ЛБТД

      Неделя превратилась в тягучее, нервное испытание. Образ Руслана засел в сознании глубоко и болезненно, как заноза. Он всплывал в самые неожиданные моменты: когда Гога целовал Эку в кино, ее губы были мягкими, а в голове – резкий профиль мужчины у радиатора; когда смеялся с друзьями, гул голосов внезапно стихал, и он слышал тихий, чуть хрипловатый голос:«Ты всегда такой тихий?». Даже во сне – абсурдные, напряженные сны, где Руслан сидел в том же кресле, но комната была бесконечной, а радиатор жарко пылал, обжигая кожу. С Экой было проще. Легче. Она была солнечной, открытой, ее прикосновения не вызывали этого мучительного электрического разряда, а лишь приятное тепло. С ней он мог быть «нормальным» парнем. Веселым, чуть нагловатым, таким, каким его все знали. Он цеплялся за эту нормальность, как за спасательный круг, стараясь утопить в ее свете тень старшего брата. Но стоило остаться одному – в тишине своей комнаты, в душевой кабинке, в автобусе – тень оживала. Вспоминалось тепло чашки в руках, тяжелый взгляд, задавший тот страшный, честный вопрос: «Кто ты на самом деле, Гога?» И самое ужасное – он не знал ответа. И боялся того ответа, который начинал проступать сквозь туман его мыслей. Гомофобия клокотала в нем, как яд. Мысли о Руслане вызывали не только навязчивое влечение, но и волну отвращения – к себе. «Это ненормально. Это больно. Это грязно», – твердил внутренний голос, звучащий как эхо чьих-то грубых шуток из прошлого, обрывков токсичных разговоров. Он ловил себя на том, что отшатывался от собственного отражения в зеркале, если оно казалось ему «слишком мягким», «не таким». Он злился на Руслана за то, что тот заставил его это чувствовать, за то, что ворвался в его упорядоченный мир с Экой и перевернул все с ног на голову. Но злость была слабой, она тонула в море тревожного, запретного интереса. И вот, сидя поздно вечером за ноутбуком, листая ленту ВК в тщетной попытке отвлечься, Гога увидел его. Запрос в друзья? Аватарка – не фото, а кадр из какого-то старого артхаусного фильма, черно-белый, размытый. Имя: Руслан Тушенцов. Юноша замер. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Кровь прилила к лицу, а пальцы похолодели. Он уставился на кнопки «Принять» и «Отклонить», как на минное поле. Зачем? Почему он? Что это значит? Мысли неслись вихрем, перемешиваясь с гнетущим чувством стыда и диким, неконтролируемым любопытством. Он нажал «Принять». Мгновенно. Почти рефлекторно, прежде чем страх и «правильные» мысли успели остановить. Теперь их имена стояли рядом в списке друзей. Это казалось одновременно невероятно интимным и пугающе публичным. Минуты тянулись. Гога пялился на пустой чат. Строка ввода дразнила его пустотой. Что написать? «Привет»? Банально. «Как дела?» — еще хуже. Он представлял, как Руслан, с его проницательным взглядом, усмехнется над любым неуклюжим приветствием. Гога чувствовал себя подростком, пишущим первой понравившейся девчонке – только в тысячу раз хуже, потому что это было неправильно, и он ненавидел себя за это желание написать, за эту потребность в контакте. Его пальцы зависли над клавиатурой. Внутренний голос орал: «Не делай этого! Заблокируй! Удали! Скажи Эке!» Другой голос, тихий, настойчивый, шептал: «Он первым добавился. Он хочет контакта. Спроси... спроси о книге. О той книге, что была у радиатора». Гога вспомнил толстый переплет, лежавший на журнальном столике. Это было безопасно. Нейтрально. Как разговор двух людей, которых связывает только Эка. Ничего больше. Он сделал глубокий вдох, пытаясь подавить дрожь в руках, и начал набирать. Медленно, стирая, снова набирая. Простое слово превратилось в подвиг.

Гога Меладзе: Привет.

