Свет луны на кончиках пальцев

Далия с самого детства был образцом послушания. Кого не спроси, от мала до велика, все расскажут, положив руку на сердце, какой он добрый и ответственный мальчик, с храбрым, почти бесстрашным, и веселым нравом. Далия, который помог Флоре, когда безжалостный порыв ветра разметал и унес с прилавка ее цветы; Далия, который, не устрашившись никаких опасностей, отправился на поиски пропавшей из города девушки; Далия, который вызвался стать временным компаньоном Беннета, когда его отряд находился под настоящей угрозой исключения из списка Ордо Фавониус; Далия, который спасал чужих кошек, застревавших высоко на деревьях, собирал грибы-филанемо для Барбары вместо девушки, смущавшейся от чрезмерного внимания к своей персоне и успокаивающий прихожан собора даже из-за незначительных пустяков, казавшимися тем величайшей трагедией в их жизни простым, но таким действенным в его исполнении похлопыванием по плечу. Открытый и дружелюбный, умеющий постоять за себя и других, когда нужно. Симпатичный и приветливый. И все же было в нем что-то такое, что не позволяло другим людям пересекать определенную черту в общении с ним и что держало всех на расстоянии, известном лишь самому Далии. И далеко не все различали тлеющие угольки хитрых искорок, притаившихся на дне его сиреневых глаз. Так и не скажешь сразу, что этот очаровательный юный дьякон убегал по ночам из дома, бродил по тихой пустынной площади в тени статуи Анемо Архонта, кидал монетки в фонтан, что в Мондштате негласно считалось развлечением для туристов, не отказывал себе в удовольствии погонять голубей, и спокойно сидел на городской стене, ежась под холодным ночным воздухом и разглядывая звезды. А еще Далия любил слушать ветер. Ветер шептал, гнал по улицам, мощеным булыжником и кое-где поросшим травой тропинкам тихие сплетни, осколки слухов, тени памяти былых времен и пыльных легенд и сказаний. Далия вырос бок о бок с его вечным шепотом, в котором чудился неуловимый силуэт их такого же неуловимого божества, чья статуя возвышалась на центральной площади благодарностью, напоминанием – Далия с детства знал, что ни в одной другой стране не стояло такого памятника помимо статуй Архонтов, разбросанных тут и там и существующих испокон веков, тогда как изваяние Анемо Архонта люди воздвигли сами. Он любил сам этот факт и в глубине души даже гордился им, словно сам собирал эту статую по кусочкам. Каждый день Барбатос накрывал своей длинной синей тенью весь город, но почему-то Далии при виде этого становилось грустно. Отсутствие самого Архонта от этого ощущалось острее. В церкви никогда не говорили о том, почему божество свободы никогда не является людям, и его верные последователи вынуждены довольствоваться искренней и смиренной верой в своем сердце. Далия вместе со всеми послушно склонял голову над псалмом, колени – перед молитвой, но глаза его раз за разом невольно скользили по стенам вверх, под самый купол, где разбивался об пол яркими цветными брызгами огромный витраж, на котором Барбатос вместе со своим драконом улыбался, глядя вниз, на людей. И почему-то у юного дьякона вечно проскальзывала мысль, что он, да и никто вообще, не заслужил этой улыбки. Ночью ветер всегда нашептывал что-то иное. Иногда – тихое и неземное, мягко гладя по щекам и волосам, иногда – всплескивая мелкими каплями дождя и росы, многовековой печалью, подернувшейся туманной дымкой времени, точно старые книги в библиотеке Ордо Фавониус – пылью. Он говорил, а Далия был счастлив выступать его благодарным слушателем. Через безмолвные истории ветра он часто чувствовал себя ближе к своему богу, чем все остальные, столь усердно попиравшие коленями пол собора днем. На старом дощатом полу в его собственной комнате виднелись два затертых посветлевших пятна, точно их выжгло солнцем, но северному мондштадтскому солнцу было бы не под силу такое сделать. Далия закрывал их ковром. По звездным свежим ночам его близость и верность Анемо Архонту была более настоящей и искренней. Кто же знал, что в будущем она лишь укрепится. Однажды его уединение было нарушено. Далия ощутил чужое присутствие рядом, но не поспешил поворачивать голову. Ветер донес до него аромат свежей травы, цветов и одуванчикового вина. Запах свободы таким, каким он его себе всегда представлял. На стене справа от него сидел, свободно свесив одну ногу вниз, а другую подтянув к себе, известный в Мондштате бард и посетитель винокурен, Венти. Воткнутый в его берет, на ветру чуть колыхался белоснежный цветок сессилии. – Доброй ночи, уважаемый дьякон, – поприветствовал он его. Далия в ответ вежливо наклонил голову. – И вам, уважаемый бард. Тонкие губы напротив тронула улыбка. – Впервые кто-то из представителей церкви признает меня достойным уважения! – Мы сейчас не в церкви, разве не так? Венти улыбнулся уже широко, в открытую, и весело ему подмигнул, извлекая не пойми откуда пузатую бутылку, блестящую зеленым стеклянным боком под полной луной. – Не желаешь? Далия улыбнулся в ответ, садясь поудобнее и откидываясь