Менестрель Божий

      Не так давно по Воле Божьей я оказался в ордене брата Франциска. Судьба свела меня с ним очень простым способом: я услышал проповедь одного из наших братьев на площади, и она заставила меня глубоко задуматься. Когда кто-то из прохожих освистал мужчину в простой коричневой рясе, подвязанной веревкой, я неизмеримым образом был поглощен словами о радости, обращенной к Божьему творению.       Так я оказался в ордене, оставив свою прежнюю жизнь роскоши и пустого тщеславия, заменив ее на ту же грубую рясу и вместе с ней нечто большее, чем все, что когда-либо было у меня.       И все это было благодаря Франциску. Даже в самые трудные для ордена времена я видел, почему именно он среди всех братьев ведет нас. У Франциска всегда находились нужные слова. Он всегда рассеивал любые сомнения. Всегда внушал надежду и всегда напоминал, кого именно мы должны благодарить и восхвалять, на кого мы должны уповать в тяжелые минуты.       У нашего ордена был простой быт. Недавно мы остановились в полях близ Санта Мария дель Анджели после очень радостного известия: Папа разрешил нам проповедовать. Здесь мы обосновались на какое-то время. У нас была построенная нашими руками хижина для молитв, где мы проводили как тихое время в полном молчании, так и радостно восхваляли нашего Господа в песнях, порой собственного сочинения Франциска. К нам присоединялись новые братья. Мы жили наедине с природой, наслаждались обществом каждого творения Божьего. Молились и готовили скромные кушанья для поддержания в нас сил. Иногда часть братьев, и я вместе с ними, уходили проповедовать, часто оказываясь отвергнутыми, но всегда истинным счастьем для нас оставалась помощь любому нуждающемуся, даже если последним, что у нас было, являлась ряса.       Но пусть мои описания и кажутся столь невероятно солнечными, мне, хоть и сложно в этом признаться, бывало тяжело справляться с новой жизнью. Мои мысли все еще не покидали искушения, и первое время мне было стыдно признаться в этом. Но брат Франциск заметил, что меня что-то гложило, и я не мог врать ему. Он очень помог мне тогда, и с тех пор я всегда мог прийти к нему за советом и наставлением. Сегодня ночью я узнал, что не я один среди наших братьев был тем, кто нуждался в этом.

***

      Многие с утра ушли проповедовать в город, кроме Франциска и еще нескольких. Я остался следить за костром, обеспечивая всех овощным супом, который я наварил днем. Вечером я потушил костер, когда порядочно стемнело и все оставшиеся братья ушли почивать. Мне же не спалось, и я отправился бродить меж деревьев, размышляя о том, как сильно поменялась моя жизнь с тех пор, как я попал в орден. По ощущениям, уже была глубокая ночь, когда я решил завершить сегодняшний полный благостей день в молитве и направился к хижине, но остановился в нескольких шагах от нее, услышав, что кто-то в ней есть. Я не знаю, почему в ту ночь я просто не вошел туда, как я бы, наверно, сделал в любой другой раз, ведь совместная молитва была бы еще более радостной, чем в одиночестве, но что-то остановило меня тогда. Вместо этого, я обошел часовню сбоку и сел на траву близ небольшого оконца меж камней.       Голос, звучавший изнутри, был хорошо знаком всем нам – это был голос брата Франциска. Второй человек, что с ним был, хоть пока и не произнес слов, был очевиден. – Ты вновь нарушил данное мне слово, – Франциск звучал твердо и одновременно с этим терпеливо, – и несмотря на благородство твоего поступка, ты не стал выполнять мою просьбу. Что ты испытываешь по этому поводу?       Какое-то время стояло молчание, пока тишину не развеял едва слышимый голос: – Вину.       Вновь пауза. Брат Франциск не нарушал ее. – Я виноват перед тобой, брат Франциск. Я дал слово, дал обещание и не выполнил его. Получается, я солгал тебе. – Я молился за тебя, брат Юнипер. Чтобы ты смог отпустить свою вину и очистить свою совесть. Готов ли ты сделать это?       Юнипер не ответил, вместо этого я услышал шорох трущейся ткани, который через какое-то время прекратился и за ним последовала реплика: – Я готов.       Я понял, что происходит, практически сразу же, когда раздался первый немного приглушенный хлопок. За ним, уже ожидаемо, последовал еще один и еще один.       