Не умеешь — не люби

Это случилось стремительно, как удар молнии в ясный день. Минхо влюбился — быстро, отчаянно, безрассудно. Мальчишка-подросток, впервые познавший это чувство. Его сердце билось так часто, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Эмоции захлестнули с головой, затуманив рассудок белой пеленой. Он не мог думать ни о чем другом, кроме как о нем. Все его мысли, все чувства были поглощены этим человеком. Разум пытался достучаться до него, кричал об опасности, но любовь была сильнее. Минхо понимал, что эта страсть может стоить ему дорого. Осознавал, что стоит кому-то узнать об объекте его привязанности, и последствия будут катастрофическими. Его могут избить, отвергнуть, предать остракизму. Но даже эта мысль не могла остудить пыл его сердца. Он появился словно видение — парнишка из параллельного класса. Черные кудри чуть выше плеч обрамляли смуглое лицо с пронзительными карими глазами. Таких глаз Минхо никогда прежде не встречал, как и не замечал за собой интереса к своему же полу. Его хрупкая фигурка, миловидное лицо с пухлыми щечками и миниатюрными губами, густые черные брови и пушистые ресницы создавали образ, от которого невозможно было отвести взгляд. А Минхо… Минхо был полной его противоположностью — озлобленный, с сигаретой в зубах, с отбитыми в драках костяшками, окруженный стайкой таких же, как и он сам, школьных хулиганов-приматов. Но, видимо, даже в его искореженной душе оставалось место для чего-то светлого. И этим светом стали его чувства к Джисону. Как привлечь внимание того, кто недосягаем для такого, как Минхо? Как заставить его заметить себя среди серой массы? И тогда Минхо придумал свой безумный план. Он создал культ ненависти вокруг его имени. Он стал его главарем, его идеологом. Он сделал так, что Джисон думал о нем — утром и вечером, на уроках и в перерывах. Он стал его кошмаром, его навязчивой идеей, его персональным демоном. И в этой игре Минхо не знал пощады, не знал границ — ведь на кону стояло самое ценное, что у него было: возможность быть замеченным тем, кто пленил его сердце. Он не останавливался ни перед чем в своей одержимости. Издевательства над Джисоном становились все изощреннее, все болезненнее. Отвратительные прозвища, которые он придумывал, эхом разносились по школьным коридорам, оставляя на его репутации неизгладимые следы. Регулярные засады за школьным стадионом превратились в его личный ритуал. Каждый раз, преследуя его, Минхо питал глупую надежду — вот сейчас, прямо сейчас, Джисон остановится, повернется к нему и все поймет. Попросит прекратить эту жестокую игру и наконец-то подарит ему тот долгожданный поцелуй, о котором он мечтал днями и ночами. Но реальность разбивала его иллюзии вдребезги. С каждым днем Джисон становился все более отстраненным, все более недосягаемым. Он отступал все дальше, превращаясь в призрачное видение, которое невозможно было поймать. Даже не слишком проницательный ум Минхо понимал, какую чудовищную ошибку он совершает. Минхо осознавал, что своими действиями разрушает не только его жизнь, но и любые шансы на взаимность. Но гордость и упрямство не позволяли ему отступить. Слишком многое уже было испорчено, слишком глубокие раны оставлены его жестокостью. В тот день все вышло из-под контроля. Минхо довел Джисона до истерики прямо посреди школьного коридора. Его слова, пропитанные ядом и злобой, обрушились на него градом камней. Унижение перед друзьями стало последней каплей. Джисон сорвался с места, словно испуганный зверек, и бросился к туалету. Его рыдания эхом отражались от стен, а ноги едва держали от страха и обиды. Минхо, осознав наконец, что натворил, ринулся за ним. В его голове крутились мысли об извинениях. Он хотел догнать его, обнять, прижать к себе, позволить избить себя в ответ за все причиненные страдания. Хотел пообещать, что больше никогда не будет так поступать, что все изменится. Но когда он ворвался в туалет, то столкнулся не с заплаканным, ранимым парнем, а с настоящей фурией. Глаза Джисона горели огнем праведного гнева, а поза являла решимость дать отпор. Минхо замер, пораженный этой переменой. — И что ты сделаешь мне? — настойчиво и уверенно спрашивал Минхо, хотя он уже знал ответ на свой вопрос. Его голос звучал почти игриво, он провоцировал собеседника на откровенность. Провоцировал на выплеск эмоций, на действия. — Мелкая шавка всегда лает, но не кусает. — Придушу тебя. Голыми руками, — отрывисто бросил Джисон, и это была такая угроза, что воздух вокруг, казалось, становился гуще. — Обхвачу твою тощую цыплячью шею и сверну ее, как гнилой стебель. И даже не вспотею, клянусь. В этот момент что-то внутри него сломалось — цивилизованная маска спала, обнажая первобытную сущность. Кровь стучала в висках, глаза темнели от ярости, а в горле клокотал звериный рык. Мышцы налились свинцовой тяжестью, пальцы сами собой сжались в кулаки, оставляя полумесяцы ногтей на ладонях. Челюсти были стиснуты так сильно, что, казалось, еще немного — и зубы не выдержат