Ты знаешь, так бывает.

Сознание возвращалось к Тони волнами, каждая из которых приносила новую порцию физического дискомфорта. Сначала – свинцовая тяжесть в конечностях, будто тело перестало подчиняться. Затем – пульсирующая боль в висках, ритмично совпадающая с ударами сердца. И наконец – жгучая сухость во рту, отдающая металлическим привкусом перегара.   Он застонал, пытаясь открыть глаза, но яркий свет заставил их немедленно закрыться. Где он? Лаборатория? Пентхаус? Последние обрывки памяти – вспышки неоновых огней, звон бокалов, чей-то навязчивый смех.. Когда он наконец смог разомкнуть веки, реальность обрушилась на него с ледяной ясностью.   Незнакомая спальня.   Дорогие духи, смешанные с запахом алкоголя.   И – о Боже – шелковистые темные волосы, рассыпанные по соседней подушке.   Тони резко сел, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Его пальцы судорожно вцепились в шелковое постельное белье, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом внезапно перевернувшемся мире.   Нет. Нет-нет-нет. Это не могло случиться. Не с ним. Не после всего. Он медленно, с отвращением повернул голову.   Незнакомая женщина.   Молодая. Красивая.   С синяками на белой коже – следами страсти, в которой он не мог вспомнить своего участия.   В желудке все перевернулось. Тони едва успел добраться до ванной, прежде чем его вырвало Вода хлестала ледяными струями по его спине, но Тони не чувствовал холода. Его тело онемело, будто от удара током – каждый нерв, каждая клетка отвергала реальность происходящего. Он стоял под душем, склонив голову, ладони уперты в кафельную стену, и пытался дышать, пытался прийти наконец в себя и понять, что натворил. Как. Как это произошло? Он закрыл глаза, и перед ним всплыли обрывки воспоминаний – словно кадры испорченной пленки:   Flashback Бар в центре Манхэттена. Полумрак, приглушенный смех, звон бокалов. Он сидит за стойкой, перед ним – четвертая (пятая? шестая?) текила. Где-то рядом голос Пеппер: "Тони, тебе хватит", но он машет рукой. Пеппер здесь нет. Это галлюцинация. Или воспоминание. Или просто его совесть. Женский смех. Навязчивый, как звон в ушах. Ее рука на его предплечье – теплая, настойчивая. "Мистер Старк, вы такой..необычный". Он не помнит ее лица. Только запах духов – что-то сладкое, удушающее, как сироп. Где-то в глубине сознания – мысль о Питере. О том, что парень ждет его дома. Что он обещал вернуться к ужину. Но эта мысль тонет в алкогольном тумане, как крик под водой. Отель. Золотой свет люстр. Ее губы на его шее. Его собственные руки, расстегивающие чужую блузку. И затем – чернота. Полная, беспросветная, как будто его мозг намеренно стер самое страшное. End flashback Тони резко открыл глаза. Его отражение в зеркале было чужим – бледное лицо, запавшие глаза, синяки под ними. Он выглядел как преступник. Потому что им и был.   –Пятница, – позвал Тони, боясь услышать ответ, но еще больше боясь не услышать его.   –Да, сэр? –Покажи мои жизненные показатели вчера вечером. Голограмма развернулась перед ним – график пульса, уровень алкоголя в крови, нейронная активность. Все говорило об одном: он был в сознании. Не просто пьяным – он выбрал это.   –В 23:18 ваш BAC достиг 0.2%, что соответствует сильному опьянению, но не отключке, – невозмутимо констатировал ИИ. – В 23:32 вы вручную отключили мониторинг локации. В 23:47 активировали протокол конфиденциальности. Каждое слово било по нему, как молот. Он намеренно отключил трекинг. Намеренно скрылся.   Тони схватился за раковину, чувствуя, как подкатывает новая волна тошноты. В голове пронеслось: Питер проверяет мои локации, когда я задерживаюсь. Он волнуется. И тогда его осенило.   Питер знал. Не догадывался – знал. Потому что Пятница всегда отвечала на его вопросы. Всегда.   Он поднял голову и встретил собственный взгляд в зеркале.   –Ты..показала ему? Пауза. Даже ИИ, казалось, колебался.   –В 02:17 мистер Паркер запросил ваше местоположение. Согласно протоколу "Чрезвычайная честность", активированному вами 14 месяцев назад, я предоставила все данные.  Тони зажмурился. Он сам установил этот протокол после того, как Питер признался в своих тревогах. «Никаких секретов. Никогда» – клялся он тогда.   Ирония была горькой, как желудочный сок у него во рту.   