Перед моими глазами потемнело, и в моей голове начали всплывать воспоминания того, как брат Франциск шлепал меня. Я лежал, неудобно перекинутый через его колени, но чувствовавший в этот момент такую невероятную защиту, будто мне на этом свете не страшен ни один смертный грех. Он шлепал меня твердой совсем не нежной ладонью, но зато с каждым ударом я знал, что несмотря ни на что меня прощают.       Из мыслей меня вырвал звук тихих стенаний Юнипера, по-видимому, с трудом держащийся от наплыва ударов жесткой руки. И я не смог побороть свой внезапный порыв и приподнялся, чтобы тайком заглянуть в оконце.       Сейчас братья были освещены лишь светом луны и вечно горящей лампадки. Юнипер, подобный мне, был перекинут через колени, но рука, заносимая для ударов, сейчас казалась мне ласковой, а не непоколебимой. Вторая рука Франциска трогала провинившегося за шею и спину, будто он был отцом, по-родительски трогавший своего ребенка. Несмотря на ласку, Юнипер издавал тихие стоны после каждого удара, и в какой-то момент даже начал всхлипывать. Тогда Франциск на какое-то время остановил шлепки и начал гладить его затылок и уши, и меня в этот момент захлестнула такая волна чего-то горького и одновременно с этим тягучего, что я безотрывно стал смотреть на этот процесс. Я впитывал каждое теплое касание, твердое и уверенное, но такое нежное, что у меня начала кружиться голова. Но я не прекращал смотреть.       Когда Юнипер немного притих, Франциск продолжил удары. Рука прилетала на зад, скрытый лишь исподним: плащ, который ему дали, давно сполз в сторону, ну а ряса... Вы знаете, куда она пропала. Из-за этого процесс казался еще более личным, и я представил, как бы это было, будь Юнипер совсем без белья. Тогда бы он походил на юного мальчишку, которого наказывает отец за непослушание.       Звук звонких ударов раздавался у меня в ушах ритмично, будто гипнотизируя меня, и я даже не сразу опомнился, когда брат Франциск прекратил. К тому моменту Юнипер вновь тихо сипел и шмыгал носом, а теплые руки гладили его спину и плечи. – Я прощаю тебя за твой проступок, брат Юнипер, – спокойно и тихо сказал Франциск, – сними и ты с себя всякую вину передо мною.       Рука прошлась по затылку наказуемого и тот издал особенно громкий всхлип.       В этот момент я отвернулся и отошел от часовни, внезапно осознавший, что могу быть замеченным. Это привело меня в ужас, и мне стало кошмарно стыдно за то, чем я только что занимался. Я сбежал оттуда к спальнику и забрался в него. Мысли мои кишили воспоминаниями, а чувства переполнялись. Попытавшись унять эту бурю, я принялся молиться Иисусу, чтобы Он помог мне найти успокоение.

***

      Весь следующий день я ходил, как не свой. Ближе к вечеру вернулись братья, радостно напевающие песню, что было благостным знаком того, что проповедь была встречена хорошо. Я накормил их супом, и мы отметили эту радость еще одной песней. Перед сном мы собрались для общей молитвы, но даже это не помогло мне избавиться от гнетущего чувства неправильности своего поступка.       Весь день я старался не смотреть ни на Юнипера, ни тем более на Франциска. Я считал, что я недостоин этого после того, как я так вторгся туда, где было место лишь для двоих, пусть они и не знали об этом. Когда настало время расходиться, я остался в часовне для более личной молитвы. Но мысли мои все еще метались, и я не мог отпустить то, что испытывал, как бы усердно я не старался.       Зависть пропитывала меня. В ту минуту я вновь удостоверился, как силен смертный грех. Руки, что были так грубы со мной, были столь ласковы с другим. Руки, что, казалось, заботились лишь обо мне, заботились и о другом. Слова, что раньше звучали для меня, были сказаны другому.       Я отправился блуждать. Ноги сами привели меня к спальнику Франциска, но его там не обнаружилось. Походив в округе, я нашел его, сидящим рядом с деревом, где он иногда проводил время с птицами. Он бормотал что-то под нос – судя по всему, читал молитву. Это смутило меня еще больше (я и так был смущен тем, что пошел искать его), так что я попятился назад и чуть не упал, когда внезапно услышал: – Я ждал тебя.       