Пешки и трещины

Он хотел, чтобы Ки Хун это сделал. Всем сердцем. Ки Хун был абсолютно невероятным. Невозможным. Одним из массы тех, кого они вытащили с улицы, из долгов, из отчаяния и кому они... «дали шанс». Люди ничтожны по своей сути. Люди жестоки, эгоистичны, трусливы, тупы и завистливы. Особенно те, которым нечего терять. Просто крысы, загнанные в лабиринт, ищущие выход. Как лошади на скачках: просто бегут вперёд. Марионетки в чужих руках — руках тех, у кого есть деньги. И всё же... Всё же Ки Хун был не таким. Казалось бы, что ещё надо? Получил сказочные богатства — езжай исправлять свою жизнь, радуйся, забудь о том, что было. Ведь это сущие мелочи. Люди, умершие в Играх, не значат ничего. Ни для кого. Они просто пустое место. Разве хоть раз полиция пыталась разузнать, куда деваются люди все эти годы? Разве им было дело? Так почему же Ки Хуна это так волнует? Ин Хо верил в то, что в человеке нет никаких мотивов, кроме эгоизма. Добро, которое ты делаешь, ты делаешь для того, чтобы доказать что-то или другим, или самому себе. Зло, которое ты делаешь, ты делаешь ради своей выгоды либо ради удовольствия. Но, чёрт, почему же Ки Хун не пошёл по обычному пути? Почему не сделал так, как должен был? Почему его напускной альтруизм не сломался под всем грузом, что на него свалился? Находиться рядом с Ки Хуном было удовольствием. Странным, пробирающем до костей, но удовольствием. Осознавать, что всё, о чём он говорит, — невыполнимо, что он, как дурак, как наивный дурак, доверился Ин Хо и привязался к нему, было почти до трепета хорошо. Ин Хо ощущал своё превосходство. И всё же... Поделился с ним своей историей. Настоящей, которую не знал никто. Закончив говорить, Ин Хо сам не поверил себе, что это произошло. Он словно опять на своих Играх, опять боится за себя и за свою семью, опять всеми силами пытается выжить и помочь выжить другим... Ки Хун упорно пытался достучаться до остальных игроков. Как же наивно и глупо. Чего он хочет добиться? Кого он из себя строит? Ин Хо давил в себе снисходительную улыбку. Но почему-то внутри теплело чувство, которое, как ему казалось, он давно потерял. Надежда? Ки Хун был невозможным хотя бы потому, что опровергал всё, во что верил Ин Хо. Опровергал то, почему Игры до сих пор существовали. Но всё-таки он был обычной пешкой, которую хотелось сломать. Которую хотелось ломать долго, по кусочку. Только так можно вскрыть его истинную суть, доказать себе... нет, доказать ему, что он такой же, как все остальные. Человек. Конь. Пыль. Шестёрка. Стать его союзником. Напарником. Поддержкой, опорой. Другом. Отнять у него это всё, и отнять сразу, отнять больно, отнять силой, отнять так, чтобы трещина прошла насквозь. И она прошла. О, Ин Хо почти слышал этот хрустящий звук, с которым она появилась на этой шахматной фигуре. И как от неё расползались другие, тоненькие, пока едва заметные трещинки, которые уже никогда не убрать. — Игрок 456. Ин Хо чувствовал удовлетворение, когда Ки Хун убивал Дэ Хо. Он наслаждался тем, что всё-таки смог добиться своего, сломал эту фигурку и наблюдал за тем, как она разваливалась на кусочки. Жестокость. Ярость. Эгоизм. Вина. Остался лишь последний шаг. Эндшпиль. Легонько, одним пальцем, щёлкнуть по фигурке, чтобы она развалилась. — Вы всё ещё верите в людей? Этот взгляд... Полный непонимания, ненависти, неверия... облегчения? Неужели даже в такой ситуации в Ки Хуне есть место для такого чувства? Ин Хо старался смотреть спокойно, чтобы не выдать своего трепета от того, как на его глазах трескается эта оболочка. А Игры должны продолжаться. Так было до Ин Хо, так будет после. Игры — это больше, чем место, где убивают людей. Это больше, чем место, где можно сделать ставку, если ты сказочно богат. Это больше, чем