Песчаная вишня

      Шиён держала поводья ровно. Даже сейчас, когда солнце стояло в зените и воздух дрожал над песком, посланница не выказала и намёка на недопустимые усталость и слабость. Лошадь под ней шла уверенно, будто перенимая настрой своего седока, и твёрдо ступала массивными копытами по незнакомой земле. Перед ними поднимались ворота — высокие, из розового камня, выточенного веками ветров. Над аркой колыхался флаг шейхства Аль-Махар: золотой лев на алом фоне, обрамлённый зелёной каймой. Ветер гнал за ними тонкий шлейф каравана: упряжные лошади, вьючные животные, трое сопровождающих и порученная ей напарница — Ким Бора. Девушка двигалась чуть позади, и Шиён, бросив взгляд через плечо, в очередной раз убедилась в беспечности и легкомысленности своей подопечной — глаза Боры хаотично перемещались от ворот к башням, выступающим из-за стены, к затейливым резным карнизам и золочёным наконечникам флагштоков, поблёскивающим на солнце. Почти детский восторг и неприкрытое восхищение во взгляде младшей посланницы словно говорили о том, что девушка прибыла не на ответственную дипломатическую миссию, а на ярмарку всевозможных диковинок. Однако первое впечатление зачастую являлось ошибочным. Удивительное сочетание в этой хрупкой девушке умеренного легкомыслия и стратегического ума не единожды путало её собеседников, заставляя проявить к их делегации чуть больше уважения и необходимого для дела внимания и рассудительности. Это одна из причин, почему старшая посланница Ли была благосклонна к её любопытному носу и позволяла из раза в раз сопровождать её на ответственные миссии.       Под копытами лошадей захрустели крупинки камней, и Шиён слегка притормозила, позволяя каравану выстроиться ровнее. Слева от дороги, в песке, чернели низкие, приземистые кусты — на них свисали алые плоды, похожие на спелые гранаты, но меньшего размера. Бора, заметив их, уже вытянулась в седле, будто собираясь ухватить один, но тут же наткнулась на острый, молчаливый взгляд Ли Шиён — и неохотно выпрямилась.       — Скажи мне кто раньше, что я самолично прибуду в Аль-Махар — ни за что бы не поверила! — восторженно сказала Бора, немного равняясь с лошадью старшей. Шиён всматривалась вперёд, щурясь от палящего солнца, и, казалось, немного хмурилась. — Посланница Ли, посмотрите, даже колонны будто вырезаны из слоновой кости! Ворота из розового камня… У нас в Канйо такого и ночью с огнём не сыщешь! Неужели вы равнодушны к местному искусству?       — Если я стану восхищаться архитектурой, как ты, Бора, — отозвалась Шиён, не сводя глаз с высокой башни впереди, — я пропущу, как нам подают сигнал.       Немного помолчав, добавила:       — У флага на воротах — зелёная кайма. Это значит, нас встречает не сам шейх, а его визирь. Помни об этом.       И Бора сразу поняла причину хмурости старшей посланницы — действительно, их караван не встречали должным образом, почётный эскорт отсутствовал, и сам шейх изъявил желание не встречать дорогих гостей самолично, а послал с данной миссией своего визиря. Что это — демонстрация высокомерия или же излишней осторожности? При любом раскладе Ким стоит быть более внимательной и в некотором роде более сдержанной — полюбоваться на красоты неизвестного мира всегда успеется позже.       — Я поняла, наставница Ли, — кивнула Бора, с силой сжимая поводья. Быть подопечной Ли Шиён означало постоянно балансировать между восхищением и страхом — это как шагать по острой грани, где любое неосторожное слово или действие может стоить уважения.       Они въехали в тень ворот. Жар, державшийся всё утро, будто сразу отступил. Шиён остановила лошадь и вытянула правую руку, одним жестом останавливая и караван. Бора встала чуть позади, чувствуя, как внутри возрастает волнение.       — Никаких лишних телодвижений, — наставляла Шиён, — ты в делегации относительно недавно, и я могу понять твою неопытность. А потому твоя основная задача до официальных переговоров — молчать и слушать. Молчать. И слушать, Бора, — отчеканила каждое слово она, бросая на младшую недвусмысленный взгляд.       Бора зарделась и отвела взгляд — воспоминания об их предыдущей миссии в соседнюю страну были свежи, и она по-прежнему ощущала стыд и вину за свою глупую ошибку, которая вполне могла стать причиной разрыва всех соглашений и мирного договора. А дело было вот в чём: Бора свободно говорила на нескольких языках и всегда с гордостью выказывала свою способность перед иностранцами; однако, в связи с тем, что большинство стран, что она успела обойти вместе с посланницей Ли, граничили друг с другом и их языки были крайне схожи, Бора совершила фатальную ошибку, сказав прямо в лицо местному султану о его безобразной роже, а также весьма нелестно отозвалась о его детородном органе, который, по её словам, не дотягивал своей мощью и силой до благородного султана, жившего в соседней стране. Лицо султана тогда опасно побагровело, но ситуацию спасла Ли Шиён — она заверила его, что её неопытная подопечная имела ввиду его светлое лико, а также сравнила его мощную и сильную родовую линию с древнейшим правящим домом по соседству, известным своей стойкостью и благородством. Всё было сказано на столь безукоризненном диалекте и с такой хладнокровной учтивостью, что даже визирь, стоявший рядом, не удержался от лёгкой улыбки и благосклонного кивка. Султан долго молчал, изучая лицо Шиён, а затем вдруг расхохотался так громко, что один из стражников выронил копьё. Бора выслушала в тот день о себе довольно много нового, но дала слово старшей — подобных ошибок она больше не повторит.       