В полной растерянности, я как зачарованный подошел к нему. Он остался сидеть в той же позе, будто действительно нисколько не был удивлен моему визиту. – Ты что-то хотел рассказать мне?       Я остановился перед ним и хоть и возвышался сейчас, будучи стоя, я чувствовал себя гораздо ниже него. Слова как-то не формировались во рту, и я молчал слишком долго, и из-за того, что я слишком долго молчал, уже было как-то странно что-то отвечать, поэтому я просто продолжил стоять рядом, пока он спокойно рассматривал меня снизу. Кажется, он понял, что я не собираюсь отвечать, так что он спросил: – Какой грех терзает твою душу сейчас?       Я вздрогнул, когда услышал это. Мне всегда было тяжело говорить об этом с идеальным и непогрешимым братом Франциском, менестрелем Божьим, но парадоксально он был единственным, кому я готов был признаться во всем. Собравшись, я посмотрел в сторону, будучи не в силах взглянуть ему в глаза, и сказал: – Я подсмотрел, – мой голос предательски осип на первой фразе, – я подсмотрел вчера ночью, как вы разговаривали с братом Юнипером. Я спрятался за хижиной и подглядывал за вами в окошко.       Под конец фразы мой нос как-то совсем опустился вниз, и я чувствовал себя по-дурацки. – Тобой завладело искушение? – Да, брат Франциск. Я хотел помолиться, но вместо этого я предался греху. – И что ты испытываешь по этому поводу?       Я ответил лишь спустя паузу: – Вину, – мой голос прозвучал тихо. – Ты готов отпустить ее и очистить свою совесть?       Я наконец смог взглянуть на Франциска и увидел, что он пристально смотрит на меня, изучает. Наверно, хочет понять, действительно ли я раскаиваюсь. И я раскаивался. Но я не хотел говорить, что я чувствую вину не только за то, что я тайком следил. – Да, брат Франциск, – все равно ответил я.       Он слегка сменил позу, а я замешкался, испугавшись того, как сильно похожа сейчас сцена на то, что я видел вчера, и осознав, насколько сильно на самом деле я хотел, чтобы это повторилось со мной. Наверно, мое лицо было краснее помидора, и я благодарил Бога, что сейчас была ночь.       Я сделал небольшой шаг навстречу Франциску: тот ждал терпеливо и не подгонял меня. Как-то раз он сказал мне, что нам некуда спешить, ведь у каждого свой собственный путь к искуплению, и у кого-то он может быть долгим. Я, конечно, не хотел, чтоб было долго, поэтому как только я вспомнил наш разговор, я поспешил опуститься. Я как-то неуклюже бухнулся к нему через ноги, поерзав еще несколько раз для того, чтобы было удобнее. Интуитивно я почувствовал, что сейчас он замахнет руку для шлепка, и все внутри меня замерло.       Удар пришелся по моей ягодице, скрытой рясой и бельем. Я давно не получал порки от Франциска, но сейчас я понял, как сильно я в ней нуждался. Рука била знакомо и ощутимо, несмотря на слои одежды, и с каждым ударом я сильнее осознавал свой проступок. Но в этот раз вместо того, чтобы порка помогла мне отпустить мою вину, я будто начинал чувствовать ее еще сильнее, ведь прямо в процессе я не мог не думать о том, как сильно отличаются руки Франциска со мной и руки Франциска с Юнипером. Все более мрачные мысли приходили мне в голову, и мне стало так удушливо тоскливо, что в какой-то момент я понял, что по моим щекам катятся слезы. Позорные слезы, которые я никогда не давал себе проронить, и которые так легко позволял себе брат Юнипер. Я подальше уткнулся носом в складки чужой рясы.       Привыкший к ритму ударов, я не ожидал, что Франциск остановится, и я замер в страхе того, что порка уже закончилась. Но вместо этого я почувствовал руку на своей спине и услышал голос: – Я знаю, что тебя тяготеет более серьезный грех. Тебе нельзя загонять его внутрь. Он прорастет и даст там корни.       Я покачал головой, только еще больше растревоженный тем, что мне сказали. Как я мог в таком признаться? Что мне ему сказать? – Тебе нужно это отпустить, как бы тяжело тебе не было. Тебе нужно спасти свою душу.       Я снова покачал головой и пробормотал: – Я не могу.       Хотелось хлюпнуть носом, но это было просто непозволительно. – Ты можешь. Ты всегда был один из самых сильных братьев в нашем ордене.       