Он медленно опустился на корточки, прижав ладони к глазам. В груди что-то разорвалось – не крик, не рыдание, а что-то более страшное: абсолютная, всепоглощающая тишина.   Как я посмотрю ему в глаза? Но ответа не было. Только ледяная вода, продолжавшая падать на его спину, как будто пытаясь смыть грех, который уже въелся в кожу.   Он знал одно: дорога домой будет самой долгой в его жизни. Такси медленно двигалось по утреннему Манхэттену, так как даже звонить Хэппи сейчас было из вон выходящим делом, он чувствовал, что и тот все понимал. Тони не видел города за стеклом. Его взгляд был устремлен внутрь себя — в тот кромешный ад стыда и отчаяния, который разверзся в его груди.   Пальцы непроизвольно сжали телефон. Экран оставался черным — ни звонков, ни сообщений.  Тишина.  Та самая, что хуже любых криков.   Он знает. Уже все понял. Тони машинально провел пальцем по экрану. Последнее сообщение от Питера — вчера, 19:43:   «Поторопись, я приготовил пасту ❤️»    Смайлик. Этот проклятый, невинный смайлик, который сейчас резал ему душу острее любого ножа. Он представил Питера на кухне — в том самом дурацком фартуке с надписью "Kiss the Cook", который Тони подарил ему на годовщину. Представил, как тот нарезает базилик, помешивает соус, поглядывает на часы.. А потом — пустая тарелка. Холодная плита. И тиканье часов в пустой квартире.   Таксист бросил взгляд в зеркало:   —У Вас все в порядке? Тони не ответил. Горло сжал спазм.   Он знал, что должен был позвонить. Сказать хоть что-то. Но какие слова могли оправдать это? «Прости, я переспал с кем-то»? «Это ничего не значит»? Всё значило. Каждое прикосновение к той женщине. Каждое предательское движение его тела.   Он резко опустил стекло, втягивая в легкие холодный утренний воздух. Город пах дождем и бензином — обычный нью-йоркский коктейль, который раньше казался ему родным. Теперь этот запах вызывал тошноту.   –Пятница, покажи последние кадры с домашних камер. Голограмма развернулась прямо на сиденье такси.   23:17 — Питер сидит за столом, перед ним две тарелки. Он поправляет салфетки, потом — снова. И снова.   00:48 — Он уже не пытается делать вид, что ждет. Сидит, поджав ноги, на диване, уставившись в телефон.   02:31 — Темно. Только свет экрана освещает его лицо. Глаза — огромные, мокрые.   Тони выключил голограмму. Ему казалось, что сердце сейчас разорвет грудную клетку.   Здание Башни Старк появилось впереди, знакомый силуэт, который всегда означал дом. Теперь он казался чужим.   — Остановите здесь, — хрипло сказал он таксисту, продолжая думать лишь о встрече, которая случится вот-вот. Решил прогуляться перед тем, как это свершится. Перед тем, как Тони потеряет самого родного человека в своей жизни.  Он шел через парк, каждый шаг давался с трудом, будто ноги увязали в смоле.   Что я скажу? Как посмотрю ему в глаза? В голове крутились фразы, каждая — фальшивее предыдущей:   «Это была ошибка.» «Я не помню.» «Ты знаешь, каким я бываю». Ни одна из них не стоила его слез.   Тони остановился у скамейки, где они целовались в прошлом апреле, когда шел дождь, и Питер смеялся, что они как из ромкома сбежали. Теперь скамья была пуста.   Он достал телефон. Набрал сообщение:   «Я..» Стер.   «Прости, я..» Снова стер.   Вместо этого нажал единственную кнопку, которая имела значение сейчас — вызов.   Телефон Питера зазвонил где-то совсем рядом.   Тони поднял голову.   В двадцати шагах от него, у входа в Башню, стоял Питер. В той самой толстовке, которую забыл Тони, с капюшоном, натянутым на глаза. В одной руке — телефон. В другой — ключи от Ауди – подарок на последний день рождения.   Они замерли, разделенные утренним туманом и чем-то гораздо более страшным.   Первым заговорил Питер. Его голос был тихим, без обвинений, почти безэмоциональным:   — Я собирался поехать искать тебя.   И в этих простых словах Тони услышал все:   «Я боялся.» «Я ждал.» «Я все еще люблю тебя, несмотря на всё.» Это было хуже, чем если бы Питер ударил его.   Тони сделал шаг вперед. Потом еще один. Его ноги подкашивались, как у пьяницы (а он и был пьяница, вот в чем проблема).   — Я.. — голос сорвался.   Питер просто смотрел на него. Без слез. Без криков. Просто смотрел. И в его взгляде была такая бездонная боль, что Тони понял:   Никакие слова уже ничего не исправят.   Он протянул руку. Питер не отстранился.   Это было началом.   И, возможно, концом.