напряжения. Минхо стоял неподвижно, он — статуя, высеченная из мрамора. Его лицо — маска безразличия, глаза — две бездонные пропасти спокойствия. Но что-то в его позе, в том, как едва заметно подрагивали пальцы, выдавало скрытое напряжение. За окном был идеальный весенний день. Нежные лепестки сакуры кружились в воздухе, солнце пригревало ласково, но не жарко. Птицы заливались трелями, не подозревая о буре, бушующей в туалете второго этажа. Но здесь, в этой душной атмосфере, даже самый свежий ветерок не был способен развеять сгустившееся напряжение. Мурашки бежали по спине Минхо — не от холода, а от осознания той силы, что сейчас рвалась наружу из Джисона. Улыбка Минхо — оскал хищника, наслаждающегося чужой слабостью. В грязном школьном туалете, где запах хлорки и мочи смешивался с металлическим привкусом ржавчины, атмосфера была наэлектризована до предела. Тусклый свет ламп отбрасывал жуткие тени на заплесневелые стены. Эта атмосфера, густая и ядовитая, как болотный газ, проникала в каждую клеточку тела Джисона. Она разъедала самоконтроль, как кислота металл, заставляя его дрожать от подавляемого желания броситься вперед. Мышцы были напряжены до предела, готовые к рывку в любой момент. — Но ты уже вспотел, — произнес Минхо с притворным спокойствием, безразличием, его хихиканье было неестественным и натянутым. — А еще ведь даже не прикоснулся ко мне. Эти слова стали последней каплей. — Быть может, я сделаю это прямо сейчас, — рыкнул Джисон, спрыгивая с подоконника с такой силой, что тот заскрипел под его весом. Его тело — натянутая тетива, готовая выпустить стрелу ярости в любой момент. Глаза горели неистовым огнем, а кулаки сжимались с такой силой, что костяшки белели. Минхо упивался каждой секундой их противостояния. Дразнить, издеваться и провоцировать — его истинное наслаждение, его личный вид искусства. Это не банальный школьный буллинг и не выходки задиры-неудачника. В его действиях крылось нечто более глубокое, почти эстетическое, страшно подумать — эротическое. Он ловил каждое движение Джисона, как охотник добычу. С упоением наблюдал, как напрягались желваки на его лице, как сужались обычно круглые глаза, превращаясь в острые лезвия. Как изящные губы, которые могли бы улыбаться, сжимались в тонкую линию, а грудь выпячивалась вперед в пустых угрозах. Каждое обещание расправы, каждое рычание — музыка для его ушей. И Джисон никогда не переходил грань, никогда не выполнял своих угроз, что делало игру еще более увлекательной. Минхо знал: сколько бы раз Джисон ни грозился расправиться с ним — а это происходило при каждой их встрече — дальше слов дело никогда не заходило. Минхо тоже напрягся, отлип от двери кабинки, к которой прислонялся в пафосной позе, но движение то было почти механическое, тело действовало само по себе. В его глазах по-прежнему не было ни тени страха или гнева — лишь холодная, расчетливая внимательность. Он наблюдал за опасным хищником, зная все его повадки и слабости. Джисон сам не понял, как это произошло. Его кулак взлетел в воздух с молниеносной скоростью, будто действовал не он, а кто-то другой, завладевший его телом. Удар пришелся куда-то в челюсть — резкий, хлесткий, неожиданный даже для него самого. Время замедлило свой бег, и он увидел, как его рука прочертила в воздухе кривую дугу, мазнув по пухлым губам противника. Тонкая алая линия расползлась по нижней губе, и крошечные рубиновые капли брызнули в разные стороны, украсив его костяшки багровыми следами. Затем кулак безвольно опустился, лишенный всякой силы. Джисон застыл, не в силах оторвать взгляд от человека напротив. В его глазах читался неподдельный ужас от содеянного и недоумение. «Как он мог? Как позволил себе переступить эту черту?» Минхо попытался сохранить самообладание, но внутри него все ликовало. Его лицо застыло в маске страха, но в глубине души он торжествовал. Сердце сжалось от смеси противоречивых эмоций, он знал — этот момент настал. «Неужели малыш наконец повзрослел?» — пронеслось в его голове. Неужели он действительно достиг той самой точки, того предела, который он, Минхо, так долго искал? Того, что наконец-то вывело Джисона из себя, заставило его переступить невидимую черту. С торжествующей улыбкой он небрежно стер алую капельку крови из уголка губ, наслаждаясь моментом своего триумфа. Два уверенных шага вперед — и он оказался почти вплотную к Джисону. Но тот все еще стоял неподвижно, словно статуя, застывшая в момент наивысшего потрясения. Минхо чувствовал, как внутри него разливается тепло победы. Он напугал Джисона гораздо сильнее, чем тот мог себе представить. В его глазах читался настоящий ужас — ужас от осознания того, что он наконец-то показал свои истинные чувства, свою слабость. В тихом грязном туалете Минхо нанес ответный удар куда-то в корпус, чем заставил Джисона невольно схватиться за тело, обнять себя. Его маленький рот распахнулся, глаза выпучились, выдох, болезненный и последний, всколыхнул распахнутую рубашку Минхо, на лацкан которой