Лошадь била копытом, и Бора с любопытством глянула вниз — в песке затерялся упавший красный плод. Он был надломлен, и из него тёк густой, тёмно-рубиновый сок. Бора чуть накренилась в седле и принюхалась, чувствуя сладостный, будто очень знакомый аромат. Шиён перехватила её взгляд и нравоучительно сказала:       — Это Песчаная вишня. Местные не едят её — несмотря на свой привлекательный вид и приятный аромат, плод этот может быть крайне опасен.       — Он ядовит? — поинтересовалась Бора.       Шиён не ответила — её пристальный взгляд метнулся вверх, мгновенно замечая движение на одной из башен. Мужчина в белой одежде выглянул из окна и взмахнул белым платком — это был сигнал готовности к прибытию делегации. Ворота наконец начали движение, открываясь медленно, с приятным слуху механическим звуком. Меж створок показалась фигура на благородном коне — внушительная, в тёмно-зелёном кафтане с золотой вышивкой вдоль рукавов. За ним — двое мужчин в белых одеждах и белых же чалмах, оседлавших породистых и весьма дорогих скакунов. Шиён не шевелилась, держа с представшим перед ней визирем необходимую по протоколу дистанцию.       Визирь приложил руку к груди и заговорил глубоким, но неожиданно мягким голосом:       — Шейх Зиадар аль-Касим шлёт вам мир и благословение, — произнёс он на языке Ханйо, с чуждым, тягучим акцентом. — Благодарим вас за прибытие точно в назначенный день, наш шейх очень ценит пунктуальность, — приветливая улыбка мужчины показалось Боре излишне довольной и будто бы торжествующей. — Его Светлость велел проводить вас во дворец в специально отведённые вам покои — для отдыха и омовения перед завтрашним приёмом.       Шиён склонила голову — настолько, насколько требовал этикет, и Бора незамедлительно поступила так же.       — Ханйо благодарит за приём, — сказала Шиён. — Мы прибыли с миром — и рассчитываем найти его в ответ.       — Разумеется, — улыбнулся визирь, внимательно рассматривая старшую посланницу. Его цепкий взгляд не оставил без внимания и младшую. — Караван может следовать за нами. Прошу вас.       Он сделал жест рукой, и стража чуть разомкнулась. Ворота, отъехавшие внутрь стены, открыли перед делегацией вид на внутренний двор: вымощенный белым камнем, с затейливыми узорами, будто выложенными из оникса и лазурита. Вдали виднелись тенты, натянутые между колоннами, и невысокие здания, затенённые виноградными лозами. Воздух здесь был иным — тёплым, пряным, но в то же время чуждым и незнакомым. Чувствовался и запах терпкого табака. На узких улочках виднелись смуглые люди — жители Аль-Махара с любопытством поглядывали на гостей, кто-то выстраивался вдоль главной дороги, желая разглядеть чужаков поближе. Очевидно, гости здесь бывают крайне редко.       Шиён тронула поводья, и её лошадь двинулась вперёд. Бора ехала следом, внимательно вглядываясь в окружение. С обеих сторон к ним тянулись взгляды — не враждебные, а, скорее, любопытно-настороженные. Женщины в длинных накидках с открытыми глазами стояли молча, а дети, прячась за колоннами, тайком бросали взгляды на незнакомок. Ли Шиён держалась прямо, сосредоточенно, не позволяя себе ни на миг утратить контроль. Она не смотрела по сторонам — лишь вперёд, однако Бора была уверена, что посланница Ли в первую же секунду оценила и обстановку, и окружение, а потому была готова к возникновению любого казуса. Бора же, напротив, ловила каждый штрих — движения рук, цвет ткани, форму окон, великолепную мозаику, которую нигде больше не встретишь. У входа в один из домов она заметила старика, поднимавшего руку в вежливом приветствии, но не посмела ответить — в её памяти всё ещё горела недавняя ошибка, и теперь каждый жест приходилось обдумывать дважды.       Путь вёл их вглубь резиденции, где камень становился светлее, вода — слышнее, а воздух — влажнее. Великолепный дворец из белого камня казался огромным, однако в его архитектуре чувствовалась лёгкость: тонкие колонны, мягкие изгибы, сводчатые потолки, широкие арки и полупрозрачные занавеси, струящиеся в проходах, словно струи воды. Свет, отражаясь от мозаичных полов, рассыпался по стенам живыми бликами. Ничего лишнего — лишь сдержанная красота, прекрасно переданная замыслом талантливого архитектора. Бора мысленно подивилась тонкому вкусу неизвестного эстета — строптивый нрав здешнего шейха никак не вязался с представшей её взору картиной. В её воображении он рисовался грубым и заносчивым правителем — в золоте, среди глухих стен, с тяжёлыми портьерами и острыми запахами ладана. Во всяком случае именно такие слухи достигли стен их резиденции в Ханйо.       Девушки спешились у входа во дворец, где их ожидали несколько мужчин, облачённых в белые одеяния — они поприветствовали гостей низким поклоном и с разрешения старшей посланницы повели в обход дворца большую часть делегации, взяв под узды и лошадей оставшихся посланниц. Визирь приглашающим жестом указал на распахнутые входные двери, и Шиён, коротко кивнув, первой пересекла порог. Бора последовала за ней, ощущая, как прохлада камня под ногами сменяет непривычную жару. Внутри было тихо. Лёгкий аромат ладана и лепестков жасмина витал в воздухе, перемешиваясь с запахом старого камня и чего-то пряного, едва уловимого. Тонкие арки открывались одна за другой, сменяясь извилистыми галереями.       — Его Светлость выделило для почётных послов великолепные апартаменты! Большие комнаты, редкие шелка, восточные сладости! — разливался соловьём визирь. — Надо сказать, — с некоторой осторожностью продолжил он, — в наших залах ещё не ступала нога женщин-политиков — прекрасных представительниц своей страны. Неужели ваш великий государь допускает на столь ответственную, не терпящую мягкости и сентиментальности миссию женщин?       Голос визиря был всё так же сладок и певуч, однако в его взгляде проскальзывал неприкрытый скепсис и сомнение, и казалось, будто он совершенно искренне задавался вопросом — а действительно ли перед ним дипломаты или же только красивые оболочки под яркими знамёнами чужой страны?       Бора сдержала тяжёлый вздох и скосила взгляд на старшую — та не замедлила шага, в глазах не было ни гнева, ни недоумения. Лишь сквозившая уверенность и необычайная сдержанность — по её застывшей маске природной невозмутимости невозможно было понять, что именно было у неё на уме. Бору это одновременно и восхищало, и порой раздражало — младшей иногда так и хотелось вывести на эмоции посланницу Ли, разбить маску вдребезги и заглянуть поглубже, да только Ли Шиён была неприкосновенна, как крепость без окон и дверей. Для любознательной Боры, эмоции и чувства которой были всегда на виду, это казалось чем-то труднодоступным и требующим немалого количества самоконтроля.       Шиён слегка повернула голову, обращая взгляд к визирю — тот почти незаметно напрягся, уловив ту опасную грань, за которой дипломатия переходит в демонстрацию силы. Однако девушка ответила спокойно, не выказывая и долю недовольства:       — Во главе нашего государства стоит тот, кто лучше всего способен сохранить мир. И приближённых он отбирает не по половому признаку, уважаемый визирь, а по уму, выдержке и умению действовать правильно вне зависимости от ситуации.       Визирь приподнял бровь, но его обрамленный седой бородой рот тут же скривился в улыбке.       — Как мудро! — отозвался он. — Что ж, Зиадар аль-Касим с нетерпением ожидает встречи с теми, кого великий государь счёл достойными представлять свою страну! Его Светлость надеется, что в эти стены вы войдёте не как чужеземцы, а как будущие союзники.       Шиён сдержанно кивнула. Бора переводила взгляд с визиря на Шиён и обратно, однако ни одна сторона не стремилась продолжать диалог. Даже визирь, казавшийся неиссякаемым источником речей, умолк, уступив место тишине, в которой мягко шуршали сандалии сопровождающих.       Путь к покоям пролегал по длинному коридору, украшенному сводчатыми нишами и полированными плитами с узорами в виде переплетённых звёзд. Под ногами скользила тень от затянутых тончайшей тканью окон — свет проникал внутрь золотистыми струями, и создавалось впечатление, будто напольные звёзды загорались тёплым пламенем. С обеих сторон вдоль стен стояли кувшины с ароматными травами, а под потолком лениво вращались резные вентиляторы, приводимые в движение незримым механизмом.       Сопровождающие остановились у двух резных дверей, расположенных друг напротив друга, и визирь, повернувшись к посланницам, сделал вежливый жест:       — Ваши покои, — проговорил он. — Здесь вы сможете хорошенько отдохнуть.       И перед тем, как уйти, доложил гостьям о скором ужине, на котором их с превеликим удовольствием будет ожидать сам шейх. Визирь ещё раз извинился за его отсутствие и пообещал, что завтра это недоразумение обязательно компенсируется — подарки, предназначенные дружественной стране и её прекрасным представителям, выбирал сам шейх, и он с радостью вручит их после переговоров. А часть подарков он отправит со служанками сегодня — перед самим ужином.       Девушки поблагодарили мужчину и, проводив его отдаляющуюся спину взглядом, переглянулись.       — Не покидай своих покоев до самого ужина, — задумчиво сказала Шиён. — Ни шагу в коридор без нужды, даже если тебя позовут. Поняла?       — Да, посланница Ли, — слегка хмуря лоб, отозвалась Бора. — Вы не слишком доверяете этой стране, верно?       — Нам следует быть осторожными, — кивнула Шиён, глядя в след быстро отдаляющегося визиря. — Есть над чем подумать. Не будь легкомысленной, Бора, и обязательно запрись изнутри.       — Да я и не была… — буркнула Бора, однако дверь в покои Ли Шиён уже закрылась.       Бора вздохнула и, несильно надавив на двери, оказалась в своих покоях. Комната была обставлена с ожидаемой восточной щедростью: резное ложе, множество подушек, свисающие с потолка шёлковые ткани и низкий столик с кувшином холодной воды, в которой плавали тонкие дольки цитруса. Рядом поблёскивали золотые чаши с богатым выбором различных восточных сладостей. Бора оглядела покои без привычного энтузиазма — Ли Шиён одной фразой посадила в ней семя сомнения, заставляя сомневаться в каждом действии, в каждой детали. Она, как и велела ей наставница, заперла двери, устало повалилась на манящее ложе и незаметно для себя довольно быстро уснула — всё-таки три дня изнурительной дороги бесследно не прошли.