на оставленные назад руки. – Как я могу отказаться от такого щедрого угощения? Они распили вино, любуясь звездами, под теплым ветерком, раздувающим одежды и смешные косички барда, которые почему-то очень понравились Далии. Венти – настоящая мондштадтская катастрофа, особо известная в кругах церкви, вечная головная боль сестры Барбары и ее помощниц, в чьи полномочия не входило еще и следить за порядком в городе, но которые так или иначе, рано или поздно, но все равно оказывались вовлечены в большую часть творившихся беспорядков. «Венти бегает по крышам домов, спасаясь от кошки! Венти напился и лезет в окно к капитану кавалерии с охапкой одуванчиков! Венти разорял птичьи гнезда и свалился с дерева! Венти залез на статую Архонта на площади перед собором и распевает на ней песни! Венти уснул в фонтане!». Вряд ли бы во всем Мондштадте нашелся хоть один человек, ни разу слышавшей о какой-либо неприятности, учиненной талантливым, но удивительно беспутным молодым бардом, и только один Венти вел себя так, будто весь город не обсуждал какие-то инциденты с его участием, восседая сейчас на стене рядом с Далией так, будто они встретились впервые в жизни. Впрочем, так, наверное, и было – ни разу дьякон не беседовал с бардом лично, наедине, ощущая, будто все эти истории были порождены и рассказаны совершенно о другом человеке. В том, кто сидел, положив подбородок на колено, обтянутое белеющим в темноте чулком, угадывались какие-то более вдумчивые, глубокие, почти печальные черты. Пока Далия рассматривал Венти, скопировав позу и опустив щеку на колено, ему казалось, будто человеку перед ним сотни и тысячи лет. Подобный взгляд не мог быть у его ровесника, в самом деле такого глупого и легкомысленного, каким его описывали и видели люди, в упор не замечая самого главного, сути, как и в случае с самим Далией, прячущейся в глубине глаз и души. Только наоборот. Глаза Венти сияли хитростью и задором, весельем, которое прямо лилось через край, как переполненный винный сосуд, золотыми слезами. Пока на дне, точно застывший лед, таилась печаль. В этой печали Далия мог различить свое собственное отражение. Луна катилась по небу, и ночные молитвы ветру Далии с тех пор больше не были одинокими. Иногда Венти появлялся уже на рассвете, иногда уже сидел на стене, когда Далия приходил, но неизменно составлял ему компанию. Свесив вниз ноги и соприкасаясь плечами, они слушали, о чем свистел высоко среди звезд северный ветер. – Нравятся мои истории? – спросил однажды Венти, так обыденно и непринужденно, что Далия в ответ просто кивнул, игнорируя совершившее в груди кульбит глупое сердце. – Очень. Венти повернулся к нему, и зеленые глаза таинственно блеснули в лунном полумраке. И дьякон добавил невольно, слова вами сорвались с губ: – Мой бог. Венти подался вперед и поймал их губами, не позволив быть унесенными ветром. – Не называй меня так. – Тогда… – Просто Венти. Или, для тебя, Барбатос. Я уже давно не бог, и никогда им не был. И снова эта печаль, сквозящая в словах, во взгляде, во всем существе, пробирающая до костей насквозь, как ледяные порывы. Далия позволил себе взять его за руку и крепко сжать, внутренне весь дрожа от осознания того, что делает, от осознания того, насколько он близко к тому, кто всю жизнь лишь смутно ощущался рядом, на подкорке мыслей и сознания, воплощенный в кровь и плоть, живого, сказочно красивого человека, раненого однажды и делающего все, чтобы развеять эту боль и в то же время не забывать о ней, храня, как святое воспоминание. – Ты можешь на меня положиться. Я не подведу, обещаю. В конце концов, в этом уже давно были цель и смысл его жизни. Когда однажды ночью Венти крепко схватил его за руку и потянул к подножию статуи Анемо Архонта, Далия сначала не понял, что он задумал. А когда осознал, то замер как вкопанный. – А разве можно?.. – прежде, чем успел понять всю смехотворность вопроса. Барбатос, его Венти, рассмеялся звонко и заливисто. – Со мной можно все! Помни, что ты все еще под моей защитой, в этом городе или за его пределами. С каждым осторожным шажком и движением вверх земля и каменные плиты площади, залитые лунным светом, все больше удалялись и все больше и шире виднелись горы, щербатым зубчатым поясом обрамляющие Мондштат. Когда Далия завидел за крылом статуи белеющую на фоне ночного неба вершину Драконьего хребта, столь преобразившуюся после похода туда почетного рыцаря Ордо Фавониус, Венти свесился вниз и протянул ему руку, а после с широкой улыбкой затащил наверх, прямо на большие каменные ладони. Он уселся на самые кончики пальцев, и Далия опустился рядом. Под их ногами раскинулся спящий Мондштат, вращающиеся даже глубокой ночью лопасти ветряных мельниц и вереницы темных окошек. Венти сбоку тихо вздохнул, и Далия краем глаза увидел, как он, закидывая голову к звездному небу, стирает с глаз непрошеные слезы. В тот же момент он твердо и бесповоротно решил для себя, что сделает все что угодно, лишь бы Анемо Архонт, божество свободы и просто пребывающий в ее поисках бард, снова ее обрел.