упала капля крови. — Едва ли дышишь, — с издевкой произнес Минхо, наслаждаясь видом полусогнутого, задыхающегося Джисона. Его хриплое дыхание и мелкая дрожь — музыка для ушей. На мгновение что-то внутри Минхо дрогнуло — какое-то странное, незнакомое чувство. Он почти поддался этому порыву — утешить, приласкать, протянуть руку помощи тому, кто готов разорвать его на части. Пальцы дернулись, почти неосознанно потянувшись вперед, но в этот момент холодный рассудок взял верх. Какая глупая, фатальная ошибка — расслабиться, открыться, позволить себе забыть о защите перед тем, кто еще недавно рычал от ярости и грозился убить. Перед тем, чьи кулаки были готовы размозжить череп, чьи глаза горели убийственной яростью. Минхо не успел осознать, что произошло. Полусогнутое от боли тело Джисона казалось настолько слабым и измученным, что он совершенно потерял бдительность. Дрожь, сотрясавшая его, была обманчива — всего лишь умелая подготовка к решающему удару. Как гюрза, почуявшая добычу, Джисон молниеносно бросился вперед. Его движения были настолько стремительными и точными, что Минхо не успел среагировать. Руки Джисона раскрылись — капюшон кобры перед смертоносным броском, готовые нанести смертельный удар. Но вместо того чтобы атаковать, Джисон молниеносно обхватил торс противника, впечатываясь в него всем телом. Сила его захвата была настолько неожиданной, что Минхо на мгновение потерял равновесие. Они столкнулись — две скалы в одном бесконечном моменте схватки. Острые позвонки с противным хрустом врезались в грязный пол. Затылок с глухим стуком ударился о холодную плитку, выбивая искры из глаз. Разметавшиеся в попытке защититься руки мгновенно онемели от удара, а пальцы наткнулись на что-то холодное и липкое, растекающееся по полу. Это было не столько больно, сколько омерзительно. Каждый нерв в его теле кричал от отвращения. Теперь он был замаран — покрыт грязью, отходами человеческой жизни, скопившимися в этом забытом богом месте. Унижение жгло сильнее физической боли. Как он мог позволить себе упасть? Как мог дать себя уронить? Очередной удар обрушился на правое ухо с такой силой, что в голове взорвался фейерверк острой боли. Минхо почувствовал, как воздух зазвенел, будто там натянули стальные струны арфы. От неожиданности он резко запрокинул голову назад, его ноги, потеряв опору, бессильно скользнули по грязному кафельному полу. Копчик под тяжестью тела Джисона вдавился в твердую плитку. Боль пронзила позвоночник. На несколько мучительных секунд мир вокруг остановился, наполнившись оглушительной тишиной, которая тут же сменилась невыносимым звоном в ушах. Минхо пытался собраться с мыслями, но перед глазами все плыло и кружилось. Белые пятна, похожие на осколки битого стекла, плясали в поле зрения, мешая сфокусировать взгляд. Он часто-часто моргал, как будто это могло помочь прогнать наваждение, но шум в ушах только усиливался, превращаясь в оглушительный грохот. Перед глазами маячил зловещий силуэт. Напряженная фигура Джисона верхом на нем казалась воплощением самой ярости. Его рука, вновь занесенная для удара, готова была обрушиться куда угодно — на лицо, голову, беззащитное тело. В этом движении читалась неотвратимость надвигающейся бури. Минхо понимал: Джисон попробовал — и он не остановится. Адреналин и гнев возьмут верх над разумом, превратив схватку в кровавую бойню. Джисон будет бить и бить, пока не выбьет всю накопившуюся злость, пока первобытная ярость не отступит перед здравым смыслом. Но он был настолько красив, что у Минхо буквально перехватило дыхание. Настолько совершенен, что в глазах потемнело от одного его вида. Таких красивых людей он никогда прежде не встречал — ни в жизни, ни на страницах глянцевых журналов, ни в кино. Его внешность была яркой, безупречной. В голове Минхо что-то щелкнуло, переключился какой-то внутренний тумблер. Сердце сжалось в груди, затрепетало, как пойманная птица. Он не мог пошевелиться, распластанный на омерзительном полу, не мог оторвать от него, сидящего верхом, взгляд. Разум отказывался воспринимать происходящее, он столкнулся с чем-то, что находилось за гранью его понимания. Это было больше, чем просто восхищение красотой. Это было какое-то первобытное, инстинктивное чувство, которое парализовало все мысли и эмоции Минхо. Он жалел только об одном — о том, что каждый раз зажмуривал глаза, лишая себя возможности видеть его рассерженное лицо, искаженное гневом. Каждый удар, обрушивающийся на него, сопровождался этим бессмысленным рефлексом, и он проклинал себя за то, что не может насладиться этим зрелищем. Джисон бил несильно — его удары были больше похожи на укоризненные шлепки, чем на настоящую атаку. То ли он действительно жалел его, то ли просто не умел бить по-другому. К тому моменту в его движениях не было ни злости, ни ярости — только решимость постоять за себя. Минхо не удивился, когда в голове промелькнула мысль о том, что это, возможно, его первая драка. Его неуверенные движения, короткие паузы между ударами, слегка дрожащие руки — все говорило о том, что он никогда раньше не позволял себе такой вспышки гнева. По лицу расползались багровые синяки, кровь размазывалась по щекам, превращаясь в жуткие узоры. Кожа горела, словно ее облили кипятком, а из глаз безостановочно текли слезы — то ли от боли, то ли от унижения. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух превратился в острые осколки. Под рубашкой нещадно натерлись лопатки о жесткий пол, оставляя болезненные ссадины. В брюках стало невыносимо тесно — тело реагировало на боль и Джисона, заставляя кровь приливать к самым уязвимым местам. И тогда время застыло, превратившись в густую смолу, когда их взгляды встретились. Случайная встреча превратилась в момент, потерявшийся в вечности. Они оба — растрепанные, тяжело дышащие, с учащенно бьющимися сердцами. Их дыхание смешивалось в едином ритме, создавая странную симфонию из хрипов и вдохов. Минхо завороженно смотрел, как пот стекал по вискам Джисона, капли блестели в свете ламп, а глаза… Глаза говорили больше, чем любые слова. В них читалось все: и не высказанные обиды, и не выплаканные слезы, и затаенная нежность. А она ли? Со стороны это выглядело как странная, застывшая сцена. Никакой агрессии, никакой борьбы — только два человека, погруженные в безмолвный диалог своих душ. Их тела помнили недавнюю схватку, но глаза… Глаза рассказывали совершенно другую историю. Минхо как душевно больной не мог оторвать взгляд от этого прекрасного лица. Карие глаза, словно два глубоких омута, манили его, затягивали в свою бездну. Каждая черта лица, каждая линия казались высеченными из мрамора, а небрежно растрепавшиеся волосы только подчеркивали природную красоту. Он чувствовал, как его дыхание становится одним с дыханием Джисона, точно они делили один воздух, одну жизнь. Этот томный взгляд, прочно засел в его сознании, отпечатался в памяти, он — клеймо. Джисон хотел убежать, спрятаться от этого наваждения, от этого взгляда, который лишал его воли, от этого человека, который перевернул его мир с ног на голову. Но бежать было некуда — он уже оказался в ловушке, в плену. Сердце билось как сумасшедшее, стоило только увидеть Минхо. Эта привязанность пугала своей силой, своей неотвратимостью. Она была как яд, медленно растекающийся по венам, как болезнь, от которой нет лекарства. И хотя разум кричал об опасности, сердце отказывалось слушать эти предостережения. Бежать? Может быть. Но разве хочется ему этого на самом деле? Нет, потому что в глубине души он понимал — даже если бы мог, никогда бы не ушел от Минхо, от этих глаз, от этого голоса, от этого взгляда, который стал его личным проклятием и его единственным спасением. Минхо всегда будет преследовать его. Внезапно на лице Минхо появилась странная, едва уловимая ухмылка — та самая, от которой у окружающих всегда замирало сердце. Его очарование стало почти осязаемым, оно электрический разряд, разливающийся в воздухе. И в ту же секунду Джисон оказался на полу, прижатый к холодной плитке. Над ним возвышался он — побитый, но божественно красивый парень с кровавыми разводами на рубашке, которые лишь добавляли его образу жестокой первобытной притягательности. В его глазах читалась такая сила, что у Джисона перехватило дыхание, от той смелости, с которой он посмел наброситься на него. Минхо схватил его за руки, сжал их крепко, но не больно. В его движениях не было агрессии — только властная уверенность, от которой по спине пробежали мурашки. Он не собирался причинять ему вред, нет. Все было совсем иначе. — Минхо, — имя сорвалось с губ прежде, чем Джисон успел осознать это. Голос дрожал, выдавая его смятение, его растерянность перед этой неожиданной близостью. В этом тихом шепоте было все: и страх, и желание, и что-то еще, чему он не мог найти названия. Их разделяли считанные сантиметры, и Джисон чувствовал его дыхание на своем лице, слышал, как гулко стучит его сердце, чувствовал, как что-то твердое прижимается к низу его живота. — Повтори, — приказал Минхо, его голос звучал низко и властно. Он сильнее сжал руки на его измученных запястьях, чувствуя, как пульс учащается под его пальцами. Его тело прижалось к нему еще теснее, почти не оставляя пространства между ними. — Минхо… — голос Джисона прозвучал хрипло, с нотками плаксивой мольбы, и собственное имя, сорвавшееся с его губ, медом разлилось по венам Минхо, вызывая дрожь удовольствия. Никогда прежде он не слышал, чтобы его имя звучало так… Так интимно, так проникновенно. Джисон смотрел на него из-под густых черных ресниц, его взгляд был полон загнанности и страха. В нем читалась готовность в любой момент получить удар по лицу. Минхо медленно скользил взглядом по его телу, впитывая каждую линию, каждый изгиб. Его глаза жадно ласкали образ, который уже давно стал его наваждением. Он запоминал каждую деталь, каждую черту, словно пытаясь навсегда запечатлеть его в своей памяти. Боялся, что этот момент близости станет последним. От дрожащих запястий Джисона его взгляд