Если сильно полюблю, то любимого сгублю

Ведьма я, эх, ведьма я Такая вот нелегкая судьба моя Силой я наделена Но на беду любовь моя обречена…

КиШ, «Ведьма и осёл».

      Ведьму! Ведьму поймали! — пронеслось по всему двору. Шёл десятый час, смеркалось, и Пит, задремавший под каменным столбом у ворот, одним прыжком вскочил на ноги, чтобы пропустить на двор повозку хозяина. Сегодня Кинну улыбнулась удача. Когда охотник на ведьм доставит добычу для королевской инквизиции, получит щедрую награду.       Пит услужливо суетится перед Кинном, успевая бросать оторопелые, но любопытные взгляды на то, как Арм, второй слуга их хозяина, грубо стаскивает с повозки ведьму. На голову накинут грязный мешок, руки перевязаны за спиной крепкой верёвкой. Как и ноги. Так что Арму приходится, в основном, тащить её волоком. — Наконец-то попалась, нечисть! Завтра засветло в город отправимся. — Кинн бросает на Пита острый взгляд из-под грозных, что два воронова крыла, бровей. — Ночью сторожишь проклятого. В глаза только не смотри ему и не дай высвободить рук.       Э-э… ему?       Пит в недоумении смотрит на Кинна, а тот, оскалившись, усмехается и добавляет: — Красивый ублюдок. Но не вздумай сдёрнуть мешка с его головы. Любопытство дорого тебе обойдется. У него кляп во рту, но если выплюнет — не пытайся вставить обратно. Болтать начнет — себе уши заткни. Но глаз с него не спускай.       Больно надо. Пит покорно склоняет голову, но в душу закрадывается тревога. Провести ночь, охраняя настоящую ведьму, вернее, ведьмака, как выяснилось, так себе забава. А вдруг он и без рук или глаз колдовство творить умеет? В глаза не смотри, но глаз не спускай… хм.       Пока Арм сторожит добычу, Пит наспех съедает поздний тяжёлый ужин, для бодрости запивая хорошо прожаренную свинину травяным настоем. Он поможет сохранить ясность ума и не даст заснуть. Затем он, кутаясь в шерстяную накидку, спускается в каменный подвал. Воздух здесь сырой и тяжёлый, пропитанный запахом затхлости, словно сама земля забыла дышать в этом мрачном убежище.       В центре стоит узкая железная решётка. За ней, на холодном каменном полу, сидит ведьмак в потрёпанных лохмотьях. Арм проводит рукой под шеей, как бы говоря Питу: будь начеку, а то головой поплатишься. Пит молча кивает. Когда дверь наверху перед спуском в подвал с грохотом захлопывается, Пит ещё больше поёживается от пробирающего до костей холода. На стенах горят факелы, их пламя отбрасывает страшные пляшущие тени на стены и потолок. Пит подавляет страх, убеждая себя: главное, не приближаться к нему, чего он мне, невидящий и со связанными руками, сделает?       Пит слегка выдыхает, заставляя себя посмотреть на ведьмака более внимательно. Тот по-прежнему сидит, свесив голову, закрытую мешком. Но вдруг резко вскидывает её. Пит вздрагивает, тут же мысленно укоряя себя: что за стыд? Боюсь связанного? Ну и что, что колдун… главное, следовать правилам и не поддаваться на возможные провокации.       Раздается приглушённый хохот. Ясно. Кляп уже выплюнул. Пит прислушивается: смех меняется на что-то сродни лающему плачу. А затем опять хохот и притворно-жалобное: — Воды… даже воды не дали… а ещё меня нелюдем нарекли.       Перед смертью жажды не утолишь, — думает Пит. — Всё равно завтра к полудню будешь жариться на костре. — Ох, как же здесь холодно… Милый, ты не мог бы… просто на миг снять этот мешок? Я задыхаюсь…       Ещё чего!.. Как же, держи карман шире!       Между тем колдун не унимается, делая голос ещё слаще: — Ну что тебе стоит, милый? Боишься меня? Но я не должен быть здесь, твой хозяин по ошибке принял меня за нечисть… а завтра я безвинно погибну. За что мне такая доля, милый, разве я сделал что-то плохое?       