста - журналистка Элеонора Акимова. Она давно работала в одной из газет культурной столицы. Но поскольку ей уже было прилично за пятьдесят, начальство всё чаще намекало, что пора бы и честь знать - хотя увольнять пока не спешили, из уважения к опыту. - Позовите мне Аркадия Васильевича. Немедленно. Где он? - громовым голосом скомандовала журналистка молодому человеку с ресепшена. Парень, скривившись от неожиданности, неловко выдавил: - Вам повезло! Он отдыхает у себя в кабинете. Сегодня нет операций. - Элечка, не так ли? - профессор уже стоял в дверном проёме. Он не боялся. Журналисты к нему захаживали часто. Он научился показывать им только то, что хотел показать. Но Акимова была его самой частой гостьей. - Здравствуйте, Аркадий Васильевич. Как вы поживаете? - невинно начала разговор женщина. - Я уже соскучилась по вам. Год не виделись. - О, дорогуша... У меня всё тише воды, ниже травы... Ваяю, - профессор прищурился. - Тебя на сей раз из газеты подослали? Или так пришла? - Газета. Пошли брезгливые слухи об этой вашей двери в конце коридора на пятом этаже. - Акимова подошла ближе. - О, Петербург был всегда мечтателен... Особенно по поводу красоты... Особенно по поводу ее достижения... Это я заметил сразу, как только переехал сюда из Таллина. Так пойдём же, дорогая. Отдохнём, поговорим у меня в кабинете, - профессор жестом позвал за собою Элю. - Эдик, мальчик мой, принеси нам чаю с жасмином! - Обратился Аркадий к пухлому молодому человеку, медбрату. В кабинете Виноградова было просторно и прохладно. На потолке красовались гипсовые розы, гаргульи и птицы. На резном столике из красного дерева стоял чайник, две чашки и поднос с мягкими булочками. - Съешь же ещё этих мягких французских булочек, да выпей чаю, - приговаривал профессор, подливая чай в чашку журналистке, - Так в чем же дело, Эля? Кто тебе такое рассказал..? За сей дверцей мой медицинский архив, да и только. - Так покажите мне его. Снимать и записывать я ничего не буду... Нужно только лишь усмирить народный пыл. По правде говоря, мне и самой интересно. - женщина сделала жалобное выражение лица. - Ох, как Вы мне все опостылели. Лучше один раз увидеть, чем сто раз спросить. Идём же со мной, девочка моя. Оба шли по коридору - узкому, длинному, застланному бордовым ковром. Стены украшали гипсовые панели: вытянутые женские фигуры, замысловатые цветы, ангелы с обломанными крыльями. Свет был тусклым. Дойдя до конца, профессор остановился перед той самой дубовой дверью без ручки. - Для посторонних сюда вход закрыт, - сказал он, проводя мизинцем по светящейся панели на двери. - Но не для тебя, Элечка. Дверь отворилась мягко, почти бесшумно. За ней простиралось длинное круглое помещение. Без окон. Высокие шкафы из чёрного дерева тянулись вдоль стен. Под потолком горела ровная полоска светодиодных лент. В воздухе пахло лаком и тем самым ароматизатором. Элеонора остановилась. Перед ней стояли десятки стеклянных цилиндров. Внутри каждой банки плавало лицо. Женские и мужские. Молодые и совсем старые. Одни - прекрасные, другие - ужасные. Глаза у всех были закрыты. Губы - сомкнуты в печали. Они парили в янтарной жидкости, в своём вечном искусственном сне. - Господи... - Элеонора прижала пальцы к губам. Профессор стоял рядом, с лёгкой, почти ласковой улыбкой. - Формалин, - тихо произнёс он. - Старый верный друг. Он медленно прошёлся между полок, проводя рукой по стеклянным стенкам банок. - Здесь - моя работа. Моя коллекция. Моё ремесло. Старые лица моих пациентов. Мои ангелы в формалине. Думаю, для тебя не секрет, что я не улучшаю старое, а создаю новое. Я не хочу, чтобы они сгнили. Я хочу, чтобы они были вечны. - Сколько Вы этим занимаетесь? - ещё не до конца остепенившись, спросила журналистка. - Столько же, сколько я оперирую. - профессор вежливо кашлянул, - Но разве ль Вам не интересно послушать истории хотя бы малости из всех моих ангелов? - Аркадий Васильевич уже прошёл к одному из женских