скользнул к тонкой талии и обратно — к груди, вздымающейся от прерывистого дыхания. Каждая клеточка существа жаждала прикоснуться, ощутить тепло его кожи, почувствовать биение его сердца. И когда их глаза встретились вновь, Минхо прочитал в них то же желание, ту же жажду близости, что пылала в его душе. Это был электрический разряд, промелькнувший между ними, наполнивший воздух напряжением и ожиданием. Томительное ожидание ответа, хоть малейшего знака, что же нужно делать дальше, казалось, длилось вечность. Каждый миг растягивался, превращаясь в бесконечность. Минхо больше не мог сдерживаться. С необузданной жадностью он рванулся вперед, его лицо оказалось в считанных сантиметрах от лица Джисона. Имя его сорвалось с губ в умоляющем шепоте, таком нехарактерном для него. Обычно он не спрашивал разрешения, не колебался, но сейчас отчаянно нуждался в его согласии, в его позволении. Джисон лишь ответил ему взглядом, полным немого призыва. Его глаза были прикованы к губам Минхо, и в этом безмолвном диалоге читалось все, что оставалось невысказанным словами, не выпущенным в ударах. Все стало кристально ясным — их взаимное желание, их страсть, их потребность друг в друге. Адреналин хлынул в кровь, разгоняя ее, ту потребность, по венам огненной лавой. Минхо наконец-то смог прикоснуться к его губам, ощутить их мягкость, их трепет. Он разжал хватку, освобождая руки, и Джисон мгновенно обвил его шею, прижимаясь к нему всем телом, забывая обо всех стеснениях, обо всех смущениях. Его губы оказались неожиданно нежными, почти невинными. Поцелуй вышел неумелым, но таким искренним и полным отклика, что перехватило дыхание. Всего несколько минут назад он бил Минхо, а теперь его руки нежно гладили его затылок, короткие ногти едва ощутимо царапали шею у линии роста волос. От этих прикосновений по всему телу пробегали мурашки, а внутри что-то сладко замирало. Минхо никогда не думал, что кто-то может так нежно касаться его. Опороченный, без конца унижаемый, опозоренный этими губами, Джисон утопал в них, в объятиях того, кто старательно разрушал его жизнь. Но в его объятиях Минхо становился другим человеком — не тем озлобленным хулиганом, которого все знали, не тем, кому будущее пророчило шконку. Нежным и трепетным, любящим, слегка поехавшим в своих чувствах. С ним Минхо чувствовал себя… Человеком. Настоящим, живым, способным на что-то большее, чем драки и унижения других. Прикосновения Джисона, его поцелуи пробуждали в нем что-то светлое, давно похороненное под слоем агрессии и злости. Вкус поцелуя был особенным — металлическим, с капельками крови, и Минхо находил в этом нечто пьянящее. Ощущать на языке этот терпкий привкус железа казалось ему почти изысканным наслаждением, странным образом усиливающим их близость. Их губы не хотели размыкаться, даже когда воздух начинал заканчиваться. Они могли бы остановиться, перевести дыхание, но что-то неумолимо тянуло их друг к другу снова и снова. Этот поцелуй длился вечность — вечность, за которую они прошли через столько преград, столько недомолвок и невысказанных чувств. Возможно, с самой первой встречи их тела жаждали друг друга, но страхи, предрассудки, гордость — все это стояло между ними непреодолимой стеной. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, осознание пришло само собой — этот момент не должен иметь точку лишь в поцелуе. Их страсть требовала большего, их тела кричали о близости, о единении. Джисон, охваченный пламенем желания, дрожащими руками потянулся к рубашке Минхо. Его пальцы едва заметно дрожали, когда он начал расстегивать окровавленные пуговицы. Вид пятен на ткани лишь усиливал накал момента, делая происходящее еще более запретным, еще более желанным. Он не жалел о содеянном, считал то заслуженным. Когда последняя пуговица поддалась пальцам, Джисон замер, не в силах отвести взгляд от открывшегося зрелища. Торс Минхо был совершенен — произведение искусства, созданное самой природой. Его взгляд скользил по рельефным мышцам, по едва заметным шрамам, добавляющим телу эстетики. Мысли вихрем проносились в его голове. Всего несколько минут назад его кулаки соприкасались с этой кожей, а теперь он не мог оторвать взгляд от полуобнаженного тела. Неверие, смешанное с восхищением, заставляло его нервно сглатывать. Минхо не терял времени даром. Его движения были резкими, почти нетерпеливыми — он жадно избавлял Джисона от одежды, словно боялся, что он передумает. Каждое прикосновение его рук — желание, каждый жест — сумасшествие. Тело Джисона оказалось именно таким, каким он себе его представлял — хрупким, миниатюрным, но при этом невероятно жилистым. Его изящество, его нежность только усиливали желание. В нем не было пышных форм, но была та особенная красота, которая заставляла сердце биться чаще. Разбитые губы Минхо прижались к его вспотевшей коже, оставляя на смуглой, гладкой поверхности едва заметные следы крови и засосы. Эти отметины становились символом их единения, знаком принадлежности друг другу. Его руки