Сообщение ушло. Исчезло в цифровой бездне. Гога отшвырнул ноутбук, как раскаленный уголек, и вскочил с кровати. Он зашагал по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Идиот. Полный идиот. Зачем? Теперь он знает, что я думаю о нем. Теперь он... Страхи роились в голове, громкие и иррациональные. Он представлял презрительную усмешку Руслана, его холодный взгляд, полный понимания его «грязных» мыслей. Представлял, как Руслан может показать переписку Эке. «Смотри, что твой парень мне пишет». Телефон на тумбочке рядом с кроватью Эки вдруг завибрировал, издав короткий, стандартный звук уведомления. Гога вздрогнул, как от удара. Сердце ушло в пятки. Он замер, уставившись на экран. Это могло быть что угодно – спам, уведомление из группы. Но он знал. Знание было ледяным и тяжелым в животе. Он медленно протянул дрожащую руку. Взглянул. На экране горело: Руслан Тушенцов: Привет, Гога. Не спится? Два слова. Простые. Но они обожгли. «Не спится?» Это же не вопрос о погоде. Это намек. Это знание. Знание, что Гога сидит в темноте и думает о нем. Знание, что тот самый «привет» был криком души, попавшей в ловушку. Гога уронил телефон на кровать, как будто он ударил его током. Он схватился за голову. Волна тошноты, острой и реальной, подкатила к горлу. В ушах зазвенело. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки – не от возбуждения, а от паники. От осознания, что дверь, в которую он только что робко постучал, может распахнуться, и он окажется лицом к лицу с тем, чего так боится и так безумно хочет. С самим собой. С тем настоящим, которого он не знал и ненавидел. Он посмотрел на спящую Эку. Ее лицо в свете уличного фонаря было безмятежным, красивым, правильным. Он наклонился и резко, почти грубо, поцеловал ее в губы, пытаясь заглушить огонь в крови, стереть с экрана сознания эти два роковых слова. Эка пробормотала что-то во сне и повернулась на бок. Гога откинулся на подушку, глядя в потолок. Телефон лежал рядом, экран погас, но сообщение горело в его мозгу ярче любого дисплея. «Привет, Гога. Не спится?» Ответа не было. Не было сил. Была только сжимающая грудь тишина, нарушаемая мерным дыханием Эки, и гулкий, неумолимый стук его собственного сердца, отбивающего такт приближающейся бури. Дверь в запретное была теперь приоткрыта. И он понятия не имел, хватит ли у него сил захлопнуть ее или... шагнуть внутрь.

***

Сообщение горело на экране, как обжигающий уголь. «Привет, Гога. Не спится?» Каждое слово било по нервам. Гога замер, уставившись в полумрак комнаты, где дыхание Эки было ровным, безмятежным контрастом его внутренней бури. Он не ответил. Не смог. Пальцы онемели, мысли спутались в тугой узел страха и чего-то другого – запретного, стыдного, неистового. На следующий день он был разбит. Разговоры с Экой давались через силу. Ее прикосновения, раньше такие естественные, теперь вызывали странное напряжение, будто он обманывал ее самим фактом своего присутствия. А в голове – как проклятый ритуал – он перебирал тот вечер у радиатора. Взгляд Руслана. Его вопрос: «Кто ты на самом деле?». И этот чертовски простой, двусмысленный «Привет» в сети. Внутренний голос набрал силу. Он шептала гадости, рисовала отвратительные картинки, заставляла краснеть в пустой комнате. «Больной. Урод. Предатель». Он пытался заглушить это злобой на Руслана. Это он во всем виноват! Он специально! Подколол, подловил, играет! Но злоба была хрупкой, как бумажный щит. Она рассыпалась при одном воспоминании о том, как Руслан смотрел на него – не как на «парня сестры», а как на… загадку. На человека. Два дня Гога избегал даже смотреть на чат ВК. Он удалил приложение с телефона, пытался убедить себя, что все закончилось. Заглушал мысли громкой музыкой в наушниках, долгими прогулками, нарочито страстными поцелуями с Экой, которые оставляли после себя лишь пустоту и усиливающийся стыд. Но образ не уходил. Он ждал в тишине, у радиатора его подсознания. На третий день терпение лопнуло. Ночью, когда Эка крепко спала, он украдкой скачал приложение обратно. Чат висел там, немым укором и неотразимым соблазном. Сообщение Руслана – единственное в переписке. Гога долго смотрел на него, потом ткнул пальцем в строку ввода. Сердце колотилось, как вор в клетке. Он набрал, стирал, снова набрал. Простой вопрос, который не давал покоя:

Гога Меладзе: Та книга... у радиатора. Что читал?