Что ты заладил, милый, да милый… какой я тебе милый? И хотя Пит никогда не считал себя обладателем такой яркой и резкой красоты, как его хозяин Кинн, многие называли Пита симпатичным, особенно людей умиляли его нежные ямочки, придающие стражнику совершенно не суровый вид. — Тебе совсем не жаль безвинную душу, которую погубят по твоей вине? — По моей?! — не выдерживает и возмущенно восклицает Пит, забывая про предостережение: ни в коем случае не заговаривать с ведьмаком. — Нечего было промышлять колдовством. — Колдовством? — самым невинным голоском звучит из-за решетки. — Каким колдовством? Я лишь собирал травы и готовил лекарство, чтобы вылечить моего несчастного больного брата от лихорадки. Она пожирала его. Знаешь… твой голос так напоминает мне о нём. Наверное, ты такой же юный и красивый. — Замолчи, проклятый колдун! Ты отравил половину деревни! — Неправда… они пробрались ко мне и украли котелок с лекарством, думая, что это выпивка. Но ведь любое лекарство, если перебрать с ним, превращается в яд. Разве ты не знаешь, милый? — Не называй меня так. — А как мне тебя называть? Скажи хоть имя своё напоследок. Буду знать, с кем провёл свою последнюю ночь на этой земле. — Пит… Чёрт!..       Пит с ужасом понимает, что поддался и назвал свое настоящее имя… ну как можно быть таким наивным? Всё. Надо взять себя в руки. Больше никаких поблажек ублюдку. — Пит… Пит, — ведьмак будто смакуют его имя на кончике языка, на последнем звуке ударяя им о верхние зубы. — Милый Пит. Меня казнят, а мой маленький братик останется круглым сиротой. Родителей у нас нет. И некому о нём позаботиться. А ты… ты ведь тоже одинок, Пит. Верно я говорю?       Пит молчит, стиснув зубы. Нельзя, нельзя, нельзя его слушать! — Ты одинок, Пит. Иначе не пошёл бы служить такому жестокому тирану, как твой хозяин. А ведь он… он называл меня красивым. И прикасался ко мне, — здесь слышится горький смешок, — знаешь, где он прикасался ко мне? Я бы показал, да руки связаны. — Мне нет дела, — грубо бросает Пит и тут же мысленно бьёт себя по лбу: опять заговорил с ним. Зачем?! — Он хотел воспользоваться мной, но я отказал. Вот он и назвал меня колдуном и привёз сюда. Бросил в это подземелье, а завтра меня убьет мучительной смертью… За что? За то, что лечил брата и отказался лечь с благородным господином? — Заткни свою пасть, старый ублюдок! — Старый? — раздаётся хохот. — Мне нет и двадцати пяти, милый.       Пит и сам не понимает, почему решил, что если колдун, то обязательно старый. Всему виной обычные предрассудки. — А ещё у меня губы, что спелые вишни. И кожа пахнет вереском с ладаном… подойди ближе, милый, и сразу почувствуешь. — Иди ты к чёрту, бесстыжее отродье! — Ещё успею, милый Пит. А ты всю жизнь цепным псом своему хозяину прослужишь, да так и не узнаешь горячей любви. Он ведь не отпустит тебя от себя. Будет губить и портить таких, как я, ни в чём не повинных… а ты будешь ему прислуживать. Неужто жить с руками по локоть в крови невинных так прельщает?       Пит молчит. Хуже всего, что в чём-то ублюдок прав. Нет у него ни дома, ни семьи. И никаких перспектив, кроме служения жестокому Кинну, тоже нет. — Ах… задыхаюсь… не могу больше. Хотя бы мешок сними. Дай вдохнуть. Пускай и этой сырости. — У меня приказ. Я не могу. — Приказ? Но это жестокий приказ. Разве ты не мужчина? Где твоё милосердие? Не верю, что у такого милого нет благородного сердца. Пожалей меня. Недолго мне осталось. Что я тебе сделаю, если увидишь моё лицо, а я взгляну на тебя?       Пит невольно шагает ближе. — Мне так холодно… и страшно, — снова шепчет сладкий, дрожащий голос.       Пит, как безвольный дурак, открывает решетку и тяжёлыми шагами ступает к сидящему на холодном полу ведьмаку. Протягивает руку и медленно стягивает мешок. Свет настенного факела падает на часть лица. Пока что он не видит глаз, но замечает острую линию скул, гладкую, как лепесток лилии, кожу и губы… полные, мягкие, чуть приоткрытые от дрожи. Красота молодого мужского лица мелькает в свете огня, как мираж, и тут же скрывается вновь, когда колдун опускает голову. Но этого мгновения хватает, чтобы сердце Пита сжалось и забилось чаще. — Они сожгут меня ни за что ни про что, милый Пит, — голос этого красавца становится тише, безнадежнее, но от этого лишь пронзительнее. — Твои руки… такие сильные… они держат ключи от жизни и смерти.       