скользили по его телу, пытаясь отыскать что-то потерянное, исследовать каждый изгиб, каждую впадину. Узловатые пальцы касались сосков, что поднялись от прохлады, легонько щипали и щелкали их. Джисон, запрокинув голову на грязный пол, отчаянно цеплялся за его широкие плечи — плечи того, кто когда-то причинял ему боль. Теперь же его тело отзывалось на каждое его прикосновение, каждая клеточка жаждала его близости. — Не бойся, Джисон, — произнес Минхо томным, бархатистым голосом, осторожно притягивая его голову к себе. Чужие пальцы нежно скользили по его запачканным грязью с пола волосам, будто проверяя, действительно ли он позволяет ему это делать. — Ты выше всех мечтаний. В его голосе слышалось столько искренности, столько восхищения, что Джисон на мгновение забыл, как дышать. — Д-да… — ответил он тихим, чуть дрожащим голосом, позволяя Минхо вдоволь насмотреться на себя. Джисон обвил его торс ногами, крепко прижимая к себе. Его бедра плавно двигались, а ноги, скрещенные на его пояснице, создавали надежную опору, не позволяя отстраниться. Каждое движение его тела говорило о том, как сильно он желал быть ближе, как отчаянно жаждал его, давало прочувствовать собственное смущающее возбуждение. Мышцы его ног напряглись, когда Минхо надавил тазом, оказался еще ближе. Это было не просто физическое прикосновение — это был язык тела, выражающий всю глубину его запрятанных далеко чувств, всю силу его постыдного желания. Тело Джисона сотрясалось в неконтролируемой дрожи, как в лихорадке. С губ срывались тихие, прерывистые звуки, похожие на мольбу или стон. Он прижимался к выпуклости Минхо своей, будто от этого прикосновения зависела его жизнь. Двигаясь волнообразно, Минхо цеплял своим членом Джисонов, школьные брюки шуршали между движениями. Он надавливал уверенно, с присущей ему властностью и знанием дела. Глухие стоны Джисона, приглушенные его собственной ладонью, наполняли пространство между ними. Они звучали то тише, то громче, в зависимости от глубины движений и силы эмоций. Пальцы его свободной руки впивались в плечи Минхо, оставляя на коже следы. Джисон издавал протяжные, жалобные звуки и еще крепче льнул к Минхо, цепляясь пальцами за ткань его испорченной рубашки. Кости скрипели под их весом, жалуясь на столь интенсивное использование. Джисон чувствовал, как с каждым движением нарастает напряжение, как приближается момент наивысшего наслаждения. Он закатывал глаза все сильнее. Он был так близок к вершине блаженства, что почти мог ощутить его вкус на своих губах. — Не останавливайся, — почти плакал Джисон. — Продолжай, пожалуйста. Все его существо молило о продолжении, о том последнем шаге, который переведет его через грань в мир чистого наслаждения. Ему отчаянно хотелось почувствовать прикосновение Минхо, ощутить, как его рука скользит вверх по ноге, как его пальцы касаются самых чувствительных мест. Минхо медленно, слишком охотно, позволил своей руке двигаться. Его пальцы уверенно обхватили бедро Джисона, и от этого прикосновения по телу того пробежала новая волна дрожи. Он мягко направил его движения, помогая найти именно тот ритм, который был нужен, чтобы унести его за грань реальности. Джисон вцепился в его поясницу ногами, буквально пригвождая того к себе. Хватка Минхо была железной — он не мог отстраниться, даже если бы захотел. Но в его глазах не было и тени слабости или усталости. Напротив, они горели осознанностью, даже сквозь пелену страсти он сохранял ясность взгляда. Джисон продолжал бесконтрольно тереться о Минхо, мелко подергивая бедрами, чтобы получить лучший угол для себя. Он буквально скулил, когда давления не хватало. Его собственное сознание раздвоилось. Одна часть была поглощена наслаждением, а другая — отчаянно боролась с телом. Он изо всех сил старался контролировать язык, не позволить ему закатиться в горло и задушить себя. Ладони плотно прижимались ко рту, не давали вырваться ни единому звуку, ни одному стону, который мог бы нарушить этот момент. Все его тело содрогалось, словно через него проходил электрический разряд. Мышцы непроизвольно сокращались, дрожь пробегала волнами от головы до пят. Жар в животе Джисона стал невыносимым, огненная лавина эйфории накрыла его с головой, заставляя забыть обо всем на свете. Его разум растворился в океане наслаждения, превращаясь в бесформенную массу чистого удовольствия. Ноги дрожали, как листья на ветру, а тело билось в сладостных конвульсиях, когда одна за другой накатывали на него волны неземного блаженства. Сквозь туман экстаза он смутно различал собственные стоны — они эхом отдавались в его сознании, сливаясь с хриплыми ругательствами Минхо. Джисон чувствовал, как струйки пота стекали по его животу, оставляя влажные дорожки на разгоряченной коже. Он парил в невесомости, при этом лежа на холодной липкой плитке, потеряв связь с реальностью. Слишком далеко, чтобы по-настоящему осознавать происходящее, он растворялся в океане наслаждения, уносящем его все глубже и глубже. Седьмое небо казалось уже