лиц., которое было очень благородным. Но измождённым временем. - Пожалуй, да. - Поглядите-ка сюда, - На банке было крупным почерком написано: «Ангел 957-ой. Маргарита Андреевна Вишневская», - Это умнейшая женщина, скажу я тебе. Была профессор какого-то университета. Но уже на пенсии, когда попала ко мне. Она летом ездила на дачу к своим друзьям. Проводила все лето там. Но знаешь, как бывает, одно неловкое слово может испортить всё. За ужином так и вышло. Не подумала, что сказала в кругу тех, кого любила. Она долго жалела. Её не простили. В один день, Маргарита Андреевна просто собрала вещи и молча уехала. Ко мне, конечно же. Она не просила у меня красоты и молодости. Она просто хотела обо всем забыть. Теперь у нее совершенно другое лицо. Живёт в Кёнигсберге, довольствуется жизнью, преподаёт там в университете. О ней забыла дочь. И внучка тоже забыла. Неловкое молчание повисло в этом зале. - Эля-Элечка... читала «Утешителя угасших звёзд»? - профессор Виноградов прищурился, подходя к цилиндру в центре зала. - Конечно читала. А что? - Тогда взгляни. Вот он, автор. Видела его везде, не так ли? На обложках, на афишах, в телевизоре. Говорят, лицо новой русской литературы. Хотя это - его старое лицо. Элеонора медленно приблизилась к банке. В янтарной жидкости покачивалось юношеское лицо: бледное, болезненное, с горбатым носом, впалыми щеками и синими венами, проступающими сквозь тонкую кожу. Глаза были закрыты. Как у всех здешних ангелов. - Не скажу, что он был уродом, - промолвил профессор, - но, согласись, Эля, с таким лицом на вершину не залезешь. Разве только на Эльбрус. Он подошёл ближе и коснулся стекла. - Илья Орлов. Ты же понимаешь, он был не просто писателем. Он был живым мучением. Голосом небес... - Его ведь все жалеют... - пробормотала журналистка. - Исповедник поколения. Пророк из глуши... - Ты права. Но ты не знаешь всей правды. Профессор подлил себе чаю. - Он родился в дыре. В той, где даже Бог обходит стороной. Мать пила так, что еле жила. Отец - наоборот, не пил вовсе, но был ещё хуже. Холодный, равнодушный. Сидел целыми днями, глядя «Улицы разбитых фонарей». Ни ласки, ни смысла. В школе Илью били. Постоянно. Жестоко. До хруста. Страшно. Смертным боем. А он молчал. Молчал и терпел. Всегда. - Зачем? - Потому что он был умнее всех вокруг. Слишком умный, чтобы верить в справедливость. В пятнадцать его мать окончательно сошла с ума - её лишили прав. Отец тут же женился на новой, от Ильи отказался, как от старой собаки. Его передавали из рук в руки, пока не пристроили к тётке - Жанне. Она была судьёй, полусумасшедшей, но по-своему доброй. - Жанна Романцева?.. - изумилась Элеонора. - Та самая. Та, что нынче преподаёт на Ладоге. Она тогда ещё не носила чёрных перчаток и не писала трактатов о дьяволе в российской юриспруденции. Но она дала Илье крышу. И одиночество. Он в нём и расцвёл. - Начал писать? - Писал, писал. Всё, что прожил. Каждую рану, каждый шрам души. Записал в роман, а потом... спрятал. Навсегда. - Но книга вышла? - Как это бывает - тайное стало явным. Мой племянник Лёвочка, молодой и глупый, но состоятельный блогер и режиссёр, наткнулся на неё. Прочитал - и моментально прибежал ко мне в истерике: «Дядя Аркаша! Я нашёл святого!» Виноградов усмехнулся. - Они сняли фильм. Книга стала бестселлером. Его все полюбили. А он... он лишь терпел. Терпел восхищение, так как раньше терпел побои. Всё равно чужое. - А потом Вы..? - Он не хотел меняться. Отказался. Говорил: «Я не хочу быть красивым». Лев вышел из себя. Разбил вазу ему о голову. Привёз без сознания. Говорит: «Ты же хирург, делай чудо». Ну, я и сделал. Позвал Эрнеста Менвилла - хирурга из Штатов, старого знакомца. Мы с ним работали всю ночь. Он прошёлся вдоль ряда цилиндров и снова остановился у Орлова. - Я перекроил его с головы до пят. Изменил всё: лицо, рост, голос, даже походку. Он стал идеальным. Красивым, как смерть. Теперь его узнают с одного взгляда. Но только я - я