Ведьмак поднимает голову, и теперь Пит видит тяжелый, молящий взгляд таких красивых, то ли тёмно-фиолетовых, то ли кроваво-пурпурных глаз. Кажется, они переливаются и тем и другим. — Одно движение милосердия, и я исчезну. Как сон. Никто не узнает. Никто не пострадает. Разве твоё сердце не способно отличить добро от зла, Пит? Ты не такой, как твой хозяин, Пит. Я был не прав. Ты не его цепной пёс. Ты свободный и благородный. И… — здесь пленник кривит губы в соблазнительной усмешке, — такой красивый. Ох… если бы мои руки были свободны, я бы приласкал тебя без всякого принуждения. А то ведь так и пройдет твоя жизнь. И не познаешь настоящей любви. — Сгинь, проклятый! — невпопад выпаливает Пит, отшатываясь от своего бесстыжего соблазнителя. — Я бы рад сгинуть, милый. Да только руки и ноги связаны. Как же мне выбраться, милый…       Пит напрочь забывает про все наказы. Он ловит этот чарующий взгляд своим. Он не понимает, что с ним происходит. Одна его часть прекрасно осознает, что колдун манипулирует им, давя на жалость и на чувство справедливости. Другая же часть его не может отвести взгляда от этого притягательного лица и особенно гипнотически красивых глаз. — Умоляю тебя… — шепчет ведьмак.       Сладкий голос становится грудным, глубоким и вибрирующим, как струна. Он заполняет всё пространство вокруг Пита, вытесняя страх ослушаться приказа его хозяина, насыщая сердце теплом и невыносимой, щемящей жалостью к красоте его пленника, его страданиям. Дыхание перехватывает. Чарующий голос парализует волю и разум. И будто бы уже Пит видит не проклятого колдуна, а несправедливо обреченного на гибель неземного красавца, чья жизнь зависит от решимости Пита.       Не ведая, что творит, Пит склоняется над пленником. Горячее дыхание обжигает ему лицо, когда он развязывает руки и ноги колдуну. Будучи освобожденным от пут, тот быстро оказывается на ногах и, блеснув глазами, встаёт прямо перед начинающим осознавать что натворил Питом. — Спасибо, милый, спасибо, — юный чародей становится ещё ближе, его дыхание опять жжёт Питу нос и щеки, — но как же мне тебя отблагодарить, а, милый?       Пит не успевает и рта открыть, как в его затылок впивается пальцы с острыми, как когти, ногтями, а пахнущие вишней губы накрывают его собственные — холодные и дрожащие. Пит хочет закричать, но голос пропадает ещё на подходе, язык колдуна заполняет пространство его рта. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Пита как молнией поражает: он нарушил все запреты и будет наказан. С силой отталкивает молодого ведьмака, но тот лишь скалится и хохочет, запрокинув голову. А затем его голос снова звучит ласковым перезвоном колокольчиков: — Что ты, милый, сам не знаешь, что от счастья бежишь. Ты так сладко пахнешь, не то что вонь твоего хозяина. Разве достоин он, чтобы такой сладкий и юный мальчик служил ему? — А кому мне служить?! — обречённо огрызается Пит, предчувствуя скорую погибель. — Служи мне, Пит, — ведьмак встаёт рядом, — Вегас не обидит такого милого.       Вегас… — А не захочешь по-хорошему, — взгляд вновь темнеет и зачаровывает, — я и по-плохому заставлю.       Тут губы Пита кусают поцелуем. Он отталкивает Вегаса, но тот в один миг будто растворяется в воздухе. Пит ошеломлённо водит руками. И вот уже дразнящий смех звучит за его спиной — Что ты, милый, не меня ли потерял? — Ах ты проклятый колдун! — Ой ли, милый, чем же я проклят? Своей красотой? — звучит возле уха Пита. — Или тем, что могу легко одурачить таких упрямых, но наивных и сладких мальчиков? — Пропади ты пропадом! Сгинуть обещал? Так вперёд! Почему ты всё ещё здесь?!       