таким близким, но он продолжал подниматься все выше — к десятому, к двадцатому, туда, где существует только чистое блаженство. Он пачкал белье, лежа на грязном замшелом полу туалета, расхристанный, в распахнутой рубашке и под парнем, которого сам избил. Лучший оргазм в его жизни. Когда звон в ушах постепенно утих, Джисон осознал, что его тело продолжало жить собственной жизнью. Из его груди вырывался нескончаемый поток постыдных звуков — протяжные «ах» и «ох», которые, переплетались с тихими, хрипловатыми похвалами Минхо и его глубокими, гортанными стонами. Минхо сохранял равновесие, удерживаясь на выпрямленных руках. Его ладони надежно упирались в поверхность по обе стороны от головы Джисона. Он терпеливо ждал, пока Джисон переживет свой момент экстаза, пока его тело не расслабится, а хватка на пояснице не ослабнет. Когда он наконец опустил ноги, Минхо медленно поднялся. Сев между его бедрами, он обхватил их сильными руками. Его пальцы уверенно сомкнулись на ткани брюк вокруг мышц, посылая волны мурашек по всему телу Джисона. Одним резким движением он поднял его ноги и забросил себе на плечо, будто они ничего не весили. Джисон — произведение искусства — изящное, хрупкое и в то же время невероятно сильное. Минхо осознал это в их первую встречу, когда их взгляды только пересеклись. Убедился сейчас. Ловкие руки плавно скользили по телу Джисона, очерчивая изгибы талии, медленно спускаясь к поясу брюк. Когда пальцы Минхо достигли застежки, он чуть приподнялся, давая ему возможность продолжить. Брюки и мокрое белье медленно соскользнули вниз, открывая новые возможности для их близости, но Джисон резко пришел в себя. Его руки инстинктивно вцепились в пояс, пытаясь защитить себя от чего-то неизбежного. Широко раскрытыми глазами он уставился в карие глаза Минхо, в которых плескалась необузданная страсть, смешанная с желанием. — Ты доверяешь мне? — спросил Минхо, стараясь звучать спокойно и уверенно. Но Джисон, очнувшись от наваждения, резко отпрянул. Его голос прозвучал пронзительно и твердо: — Нет! — воскликнул он. — Нет, я не доверяю тебе. — Я не буду входить. Я только воспользуюсь твоими бедрами и, может быть, немного сбрызну спермой дырочку. Стыд накатил на Джисона горячей волной, заставив его тело содрогнуться. Он резко отпустил ткань, словно та вдруг стала обжигающе горячей, и закрыл лицо руками. Его щеки пылали, а шея и грудь окрасились в насыщенный багровый цвет. Джисон чувствовал, как кровь приливает к лицу, как горят уши, как предательски дрожат пальцы, которыми он пытался укрыться от происходящего. Ему не хотелось видеть, что Минхо делает с его бедрами — это было слишком интимно, слишком откровенно, слишком смущающе для его нынешнего состояния. Он съежился, пытаясь стать как можно меньше, спрятаться от собственных чувств и от взгляда Минхо. — Мне страшно, — прохныкал он. — Я никогда не… Никогда не делал подобного. Минхо замер на мгновение, чувствуя, как важно сейчас быть осторожным. Он понимал страх Джисона, его уязвимость, и это делало ситуацию еще более значимой. — Да, я тоже, — ответил он, мягко солгав. Его язык скользнул по губам, собирая побольше слюны. Он сплюнул на покрывшуюся мурашками нежную кожу, и Джисон почувствовал, как что-то твердое и мягкое коснулось его кожи. Как оно скользнуло между бедер. — Сожми их. Тело Джисона стало невероятно чувствительным, каждая клеточка — оголенный нерв. Перевозбуждение достигло такой грани, что почти превратилось в боль, но мозг Джисона, будто сошедший с ума от наслаждения, воспринял это как нечто особенное. Странная, почти болезненная пульсация разливалась по венам, и эта грань между болью и удовольствием становилась настолько тонкой, что он терял способность различать их. За резкими нетерпеливыми движениями послышались глухие стоны. Минхо двигался отрывисто, он скользил эрекцией по поджавшимся яичкам, натирал нежную кожу бедер. Волна совершенно новых, неизведанных ощущений накрыла Джисона с головой. Он заскулил, не в силах сдержать реакцию тела на происходящее. Все его существо трепетало от непривычных, но невероятно приятных ощущений. Никогда прежде он не представлял, что интимная близость с мужчиной может быть настолько откровенной, настолько чувственной, настолько необычной в теперешнем ее проявлении. Он и додуматься не мог использовать тело так, как пользовался им Минхо, проталкивая твердый член между мягких бедер, елозя по его обмякшему члену с подсыхающей спермой. Осознание того, что он полностью отдает контроль над собой в чужие руки, будоражило кровь, разгоняло пульс до предела. Это было одновременно и пугающе, и невероятно возбуждающе. Каждое прикосновение, каждый жест Минхо только усиливал это странное, но приятное чувство полной покорности. Минхо держал его бедро железной хваткой, его пальцы впивались в кожу, оставляя яркие следы. И Джисону было все равно. Он чувствовал себя в полной безопасности под властью Минхо, несмотря на то, что он полностью контролировал ситуацию. Его уверенность передавалась