Киборги не видят сны

Говорят, киборгам не снятся сны. Усопп жалеет, что ему снятся. Люди хватаются за сны, как за спасение, потому что только так могут понять, остались ли они людьми. Усопп же мечтает от них избавиться. Сны яркие, кровавые, удушающие, парализующие. Они не убежище от беспросветной тоскливой реальности, они — ад, напоминание о собственной слабости, напоминание о том проклятом дне. Усопп просыпается с застывшим в груди криком, взмокшими волосами и бьющимся в горле сердцем, и царапает веко, под которым прячется механический глаз. В чёрных тенях скрываются мёртвые, они тянут свои руки, душат Усоппа, сдирают с него кожу и хотят забрать с собой. — Прости, Луффи, — хрипит Усопп. Луффи не прощает. Кто-то берёт его трясущиеся ладони в свои и крепко сжимает. Усопп знает, кто это, чувствует тепло обеими руками (мехническая рука же не должна передавать ощущения?) Лицо Бекмана — налипшая, застывшая маска отеческой заботы и любви. Бекману не снятся сны. Усопп не знает, спит ли Бекман вообще или ему хватает подзарядки от сети через небольшой разъём за ухом. Бекман воркует с Усоппом, как с ребёнком, и успокаивает его по методичке. Вдох на три счёта, долгий шумный выдох на шесть. Его кожа человеческая, мягкая, чуть шершавые мозоли на подушечках — Усопп их гладит и послушно дышит. Если не знаешь, что в теле напротив нет ни одной настоящей кости, ни одного человеческого органа, от человека не отличишь. Бенн ему то ли нянька, то ли родитель. Бенн следует за Усоппом прирученным диким зверем, мягким, пушистым, но в нежных подушечках стальные когти. В коде — защищать Усоппа. Беспрекословное повиновение заканчивается там, где Усопп просит, требует, умоляет оставить его в покое. И как бы он не бесился, понимает, что остался в своём (в своём ли?) уме только благодаря Бенну. По базе бродят не-живые мертвецы, обезумевшие тени. Усопп здоровается с Фрэнки в мастерской, но тот не отвечает — меняя в себе части, чтобы стать сильнее, он потерял и разум, и чувства. Сны ему тоже не снятся. Бездушный робот, один из тех, что безмолвно обслуживают базу. У Робин шесть рук — все механические, длинные, не человеческие. Она передвигается на них, как паучиха, и её дикий взгляд заставляет Усоппа проглотить приветствие. Он неосознанно хватается за Бекмана — тот напрягается, как зверь, готовый зарычать. Они несколько мгновений смотрят друг на друга, и Робин скрывается в темноте. На Зоро смотреть хочется меньше всего. На Зоро смотреть больно. Снятся ли Зоро сны? Пищит аппарат жизнеобеспечения, насос качает кислород. В трубках и иголках Зоро напоминает жуткое подобие механического ежа — живых в этом мире не осталось. Поседевшая фигура Нами сбегает из палаты Зоро, как только появляется Усопп со своим охранником. Её обезображенное током лицо запрещено видеть даже им. Усопп жалеет, что жив. Если бы… Если бы его смерть спасла хоть одного человека из их команды… Может даже не вернула бы к жизни мёртвых, а хотя бы разум кого-то из живых, Усопп умер бы в то же мгновение. Он бы отдал свою жизнь. Он бы отдал ноги Зоро, живую руку Робин, кожу Нами, разум Фрэнки. Он бы сделал всё, что в его силах. Бекман говорит, что никто из этого не хотел бы. Говорит, что Луффи не хотел бы смерти Усоппа. Напрасные жертвы ни к чему. Откуда роботу знать, что чувствовал живой, мягкий, резиновый мальчик в мире людей из железа? Он проверял мир на прочность, и мир оказался прочней. Мир разорвал его на части. Усоппа тошнит в пропахшей кровью и бинтами палате Зоро под раздражающий бесконечный писк. Бекман гладит его по спине и держит волосы. Иногда Усоппу снятся хорошие сны. В них в воздухе пахнет не кровью, не радиационной пылью, не железом, а солью моря. Море, синее, сверкающее от солнечных лучей, глубокое, чистое везде, куда не глянь. Таких морей уже не осталось. И люди там живые, им снятся сны, они могут смеяться искренне, а не с помощью двоичного кода. У Луффи белый костюм и кольцо на пальце. У Санджи такое же. Кто, кроме лучшего повара Гранд Лайн смог бы прокормить вечно голодного резинового парнишку? Этой свадьбы никогда не было. И, конечно, не будет. Усопп смотрит на свои ладони — настоящие, из мяса и крови. На золотое кольцо на безымянном пальце. И чьи-то руки, такие же настоящие, обнимают его со спины. Усопп знает, кто это, еще до того, как поворачивается. У Бекмана длинные чёрные волосы, смолит сигарета между улыбающимися губами, и лукавые черти в глазах. Те, которые запали Усоппу в душу во время последней встречи. До того, как… Усопп просыпается в слезах. И долго-долго плачет навзрыд. После таких снов ему в разы больнее — но боль напоминает, что он жив. Бекман качает его в руках, прижимает к груди, в которой не бьётся сердце. — Что ты чувствуешь, Бенн? — спрашивает Усопп. — Желание защитить тебя и сделать счастливым, — мгновенно отвечает он. Усопп ответ этот знал, но всё равно психует. — Потому что это последнее желание твоего мёртвого накама! — вскрикивает он. — Ты не чувствуешь ничего. А я чувствую. Ты знаешь, что я чувствую?! Усопп ждёт очередную нотацию о том, что он запутался, перепутал чувство благодарности и безопасности с чувством симпатии. Бенн ведь ему почти как отец. Он ему вместо отца — того мёртвого товарища. Но Бекман молчит. И у него странно дёргается рот. У него ведь никого не осталось из команды. Только разбитый сынишка одного из друзей. Усопп вытирает влагу с глаз и как щенок тычется губами в губы Бекмана. — Перезагрузка системы, — бормочет Бенн. — Перезагрузка. По его щеке катится слеза.