Кинн спустит с него шкуру. К гадалке не ходи. Но всё одно — пропадать. Так хотя бы не от чёрных колдовских чар. — Не могу, милый. Как же я оставлю тебя здесь, своего спасителя, на растерзание твоему жестокому хозяину? Нет-нет, милый, никак нельзя.       Губы кусают. Руки ведьмака блуждают по его телу, а Пит стоит как вкопанный и не может пошевелить ни рукой, ни ногой. — Не прикасайся ко мне, ублюдок!.. — в отчаянии выплёвывает Пит. — Ай-ай, милый, зачем так грубо? Разве я сделал тебе что-то плохое?       Он не может двигать конечностями, но почему-то всё чувствует: жар кожи чародея, его дыхание, огнём скользящее по ней… Пит с ужасом ощущает, как между ног становится тесно и горячо. — Ммм, милый, вот так, видишь, а притворяешься, что не нравится. Ах ты проказник, — смеётся над ним Вегас, пока его правая ладонь скользит под верёвку, что удерживает штаны Пита на талии, ослабляя её. И вот уже пальцы колдуна перебирают волоски в его паху, а затем хватают за набухший член. — Какой ты, Пит, какой горячий и нетерпеливый, — сладко хрипит Вегас, когда Пит невольно стонет от таких откровенных прикосновений. Рука ведьмака начинает напористо трудиться над его мужским достоинством, Пит сжимает зубы и едва не скулит, чем только ещё больше забавляет чародея. — Хах, уже? — Вегас глумливо пережимает его готовый выстрелить член под яичками. — Гордиться нечем, подожди чуть-чуть.       Пит ненавидит его и ненавидит себя за наивность, глупость и чувствительность. Вегас, ни капли не стыдясь, опускается перед ним на колени и принимается своим порочным ртом доводить до конца начатое руками. Долго мучить Пита не приходится, он кончает, заливаясь стыдом, потому что не может сдержать сладостных криков и судорог. — Вот видишь, милый, — чародей поднимается на ноги, скалится и облизывает губы, — я не остался в долгу, отплатил тебе за свободу.       Пит всё ещё обездвижен проклятыми колдовскими чарами. Вегас нажимает большим пальцем на его нижнюю губу, а затем, словно раскалённое клеймо, оставляет на ней поцелуй. Пит ощущает свой собственный пряный вкус, смешанный с вересковым запахом ведьмака. — Разве кто-нибудь другой делал для тебя что-то подобное? Думаю, нет, милый. Видишь, тебе было хорошо. Но почему-то я — зло и меня хотят убить. А твой хозяин груб с тобой, но его ты не считаешь злом, верно?       Пит закрывает глаза: вот бы просто перестать сейчас думать и чувствовать. Из последних сил он произносит: — Сгинь, ублюдок! Ты и есть зло!       Вегас сверкает глазами, а Пит чувствует, как его ноги отрываются от пола. Вегас поднимается вместе с ним. Вдруг Пит ощущает невесомость, ему кажется, что стены вокруг становятся слишком высокими и чёрными. А потом и вовсе всё превращается в одну сплошную чёрную бездну.       Наутро в подземелье не обнаружат ни Пита, ни ведьмака. Кинн отправит на их поиски весь двор. Когда сам, гневно восседая на гнедом коне, будет проезжать по главной улице, под копыта его лошади едва не угодит молодая крестьянка с развевающимися кудрями из-под платка и очень красивым острым личиком. Её фиалковые глаза озорно подмигнут Кинну, но он лишь прорычит: — Пошла вон, дешёвка. — Ай, благородный господин, зачем так бедной сиротке грубите? Лучше купите моего ослика. Купите. Недорого возьму. — Ещё чего! Пошла вон, говорят тебе! — Не хотите покупать? — девушка разочарованно дует полные губы. — Тогда даром берите, а, господин?       Ослик издает жалобное «иа-иа-иа», но Кинна это только ещё больше злит. Он грубо пинает крестьянку за плечо, отчего та едва не падает, а затем уносится прочь. Девушка усмехается и гладит ослика по шее, приговаривая: — Видишь, милый, ты и задаром ему не нужен, а так переживал. Пойдем-ка, я морковки тебе куплю. Будешь послушным осликом — снова станешь человеком. Давай, не упрямься.       Ослик обречённо мычит и упрямо мотает головой. Но всё равно шагает. Роковой случай и колдовские чары навсегда связали их вместе.