***

      Бора проснулась от приглушённого стука. За дверью послышался незнакомый женский голос, и, протерев глаза, Бора нехотя поднялась. Солнце уже почти коснулось горизонта, и в покоях разливался тёплый оранжевый свет, окрашивая шёлковые драпировки в цвет засахаренного мёда. За дверью её ожидали две женщины — одетые в лёгкие кремовые туники, с закрытыми лицами — были видны лишь глаза, опущенные в пол. В руках у них были свёртки, внутри которых Бора с удивлением отметила незнакомую одежду.       — Для чего это? — поинтересовалась она у служанок на их языке.       — Наряд для ужина с шейхом, госпожа, — ответила одна из женщин, не поднимая взгляда.       — Ужин состоится через пятнадцать минут, госпожа, — дополнила вторая, — вам следует переодеться, и мы отведём вас и второго посла на ужин.       Бора на мгновение задумалась, не до конца понимая, как ей следует поступить, но всё же приняла свёрток. Бросила быстрый взгляд на дверь посланницы Ли и, поблагодарив служанок, вернулась в комнату. Подобных «подарков» от глав государств ей ранее не поступало, и она сомневалась, как именно стоит расценивать данный жест со стороны шейха. Строгое соблюдение дресс-кода? Желание контролировать всё, вплоть до внешнего вида? Или же попытка обольщения? Дерзкое заявление, как бы кричащее: «Ты в моём платье — ты часть моей игры». Бора скривилась и, сев на край ложа, развернула свёрток.       Ткань, что скользнула в её руки, была тонка, почти невесома. Платье было выточено из полупрозрачного струящегося шифона цвета тёмного золота. Узкий лиф с глубоким вырезом и распахивающаяся юбка с высокими разрезами, открывающими бёдра почти до бедренной кости. Спина оставалась полностью открытой. Это больше напоминало одеяние наложницы, предназначенной для уединённого вечера в гареме, чем вечерний наряд дипломатического представителя.       Бора молча смотрела на платье. Затем тяжело вздохнула и с нажимом снова свернула прозрачную ткань. Пробудившийся гнев практически сковал её, однако мелькнувшая мысль, что посланница Ли наверняка тоже получила такой же подарочек, вмиг поубавила весь запал — Бора всё бы отдала, лишь бы хоть краем глаза увидеть выражение лица старшей. Однако времени на размышления и фантазии у неё не было — до ужина оставалось минут десять, и Бора, сняв с себя пыльную походную одежду, наскоро облачилась в официальную форму — плотное одеяние из светлого матового шелка, закрытое до шеи, с длинными рукавами и вышивкой герба их государства на груди. Завершался образ узким поясом, что подчёркивал талию. Несмотря на простоту фасона, одежда говорила сама за себя — перед вами не гостья на празднике, не наложница для развлечений и утех, а представитель официальной делегации. Сдержанно и достойно. И уважаемому шейху стоило бы проявить чуточку больше тактичности в отношении посланниц, несущих с собой важный договор и добрую волю их повелителя.       Застегнув последнюю пуговицу, Бора подколола волосы и мельком глянула на своё отражение в зеркале — внешне немного усталая, но вполне себе собранная. Ситуация с платьем подействовала отрезвляюще — во всяком случае никакой сонности и лёгкой ленцы после долгого сна Бора не чувствовала, а сам шейх своим жестом вызвал дополнительную дозу осторожности и повышенной бдительности. К девушкам в этой стране было «особое» отношение, и, к большому сожалению, плюсы здесь были исключительно для мужчин. Это знание немного предостерегало их от возможных сюрпризов со стороны Зиадара аль-Касима и давало повод к раздумьям от любого действия со стороны шейха или его подопечных. Наверняка Ли Шиён сделала такой же вывод и теперь будет начеку каждое мгновение.       Бора задумчиво открыла двери и тут же наткнулась взглядом на посланницу Ли — она уже ожидала её в коридоре. Как и ожидалось, на ней была официальная тёмно-синяя форма старшей посланницы — плотная, высоко застёгнутая у горла, с аккуратной серебряной вышивкой вдоль воротника и манжет. Тёмные волосы Шиён были аккуратно подколоты сзади серебряной канзаши, благодаря чему её черты лица казались чуть более заострёнными.       «Луноликая», — с нежностью подумала Бора, однако тут же встряхнулась и сделала шаг вперёд. Шиён её заметила и, бегло осмотрев её наряд, удовлетворённо кивнула. Бора мысленно закатила глаза — не думала же она, что Бора наденет то одеяние, которое и платьем-то можно было назвать с натяжкой? Сама же Шиён, если и была недовольна, виду не подавала, и Бора с лёгким разочарованием вздохнула. Если уж это не сумело вывести посланницу Ли на эмоции, то, пожалуй, не сможет ничто.       Тем временем служанки направились вдоль коридора, ведя девушек по широким, приглушённо освещённым галереям. Бора шагала чуть позади, каждый раз ловя себя на мысли, что снова и снова разглядывает очертания спины старшей. Что-то неуловимо притягивало её взгляд, дурманило любопытную ненасытную сущность, заставляя следить за её непоколебимой уверенностью в каждом движении, взгляде, жесте. Ответ, наверное, был прост — Боре хотелось однажды добиться тех же успехов, занять пост старшей посланницы и излучать не меньшую властность и силу, одним своим присутствием заставлять оппонента отступить назад. Дело в амбициях? В простом восхищении и признании в Ли Шиён своего протеже? Бора качнула головой — стать, как она, у неё точно не выйдет. Бора словно её полная противоположность — импульсивная, излишне любопытная и эмоциональная, вечно с «горячей головой», как частенько говорит ей наставница Ли. Бора лишь фыркала, соглашаясь далеко не со всем, но где-то глубоко внутри неприятно царапала мысль, что за Ли Шиён ей не угнаться, не встать рядом и не принять твёрдо её жгучий взгляд — такова жизнь и таков её предел.       