место, где можно заработать денег, если ты на пределе бедности. Это эпицентр человеческих пороков. Место, где нет масок, где люди такие, какие они есть. Им нет смысла скрываться, когда нужно спасать свою шкуру. Это точка невозврата. Ты либо умираешь, либо оставляешь здесь часть себя. Это машина, каждый винтик в которой исправно работает. И каждый винтик в которой можно заменить. На смену одним людям приходят другие. Меняются работники, игроки и даже ВИПы, но сами Игры остаются такими, какими были. И Ки Хун должен это понять. Ценой человечности, которая в нём ещё осталась, хотя уже не должна была. Точнее, должен был. Дико, но Ин Хо видел в Ки Хуне друга. Того, с кем снова стал собой. И хотел бы, чтобы Ки Хун взял кинжал и действительно вышел отсюда победителем. Опять. Чтобы перестал преследовать мираж, ради которого пришёл сюда. Да, весь в трещинах, но уже с осознанием, что есть вещи, которые он не может поменять. Например, человеческое естество. Поэтому Ин Хо ощущал почти ярость от того, что Ки Хун снова сыграл не по правилам, снова сделал по-своему. Зависть. Чёрную, переполняющую, бурлящую, кипящую зависть. Ин Хо ощущал, как она наполняет каждую клеточку тела. Боль. Стучащую по грудной клетке боль. Он должен был, должен был их убить. Это правильно. Такова суть людей, наша суть. Так сделал Сан Ву, так сделал Ин Хо, так должен был сделать Ки Хун. И всё же... Не сделал. Не понял. И старая трещина хрустнула. Что-то надломилось внутри. Будто он снова выиграл свои Игры. Вот только можно ли это считать победой? Ин Хо знал, что всё будет именно так. Знал уже тогда, когда никто не нажал на кнопку для начала раунда. Знал. Но надеялся на другой исход. Все те трещинки, которые он сам лично старательно закладывал в Ки Хуна в надежде, что тот разломится и покажет настоящего себя, должны были дать плоды. Этот ребёнок... Он должен был лишь стать очередным винтиком в большой машине того, во что верил Ин Хо. Ки Хун был невозможным. Людей всегда тянет к чему-то неизвестному, неправильному, поэтому Ин Хо так зацепился за него. Это была зависимость, одержимость. И им самим, и тем, что он делал, и желанием сломать его, как когда-то сломали Ин Хо. Дать ему поиграть в его игру, затем вернуть в Игру, в жестокую, настоящую, в его Игру. Психология людей проста. Ин Хо разбирался в ней, наблюдая за Играми много лет подряд. Ничего не меняется. Люди одинаковы, скучны и отвратительны, надо лишь знать, куда надавить, чтобы пошла трещина. Ки Хун не выбрал себя. Он выбрал... Да что же он выбрал? Этот вопрос не давал Ин Хо покоя. Что Ки Хун хотел этим доказать? Какую выгоду он получил? Что у него в голове, что, что, что? И, смотря в стеклянные глаза Ки Хуна, он вдруг понял, что всё это время трескалась не оболочка, не фигурка коня, не пешка, а само естество игрока 456. Что истинная форма всегда была на виду. Люди жестокие. Эгоистичные. Трусливые. Отважные. Добрые. Глупые. Скупые. Находчивые. Смешные. Внимательные. Безразличные. Люди предают. Заботятся. Радуются. Плачут. Злятся. Любят. Смерть Ки Хуна была для Ин Хо чем-то большим, чем смерть очередного игрока. И как же глупо вышло. Пытался сломать его, но в итоге сломал самого себя. Опять. Ки Хун пробудил в Ин Хо того человека, который жил до Игр. Того, кто пытался спасти свою жену и дочку. Того, кто верил в людей. И, находясь рядом с ним, Ин Хо, сам того не замечая, привязался. Не к Ки Хуну, не к человеку, но к этому чувству, которое так давно не подавало никаких признаков жизни. Не сойди Ки Хун с этой несчастной башни, Ин Хо добил бы это чувство внутри своими руками, совсем не оставляя ничего человеческого внутри. Но оно осталось тлеть. В любом правиле есть исключения. Ки Хун был невозможным. А невозможное не должно существовать. И всё же...