Мне показалось, что он издевается надо мной, потому что он прекрасно знал, как на самом деле я был слаб. Я вскричал на него: – Это неправда! Зачем ты врешь? – Тебе нужно признаться.       Франциск полностью проигнорировал вопрос и вновь ударил меня ладонью по ягодице, в этот раз сильнее прежнего. Я почти взвыл на него: – Ты же знаешь, как много у меня трудностей! Как я постоянно нуждаюсь в наставлении. Как сложно мне справляться с греховными мыслями. Почему ты врешь мне?       Пока я говорил это, он продолжал шлепать меня, и с каждым болезненным ударом на мои глаза наворачивалось все больше и больше слез. В какой-то момент мне показалось, что я настолько расстроен и злюсь, что я ненавидел его. Ненавидел, когда он порет меня. И ненавидел его наставления. Но я не двигался и принимал каждый удар, жмурясь изо всех сил и сжимая кулаки то ли от боли физической, то ли от боли духовной.       "Брата Юнипера он так не шлепал". – Я не вру тебе, – раздался твердый голос Франциска, – ведь те, кто способен самостоятельно признаться самому себе и тем более другим, что они нуждаются в искуплении, – сильны духом. Я помню, каким ты был, когда только присоединился к нам. Как ты был захвачен горделивостью и тщеславием. Ты сильно изменился с тех пор. Не каждый способен пройти такой путь. Благодаря той работе, что ты проделал, ты стал таким. Ты тот, кого я могу назвать истинным слугой Божьим.       Я не смог сдержаться после этих слов и наплыва непрекращающихся ударов, и слова сами полились из меня, будто я всегда хотел их сказать, просто запер их под замком, который Франциск с легкостью вскрыл. – Я не могу быть слугой Божьим после того, как я совершил смертный грех! Я завидовал. Нет! Я завидую. Брату Юниперу. Его общению с тобой. Твоему общению с ним. Я помышлял о том, как я нахожусь на его месте. Я чувствовал неприязнь к нему, ведь это не меня ты наставлял с такой заботой. Ты всегда отстраненный со мной. Всегда непоколебимый, – я задыхался, произнося это и все еще получая удары, которые заставляли меня продолжать говорить, – я недостоин называться твоим братом и братом Юнипера после тех мыслей, что посещали меня. Моя душа осквернена грехом. И хоть я понимаю это, я все равно возвращаюсь к этому в мыслях.       Еще один удар опустился на мой зад после чего... все прекратилось. Я все еще тяжело дышал, мне было дурно и жарко от вызывающих слов. В каком-то бреду я вновь почувствовал, что ладонь Франциска опустилась на мою спину, и это заставило меня выдохнуть. Мне мгновенно стало плохо от того, что я только что наговорил. Наверно, в то мгновение на меня снизашел Святой Дух, потому что гнев из меня сразу же выветрился. – Я виноват перед тобой и перед братом Юнипером. Я не должен был допускать такие мысли. Только тебе решать, как поступать с моими провинностями, – я опустил голову, еще сильнее вжимаясь в душную ткань, – я просто не могу понять, почему ты другой со мной... Но, наверное, я должен быть смирен и принимать это.       Рука Франциска перешла со спины на мое плечо, а затем плавным движением огладила его, останавливаясь у шеи, затем уха, затем жаркой влажной щеки, до этого стремившейся спрятаться как можно глубже, но предательски подаваясь навстречу касанию. – Я не бываю так нежен с тобой, как с Юнипером, потому что ты более стойкий, более выносливый и более сдержанный. Ты осознанный человек с внимательным чутким отношением к своей душе, ищущий истину по доброй воле, а не по чужому руководству. Далеко не каждому также подходит то, что подходит брату Юниперу. Ты готов к более серьезному отношению. И я планирую относиться к тебе так и впредь...       Рука коснулась моих волос на затылке, и я немного повернул голову, чтобы суметь увидеть лицо брата Франциска. Он сейчас серьезно смотрел на меня и на его лице не было улыбки. Но несмотря на это я все равно чувствовал, что он относится ко мне хорошо. – Но с сегодняшнего дня я буду знать, что в неутешные минуты ты готов принять от меня не только наставления, но сострадание и любовь.       Он снова погладил меня по голове, а я неотрывно смотрел на его лицо, которое, кажется, не поменялось, кроме того, что в его глазах я увидел тепло. В этот момент мне показалось, что он смотрит на меня так, как смотрел бы на меня Отец.