Джисону электрическим разрядом, пробегая по всему телу. Он несдержанно дергал его на себя за ноги, отчего тот скользил по полу и натирал позвонки, но это казалось ничем пред тем, что Минхо сделал дальше. Мокрая теплая головка чужого члена вдавилась в поджимающийся ободок. Минхо терся, но, как и обещал, не входил. Он надавливал, массировал и стимулировал себя, но в момент нахлынувшего оргазма протолкнул кончик, выдавив из Джисона болезненный стон. — Я скоро, — пообещал он тому, и его головка, не полностью скрывшая в глубинах Джисона, задрожала, из нее полилась горячая сперма, и, казалось, что он почувствовал, как внутри все обжигает — настолько кипяточно-горячим был Минхо сейчас. Из ануса потекло чужое семя, стоило Минхо вытащить член. Оно стекало в расщелину между ягодицами, щекотало и смешивалось с грязью на полу. Возможно, рубашка Джисона впитала те же чужие выделения. От этой мысли свело зубы в противном ощущении. — Я бы обязательно высосал тебя до капли, — задыхаясь, шипел Минхо. — Но не в этом месте. Я буквально чувствую, как что-то липкое сохнет на спине. Он наклонился и снова поцеловал Джисона, пытаясь расслабить. Но Джисон не желал успокаиваться. Его руки крепче впивались в его плечи, он тянулся вперед, пытаясь углубить поцелуй, завладеть ситуацией. Его нетерпение было почти осязаемым, оно витало в воздухе, смешиваясь с их дыханием. Минхо, видя, что его возбуждение нарастает до опасной черты, мягко, но решительно отстранился. Легкий, ощутимый шлепок по щеке заставил Джисона вздрогнуть и вернуться в реальность. Этот жест был неожиданным, но необходимым — он помог привести его в чувство, остановить этот вихрь эмоций. — Прости-прости, но ты сейчас впадешь в истерику, — прошептал он, осыпая его лицо нежными поцелуями: щеки, носик, лоб. Каждый поцелуй был как маленькое извинение, как обещание заботы. — Идем, я помогу. Минхо аккуратно натянул испачканные брюки и нижнее белье обратно на Джисона, стараясь не причинить дискомфорта. Бережно, несмотря на всю серьезность ситуации. Затем он поднялся сам и помог ему встать, поддерживая за локоть. Засохшая ранка на его губе вновь открылась от недавнего поцелуя. Теперь она саднила и болела, напоминая о недавних ярости и страсти. Минхо поморщился от неприятных ощущений, пытаясь справиться с болью. — Ударишь меня снова, и я тебя поколочу, — пригрозил Джисон, застегивая мятую, грязную рубашку. Ткань неприятно пахла смесью мочи, пота и спермы. Минхо лишь усмехнулся. — О, я знаю, что ты умеешь, — ответил он с легкой иронией в голосе, но в его глазах читалось искреннее уважение к его характеру и силе духа. — Не болит? — заботливо спросил Джисон, глядя на его губу. — Болит, — с притворной грустью протянул Минхо, но тут же его лицо озарилось хитрой улыбкой. — Надо поцеловать! Джисон издал театральный звук недовольства, закатил глаза, притворно-возмущенный его наглостью, но в глубине души он был рад этой возможности проявить заботу. Его пальцы нежно коснулись его лица, а затем он начал осыпать его поцелуями — легкими, почти невесомыми прикосновениями ко лбу, щекам, носу, и, наконец, к губам Минхо. Минхо не мог сдержать довольного хихиканья, его тело дрожало от удовольствия, а глаза сияли от счастья. — Это то, чего ты добивался? — спросил Джисон, глядя в глаза, один из которых принялся заплывать синяком. — Использовать меня вот так? Это была очередная попытка унизить меня или… — Или! — выпалил Минхо, не желая позволять тому продолжать этот глупый поток. — Все это было глупой попыткой привлечь твое внимание. Кажется, я полюбил тебя еще с первого взгляда, но не знал, как ты отреагируешь. Заставить тебя испытывать эмоции к себе, вообще любые, казалось самым разумным. — Но ты буквально портил мою жизнь, — голос Джисона звучал твердо, в нем слышалась невысказанная боль. Минхо не поднимал глаз, но остро чувствовал тяжесть его взгляда. Тяжелое и душное молчание нагнетало обстановку. — Прости, — это было все, что он мог выдавить из себя. — Я обещаю измениться, только не отталкивай меня. — Тебе придется завоевать мое доверие с нуля, — прошипел Джисон с обидой в голосе. — Попробуй не быть уебком и проявить немного человеческого отношения. Резко развернувшись, он направился к выходу. Его пальцы нащупали защелкнутый замок, и он мысленно поблагодарил Минхо за предусмотрительность. Но прежде чем уйти окончательно, он обернулся. В карих глазах Минхо застыли слезы, он выглядел как побитый щенок, которого несправедливо обидели. Сердце Джисона дрогнуло, но он лишь высокомерно вздернул нос: — Начни с конфет. Я люблю с малиновым джемом, — бросил он с напускной небрежностью и наконец покинул туалет. Джисон не видел, как Минхо медленно опустился на колени под тяжестью собственных слов и поступков. Его ладони накрыли избитое лицо, пальцы слегка дрожали. Минхо сидел на холодном полу, склонив голову, и его губы беззвучно шевелились. Единственное слово, которое он мог произнести, снова и снова срывалось с его губ: «Спасибо… Спасибо… Спасибо…».