один - знаю, кем он был. - Думаешь, он благодарен? - спросила журналистка. - Он писал книги, дорогая. А книги - это месть. Только лишь. Сейчас о нем позабыли. Он живёт у своей жены, в Валенсии, в замке фон Руман. Знаешь-то, почти все мои клиенты падают в забвение... Но память - сомнительный друг. Особенно, после операции. Дорогая моя, ты, видится мне, устала? - Да нет вроде... - журналистка замялась. - Тебе тут находиться много вредно. А мне было бы мило поговорить с тобой. Пойдём же снова ко мне в кабинет. Аркадий Васильевич, переваливаясь с бедра на бедро, подошёл к двери и провел пальцем по такой же прозрачной панели и дверь снова бесшумно отворилась. Журналистку и профессора вновь встретили эти своды, эта красная ковровая дорожка и средневековая лепнина. К профессору на всех порах мчался в поте лица, спотыкаясь, тот самый Эдик: - Аркадий Васильевич! Там доктор Менвилл закончил операцию! Этот... рыжий англичанин. - Мой мальчик, успокойся и отдохни. Я разберусь. Позже я приду и сам дам ему бальзам. Мне нужно провести время с моей подругой. - Виноградов сделал плавный жест рукой, который явно означал «присядь». Акимова мысленно скривилась, когда профессор назвал её подругой, но не подала виду. - Элечка, - доктор обратился к журналистке, - Ты, кажется, озадачена. Ко мне приезжают из других стран. Много разных людей, но их истории я поведаю тебе, быть может, позже. И этот рыжий англичанин... Дворянин, у него такое имя необычное... Конрад! Вспомнил! Вот отец его, граф в Сомерсете, дал приличную сумму денег, чтобы исправить его внешний недостаток. Знаете, такое все еще бывает: благородные девицы не очень хотят выходить замуж за женихов несимпатичных. Вот и развилась у нашего жениха по такому случаю хворь. Дисморфофобия. Я долго предлагал ему психотерапевта, таблеточки, найти закомплексованную толстуху, отпуск... Не помогло. Его отец сказал резать. Ну, а кто я такой, чтобы отказать человеку в стремлении быть лучшей версией себя? Ко мне как раз приехал мой Эрнест Менвилл... Вот я ему и доверил работу. Мы - одного поля ягодки. Теперь наш иностранец будет хорошенько похож на одного актёра, по которому сохнут британские дамы. Но чуточку изящнее. Я уже залил формалин в новую баночку. - Аркадий закончил этот рассказ, открывая дверь своего кабинета. Эля кивала. Все за тем же резным столом из красного дерева, профессор положил перед Элей зеркало. Красивое, старинное, с золочёной ручкой. - В двадцать лет, драгоценная Эля, нам дают зеркало и говорят: «Любуйся». В тридцать лет молвят: «Ухаживай за собой». В сорок лет: «Поправь». А уже в пятьдесят, не дают никакого зеркала и вежливо отворачиваются. Время нельзя остановить. - Таков закон природы. - журналистка горестно вздохнула. - К чёрту законы природы! - резонно воскликнул мужчина. Элеонора прищурилась: - К чему Вы клоните? - К тому, что тёплая, полная жизни красота, ускользает от тебя. Дав лишь вкусить соблазн юности, безжалостная жизнь велит наблюдать наш собственный распад. Но, ты знаешь о моих способностях, и понимаешь, что я могу помочь тебе. - Сколько это стоит? Профессор встал со стула. - Вопрос презренного металла не так уж прост: цена для каждого своя. - Для меня сколько? Профессор взял ручку и быстро вывел цифру на бумаге. Подал Элеоноре. Женщина усмехнулась. - Пожалуй, я пойду. - Акимова встала из-за стола. - Ты боишься. Боишься собственного тела, казавшегося тебе таким знакомым... Но я не могу тебя держать. Если захочешь - мои двери всегда открыты тебе, дорогая. Женщина усмехнулась и вышла, в голове ее витало много вопросов. Но больше всего интересовал этот загадочный бальзам, что доктор вскользь упомянул в разговоре с медбратом. Когда-нибудь она снова придёт. И узнает. Доктор Менвилл, лысеющий вислопузый американец, который не уступал в мастерстве русскому коллеге, вошёл в его кабинет, все еще потирая руки. Профессор ждал. - Я закончил. * * * Ангел 1286-ой. Элеонора Константиновна Акимова.