Почему Бора всё ещё здесь? Почему не ушла сразу, как поняла, что политика — не её стезя? Ответов у неё было много, однако ни один из них не звучал достаточно убедительно. Из упрямства? Возможно. Из желания доказать себе что-то? Вполне может быть. Некуда податься? Крайне сомнительно — её способности выходили за грань возможностей большинства людей их государства. Тогда, может, из-за той, что шла сейчас впереди — уверенно, властно, без тени сомнений? Уже ближе. Когда Ли Шиён смотрит на тебя с одобрением — пусть даже кратким, почти неуловимым — это чувство не спутаешь ни с чем. Оно цепляется за горло, разливается жаром под рёбрами и уже не отпускает. Ради этого взгляда, ради редких слов похвалы, ради одной-единственной возможности быть частью чего-то большего… стоило остаться. Даже если не твоё. Даже если не получается.       Но Бора старается. Проглатывает обиду, учится молчать, терпеливо изучает многочисленные чужие языки, законы и традиции, сидит до глубокой ночи над скучной документацией. Желает быть значимой, и пусть больше не для резиденции повелителя, не для всеобщего блага — а для неё. Для Ли Шиён, которая, несмотря на многочисленные промахи посланницы Ким, помогает ей подняться, терпеливо наставляет и никогда не бросает, не игнорирует, не пытается убедить её, что ей здесь не место. Её проницательность и прямолинейность мастерски указывают на недостатки и ошибки, но в то же время не позволяют утонуть в самокопании или застрять в чувствах собственной никчёмности. Ли Шиён заставляет думать, прежде всего, о решении и работе над собой. И Бора, быть может, действительно не создана для дипломатии. Но она будет бороться за возможность оставаться рядом с той, чьё молчаливое доверие стоит больше любой награды.       Бора, пребывая в глубоких раздумьях, и не заметила, что порядком отстала от девушек. Она ускорилась и за поворотом их нагнала — Шиён слегка обернулась, бросив на неё короткий, чуть вопросительный взгляд. Бора откашлялась и встала рядом. Служанки распахнули массивные двери, и тяжесть предстоящего ужина явственнее ощутилась в воздухе. Пряный аромат, доносившийся с дальней части зала, приятно щекотал ноздри, и Бора с удивлением отметила, что порядком проголодалась.       Взгляд Шиён скользнул по залу, отмечая наличие в нём лишь нескольких слуг, визиря, а также легко узнаваемого шейха, восседавшего на широком возвышении, обитом тёмными подушками. Его позу нельзя было назвать небрежной — скорее, она была нарочито расслабленной: одна рука покоилась на подлокотнике, другая держала кубок с густым янтарным вином. Одежда — тёмно-бордовая, богато расшитая золотом. Лицо его смуглое, одутловатое, с аккуратно подстриженной бородой. Сам шейх был полноват и невысок — напоминал холёного льва, не знавшего в своей роскошной жизни отказа.       Служанки повели гостей вперёд — к накрытому низкому столу, вокруг которого уже были разложены подушки. Девушки замерли напротив шейха и учтиво склонили головы. В его взгляде не было враждебности, однако легко улавливался проблеск недовольства. Очевидно, шейх не принял благодушно негласный протест двух посланниц, отказавшихся надевать предложенные им наряды. Однако стоило его взгляду впиться в лико посланницы Ли, гнева и обиды как не бывало — и огонёк в его взгляде Боре совершенно не понравился. Шейх откровенно разглядывал Шиён, словно перед ним находилась не представительница целого государства, а очередная дорогая диковина, привезённая лично ему из далёкой страны.       — Добро пожаловать, о мои дорогие гостьи, — пролепетал он на Ханьйо, с лёгким, но нарочито утончённым акцентом. — Моё сердце ликует при виде столь редких цветов дипломатии, прибывших в Аль-Махар из далёкой земли! По правде, — шейх вдруг надул губы, а его взгляд преисполнился детской обидой, — я надеялся, что вы предстанете в тех одеждах, которые были любезно приготовлены моими служанками… — Он трагично вздохнул и вновь улыбнулся. — Но, разумеется, выбор наряда не умаляет вашей значимости…       — Благодарю вас, — голос Ли Шиён был спокоен, однако Бора, что работала с ней уже не первый месяц, с лёгкостью уловила в нём тревожные нотки — это означало, что посланница Ли была предельно осторожна и сосредоточена и чётко обдумывала каждое обронённое ею слово. — Ханйо высоко ценит оказанный приём, — продолжила она, не отводя взгляда от шейха. — Мы прибыли сюда с чистыми намерениями, чтобы обсудить вопросы взаимовыгодного сотрудничества. Надеемся, что сегодняшний вечер станет достойным началом.       — И мы постараемся устроить вам наилучший приём, посол…       — Посланница Ли, — подсказала Шиён. — Со мной прибыла посланница Ким, — коротко взглянув на Бору, продолжала она, — она уполномочена представлять нашу сторону в переговорах и освидетельствовать ход заключения соглашения.       