Три месяца спустя

Дождь стучал по окнам пентхауса ровным, гипнотизирующим ритмом. Питер сидел у окна, прижав лоб к холодному стеклу, и наблюдал, как капли сливаются в причудливые узоры. В руке он держал чашку какао — Тони приготовил его пять минут назад, слишком сладкое, как всегда, но теперь оно уже остывало, забытое.   За его спиной раздались тихие шаги. Тони остановился в метре, не решаясь подойти ближе.   — Можно? — Его голос звучал хрипло.   Питер кивнул, не отрываясь от окна.   Тони осторожно опустился рядом, их плечи едва соприкасались. Он держал в руках две таблетки и стакан воды.   — Для головы, — пояснил он. — Ты в последнее время все чаще страдаешь от головных болей. Питер молча принял таблетки. Их пальцы ненадолго соприкоснулись — мимолетное прикосновение, от которого у Тони перехватило дыхание.   Тишина.   Не та комфортная, что была раньше, а напряженная, наполненная невысказанным.   — Я видел ее сегодня, — вдруг сказал Питер ровным тоном, — в центре. Она выходила из кафе.   Тони замер. Кровь стучала в висках.   — Я.. — Она красивая, — Питер наконец оторвал взгляд от окна. Его глаза были непостижимо глубокими.  — Я понимаю, почему ты...   — Нет, — Тони резко перебил его, голос дрожал. — Нет, Питер, ты не понимаешь. Потому что я не понимаю.   Он протянул руку, но не осмелился прикоснуться.   — Каждое утро я просыпаюсь и на секунду забываю. А потом вспоминаю — и мне хочется вырвать себе сердце.   Питер смотрел на него, и в его взгляде была странная смесь боли и чего-то еще.   Смирения, любви, ненависти?  — Я ненавижу ее, — тихо признался он, — но больше всего я ненавижу себя за то, что не могу уйти.   Тони сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.   — Я бы понял, если бы ты.. — Знаю, — Питер перебил его, — в этом и проблема.   Он поставил чашку на подоконник. Какао осталось нетронутым.   — Я проверяю твой телефон, — вдруг сказал он. — Каждую ночь.   Тони закрыл глаза.   — Я знаю.   — Я включаю локацию, когда ты задерживаешься.   — Я знаю, малыш.   — Я... — голос Питера дрогнул, — я все еще вижу ее лицо, когда ты касаешься меня.   Тихо. Так тихо, что слышно, как дождь бьет по стеклу.   Тони медленно опустился на колени перед ним. Его руки дрожали, когда он взял руки Питера в свои.   — Тогда позволь мне заново заслужить тебя. Каждый день. Каждую минуту.   Питер смотрел на него, и в его глазах наконец появились слезы.   — А если..Если я никогда не смогу забыть?   Тони прижал его ладонь к своей груди, где под кожей мерцал реактор.   — Тогда я буду напоминать тебе, кто ты для меня. До конца наших дней.   Питер зарыдал — впервые за эти три месяца. Не тихие, сдержанные слезы, а настоящие, горькие рыдания. Тони обнял его, прижимая к себе так сильно, как будто хотел вдавить в собственное тело.   За окном дождь усиливался. Где-то в городе звучал гром.   Они сидели на полу, сплетясь в объятиях, и Тони шептал ему в волосы:   — Прости... прости... прости...   А Питер цеплялся за него, как за спасательный круг, и между их тел лежали осколки разбитого доверия, которые, возможно, никогда не сложатся обратно.   Но они научились жить с этими острыми краями.   Потому что альтернатива — жизнь друг без друга — была невозможна.  

На следующее утро.

Тони проснулся от того, что Питер ворочался во сне. Он осторожно притянул его к себе, чувствуя, как тот дрожит.   — Тсс, я здесь, — прошептал он. — Я никуда не уйду.   Питер прижался к нему, даже не просыпаясь.   За окном начинался рассвет. Первые лучи солнца упали на их переплетенные пальцы — на том месте, где обручальные кольца сияли в утреннем свете.   Они больше не были целыми.   Но они были вместе.   И пока это было правдой, все остальное не имело значения.