Отправил. И снова отшвырнул телефон, как гранату. Идиот! Зачем спрашивает? Чтобы показать интерес? Чтобы продлить этот порочный круг? Чтобы получить еще один двусмысленный ответ, который сведет его с ума? Ответ пришел почти мгновенно. Руслан явно не спал. Руслан Тушенцов: "Солярис" Лема. Старая потрепанная книжка. Удивлен, что заметил. Не каждый парень в гостях у девчонки разглядывает книги на столе. Гога замер. Ответ был... обычным? Но в нем снова была эта едва уловимая игра. "Удивлен, что заметил". Как будто Руслан подчеркивал: я видел, что ты видел. Я видел твое внимание. И это "не каждый парень"... Как будто он ставил Гогу в особый разряд. Отделял его от других. От Экиных обычных ухажеров. Он чувствовал, как по спине ползут мурашки. Стыд боролся с приливом странного, головокружительного удовлетворения. Он запомнил. Он заметил, что я заметил.

Гога Меладзе: Фантастика? Не ожидал.

Руслан Тушенцов: А что ожидал? Мемуары рок-звезды? Справочник по сборке радиаторов? ;)

Гога Меладзе: Не знаю. Что-то... сложное. Тяжелое.

Пауза. Гога кусал губу, ожидая. Почему он пишет? Почему не может остановиться? Каждое сообщение – шаг глубже в трясину. Руслан Тушенцов: "Солярис" именно об этом. О сложности. О контакте с чем-то абсолютно Другим. О том, как наше сознание проецирует свои страхи и желания на непознаваемое. И о том, как эта проекция может нас разрушить... или заставить увидеть себя настоящего. Жесткая штука. Гога перечитал сообщение несколько раз. Слова "Другое", "проекция", "настоящего" резали по живому. Это было про них? Руслан намекал? Или Гога снова все усложнял, проецировал, как в той проклятой книге? Гомофобный голос в голове завопил: "Видишь?! Он тебя втягивает! Заигрывает! Больной извращенец!" Но другой голос, тихий и настойчивый, шептал: "Он говорит с тобой. По-настоящему. Как с равным. Не как с парнем своей сестренки". Он не знал, что ответить. Боялся сказать глупость. Боялся открыться. Боялся спугнуть этот хрупкий, опасный контакт. Набрал, стер. Снова набрал:

Гога Меладзе: Звучит... мрачно.

Руслан Тушенцов: Реалистично. Мир не черно-белый, Гога. В нем много серого. И много такого, чего мы не понимаем, пока не столкнемся лбом. Иногда это больно. Иногда... открывает глаза. Спокойной ночи. Не засиживайся. Сообщение "Спокойной ночи" прозвучало как мягкое, но недвусмысленное окончание разговора. Закрытая дверь. Гога остался один в темноте с горящим экраном и калейдоскопом невыносимых мыслей. "Мир не черно-белый..." "Столкнемся лбом..." "Открывает глаза..." Что Руслан хотел сказать? Предупреждение? Приглашение? Просто философская болтовня? Он посмотрел на спящую девушку. Ее лицо было таким знакомым, таким безопасным. Но оно больше не давало ответов. Оно не задавало тех страшных вопросов. Оно не заставляло его чувствовать себя одновременно униженным и... живым. Так живо, как эта переписка. Как этот опасный, манящий разговор с края пропасти. Гога медленно выдохнул. Он не ответил на "спокойной ночи". Просто выключил телефон и положил его под подушку. Но знал – это не конец. Это лишь пауза. Тишина перед следующим раундом его внутренней войны, где противоборствующими сторонами были страх, стыд и неистребимая, запретная тяга к тому, кто сидел у радиатора и читал о Другом. К тому, кто видел в нем настоящего и чье собственное "настоящее" оставалось самой опасной и самой желанной загадкой.