Бора слегка склонила голову, ловя взгляд шейха и на себе.       — Весьма рад знакомству, — не менее сладостно улыбнулся шейх Зиадар аль-Касим, разглядывая теперь и посланницу Ким. — Прошу простить мне моё, возможно, излишнее любопытство и внимание к вашим персонам, уважаемые посланницы, однако вынужден себя оправдать — ни одному шейху Аль-Махара не выпадал жребий принимать в стенах дворца прекрасных представительниц сильной державы. Что уж говорить о переговорах и соглашениях? — рассмеялся шейх, переглядываясь с не менее повеселевшим визирем.       — Мы благодарим за тёплый приём, — отозвалась Шиён. — Надеемся, что наш визит запомнится не только своей необычностью, но и плодотворными результатами переговоров.       — Разделяю с вами серьёзность ваших намерений, посланница Ли, — кивнул Зиадар аль-Касим. — Но достаточно формальностей на сегодня. Прошу вас, присаживайтесь, и я угощу вас таким ужином, который, будьте уверены, вы запомните на всю жизнь!       Посланницы опустились на подушки, напротив них сел и шейх с визирем. В то же мгновение в зал засеменили несколько десятков слуг и служанок, выкладывая на низкий стол изогнутые блюда, узорчатые чаши и небольшие кубки. Перед ними выложили золотистый мехши — фаршированные баклажаны и перцы, томлённые в густом пряном соусе, пахнущие мятой и корицей. Чуть поодаль дымился мансаф — рис с мягкой бараниной, украшенный кедровыми орехами и щедро политый йогуртовым соусом. Аромат был томный, маслянистый, с тонкими нотками куркумы и лимона. Рядом подали лаваш, свернутый в плотные рулоны, тёплый и мягкий, а к нему — мутабаль, пюре из печёных баклажанов с тахини, украшенное каплями гранатового сока и веточкой зелени. На большом подносе слуги вынесли плов, сверкающий шафраном и сухофруктами, скрытый в тонкой хрустящей лепёшке. Было место и для знаменитых сладостей: блюда с финиками, начинёнными миндальной пастой и посыпанными розовыми лепестками, пахлава — слоёные хрустящие треугольники из теста фило с ореховой начинкой, а также лукум — лимонные желейные кубики, щедро покрытые сахарной пудрой. В центре стола стояли кувшины с вином, а также керамические чаши с густым соком граната.       Ароматы и запахи, мгновенно наполнившие зал, не могли оставить равнодушным простого обывателя. Однако посланницы к ним не относились — они прекрасно понимали, что еда на чужом столе порой служит не столько угощением, сколько инструментом. А потому преспокойно ждали, пока гостеприимный шейх первый искусит свои богатые блюда. Бора с лёгким удовлетворением отметила серебряную посуду — издревле этот металл ценился не только за красоту, но и за способность выявлять яд. И в их стране серебряная посуда применялась и в домах знати, и на дипломатических приёмах, подобных этому: если пища начинала темнеть или тускнеть — весомый повод насторожиться и предположить в еде наличие какого-нибудь яда. Здесь же всё выглядело безупречно, словно бы ни одного изъяна. Но Бора не спешила расслабляться, и короткий взгляд Шиён стал негласным подтверждением — «ждём и наблюдаем».       Слуга молча наполнил четыре серебряных кубка из одного кувшина — вязкая, тёмно-рубиновая жидкость заструилась в изящные серебряные кубки. Напиток имел терпкий, чуть сладковатый аромат — судя по цвету и запаху, дорогой и неплохо выдержанный. Бора в этом толк знала, потому как отец был искусным виноделом, и его безвозвратно пропахший забродившим виноградом фартук стал причиной устоявшегося в Боре принципа — и капля этого напитка не коснётся её губ.       Шейх первым поднял кубок.       — Пусть наш вечер и этот замечательный ужин станут предвестниками нашего с вами удачного и взаимовыгодного договора, о мои милые гостьи! — произнёс он и в три больших глотка осушил свой кубок. Визирь последовал его примеру.       Отказаться от угощения и напитков, предложенных действующим правителем, значило нанести явное оскорбление и поставить под сомнение искренность своих намерений. Для дипломата — это почти смертных грех. И Бора, и Шиён это прекрасно осознавали. Пользуясь моментом, Бора открыто посмотрела на посланницу Ли — она едва заметно кивнула и не спеша взяла в обе руки свой кубок. Бора же неслышно попросила служанку подать ей другой кубок и наполнить его гранатовым соком. Шейх с лёгким подозрением на её воззрился, и она, мягко улыбнувшись, пояснила:       — Уважаемый шейх, я нахожусь под большим впечатлением от яств и угощений, что вы столь трепетно приготовили для нас, — Бора окинула восхищённым взглядом стол, заполненный до краев всевозможными блюдами. — Однако позвольте мне испить с вами гранатовый сок — уж так вышло, что я с детства не могу терпеть ни запах, ни вкус столь благородного напитка.       От Шейха веяло сомнением, и Бора добавила:       — Уверена, ваше вино лучшее из лучших… «Лик Зиадара», верно?       Лицо шейха вытянулось, и он, быстро глянув на визиря, широко улыбнулся. И теперь он смотрел на Бору несколько иначе — с любопытством и явной заинтересованностью. Бора, удовлетворённая реакцией, продолжила:       — Цвет и аромат вашего напитка не перепутаешь ни с каким другим вином. Уж очень он хорош, и я бы многое отдала, лишь бы моя странная реакция на вино исчезла — тогда бы я, безусловно, отдавала предпочтение лишь одному сорту… «Лику Зиадара».       Шейх сидел с самодовольным, слегка раскрасневшимся лицом и, очевидно, был готов простить Боре её «странность». А потому жестом приказал слуге наполнить кубок Боры гранатовым соком. Пока шейх отвлекся на неслышный разговор с визирем, посланница Ким посмотрела на Шиён — девушка одними глазами выразила похвалу и даже улыбнулась краешком губ. Бора слегка покраснела и приняла из рук слуги свой кубок.       — Ну-с, — довольным голосом заговорил Зиадар аль-Касим, подставляя кубок под струящееся вино из кувшина, — теперь, когда все при своих напитках, вновь выпьем за всеобщий успех!       На этот раз шейх не спешил пить первым, а выжидающе уставился на Ли Шиён. Она поднесла кубок к губам, едва почуяла отдалённый запах спелой вишни и сделала первый глоток. Вино приятно кольнуло язык своей терпкостью, а затем раскатилось во рту сладкой, мягкой волной. Шиён проглотила. Было в нём что-то странное — вкус казался незнакомым, чем-то новым, с несвойственной вину пряной ноткой. Авторская ли это добавка или же что-то ещё — Шиён предстояло это выяснить позже у осведомлённой Ким Боры.       — Плоды хальса — сорт, что является истинным родичем нашего знаменитого винограда, — пояснил шейх с ленивой улыбкой, заметив, как Шиён мельком глянула в свой кубок. — Их собирают только раз в год. Считается, что они очищают мысли и делают сердце… восприимчивым к истине. А так же обнажают его истинные желания.       Слова шейха прозвучали мягко, почти шутливо, но в них было что-то, отчего по позвоночнику Боры пробежал холодок. Однако причин в излишнем волнении не было — сам шейх испил то же вино, что и Шиён. Возможно, они поспешили со своими суждениями, и шейх совсем не опасен?       Нутро Шиён с этим было не согласно, и она поставила кубок, твёрдо решая к нему более не возвращаться. Она знала, что пока опасаться нечего, однако что-то тяготило её изнутри. Ошибок, как бы усиленно она не размышляла, она не находила, а один глоток вина, которое, вероятно, было чисто, никакого вреда ей не причинит. В любом случае обязанность перед хозяином приёма она исполнила. Теперь нужно было одно — поскорее завершить этот ужин и вернуться наконец в покои.

***

      Шиён неспешно принимала ванну, учтиво приготовленную для неё двумя служанками. Она нежилась в мягком облаке душистой пены и в расслабляющей изнывшие мышцы горячей воде. Дивный аромат роз и эфирных масел слегка кружил голову, а тело словно становилось невесомым и лёгким, как пёрышко. Терялось и ощущение времени. Всё вокруг стало странно простым, почти нереальным, как будто горячая вода смыла с неё не только дневную усталость, но и само напряжение последних часов. Шиён позволила себе прикрыть глаза — ненадолго, просто чтобы отдохнуть.       Высушив себя мягким полотенцем, Шиён накинула на плечи свой любимый шёлковый халат и, крепко завязав пояс на талии, направилась к небольшим стопкам пергаментов и свитков, разложенных на невысоком столике посреди комнаты. Она опустилась на подушку и взяла в руки первый из свитков. Мягкий шелест бумаги действовал на неё успокаивающе, напоминая о привычном порядке, в котором Шиён всегда могла укрыться от внешнего хаоса. Формулировки, даты, печати — всё было на своих местах. Она провела кончиком ногтя по краю строки, задержалась взглядом на какой-то фразе, однако дочитать предложение не успела — неуловимое чувство, какое бывает при лёгком приступе волнения, прокатилось по телу.       Шиён застыла, прислушиваясь к внутренним ощущениям, однако ничего более не почувствовала. «Наверное, перегрелась в ванной», — пробежало у неё первой мыслью, однако в ту же секунду это повторилось. Её сердце вдруг застучало слишком отчётливо, а руки забила мелкая дрожь. Не до конца понимая, в чём может быть дело, Шиён поднялась на ноги и вернулась в ванную, замерла у края умывальника и вгляделась в собственное отражение в зеркале. Ещё влажные волосы обрамляли её бледное лицо, однако на щеках проступал лёгкий румянец — ничего необычного, думала Шиён, это нормально после горячей ванны. Однако что-то в её отражении всё-таки зацепило — и это были глаза. Они казались другими — темнее, чем обычно, цвета тёмного горького шоколада. Шиён приблизилась к зеркалу вплотную, вскоре убеждаясь в своей маленькой догадке — зрачки были неестественно большими, занимающими практически всю радужку глаза.       Дрожь и повышенное сердцебиение ещё куда ни шло и было вполне объяснимо, но это… Стараясь не поддаваться панике, Шиён вернулась в комнату, судорожно соображая, где и когда она допустила ошибку. Присев рядом с дорожной сумкой, открыла небольшой отдел, аккуратно и незаметно вшитый в подкладку, и вытащила оттуда узкий свёрток из плотной ткани. Наскоро развернула — внутри лежало несколько тёмно-зелёных таблеток экстренного противоядия. Использовать его без полной уверенности в отравлении, особенно ядом, крайне не рекомендуется, так как средство имеет весьма специфические побочные эффекты и просто отвратительно на вкус. Однако у Шиён времени на раздумья не было — она чувствовала, как нечто разливается по венам, а увеличенные зрачки послужили весомым поводом подозревать наличие в её организме какого-то неизвестного вещества. А потому Шиён немедленно положила одну таблетку под язык — терпкий, ядреный вкус немедленно вызвал слёзы, отвратительная горечь растеклась по нёбу, создавая чёткое впечатление пережёвывания земли с грязными и вонючими носками впридачу.       Еле сдерживая рвотный позыв, Ли плеснула в чашку немного воды из кувшина и одним глотком осушила. Ещё немного порывшись в рюкзаке, извлекла немного мятного порошка и бросила щепотку в рот. Горечь таблетки ушла не до конца, но хотя бы исчез этот мерзкий привкус.       Шиён глубоко вздохнула, прогоняя в голове весь минувший день, и довольно скоро пришла к выводу — до ужина всё было в порядке. Всё было под контролем. Тогда что же? Шиён снова вздохнула, стараясь выровнять дыхание — паниковать и терять рассудок нельзя, нужно как можно быстрее определить причину её состояния. Что она имеет? Платье. Она лишь держала его в руках, но если оно было чем-то напичкано, этого вполне могло хватить — контакт с кожей был. Однако никакой сыпи или любого другого признака, подтверждающего её догадку, нет.       Еда? Шейх не скупился на угощения, предоставляя посланницам всевозможные яства, однако Шиён, прекрасно понимая, что отказаться от еды не имеет права, предусмотрительно ела лишь то, что предпочитал за ужином и сам шейх. Значит, это можно так же исключить.       Вино… Сомнительно, но этот вариант не исключается. Ещё с час назад, перед тем, как разойтись по своим комнатам, Шиён и Бора кратко обсудили ужин. И Шиён, припоминая странный привкус вина, описала вкусовые ощущения Боре.       — Вполне возможно, что при создании вина были использованы необычные добавки — мускат, корица, вишнёвые косточки… — задумчиво ответила тогда посланница Ким. — Могут добавить даже смолу, если захотят усилить аромат. Местные любят «сложное» вино, с характером.       Бора немного помолчала, а затем добавила:       — У моего отца был похожий сорт. Он добавлял в выдержку лепестки фисташкового дерева и косточки переспелой вишни — вино получалось с горчинкой, но очень запоминающееся. Во всяком случае его так описывали. Может, и здесь что-то в этом роде?       — Возможно, — задумчиво ответила тогда Шиён.       Поначалу Шиён и в самом деле поверила в объяснение — странные добавки, непривычный вкус, местная традиция. Но теперь, с каждой секундой, с каждым новым ударом сердца, в её теле будто распускалось нечто опасное, проникающее всё глубже и становящееся всё более навязчивым. И даже принятая доза противоядия, казалось, не могла это остановить.       Шиён сжала дрожащие кулаки — в этот момент она уже не просто подозревала — она знала.       Вино. Это было вино. И если шейх выпил то же, что и она — значит, вино действовало избирательно. Эта догадка заставила её похолодеть. Что? Что он мог подсыпать? Как это остановить?       — Чего он, чёрт возьми, добивается?! — прошипела Шиён, резко поднимаясь на ноги.       Она вдруг чувствует, как тело словно начинает гореть изнутри. Голова налилась тяжестью, неясным жаром, будто при внезапной лихорадке. Под ложечкой неприятно тянет, а грудь будто сдавливает изнутри. Шиён стиснула зубы и шагнула к окну — свежий воздух, ей нужен свежий воздух. Она отдёрнула занавеску, распахнула ставни и, уставившись в ночную темноту, судорожно втянула носом горячий воздух пустыни.       И ничего. Легче не становилось.       По спине покатились первые бусины пота. Ткань халата неприятно прилипала к коже, причиняя раздражающее неудобство. Шиён сжала его складки и шумно выдохнула сквозь стиснутые зубы.       — Взять себя в руки, — шептала она. — Взять. Себя. В руки.       Она пошатнулась назад и с трудом опустилась на подушку подле стола. Пульс нарастал, дыхание сбивалось. Где-то глубоко внутри возрастало ощущение, будто тело больше не принадлежит ей — ещё никогда она не чувствовала себя настолько уязвимой.       «Шейх знает, что делает. И это не смертельный яд».       Мысль молнией ударила в голову. Он не убивает её. Он заставляет терять контроль. Каждую секунду. Что это за яд?!       И ответом ей была нарастающая пульсация внизу живота. Шиён замерла. Она будто хотела вытолкнуть настигшую её мысль прочь, не допустить её в сознание. Но тело не лгало — с каждой секундой жар становился всё отчётливее. Ни боли, ни спазмов — нет, это было иное. Чуждое и непрошенное, как будто в ней разожгли медленный огонь, тлеющий под кожей.       Шиён попыталась подняться, но ноги предательски ослабли. Голову будто туго стянула повязка — жаркий, тяжёлый пар поднимался от груди к шее. Ткань халата стала ещё более невыносимой — кололась, душила, мешала. Всё тело требовало движения, облегчения, прикосновений…       — Нет… — прошептала она, сжимая виски дрожащими пальцами. — Не может быть…       Внизу тянуло. Страшно приятно тянуло. Шиён до боли закусила губу и повела дрожащими пальцами вниз — лишь затем, чтобы убедиться. Под халатом было жарко, невыносимо чувствительно, и она резко отдёрнула руку. Нет, оставаться здесь нельзя. Она знала: если останется одна — поддастся. Если останется здесь, в этих покоях, с этим жаром, с этим телом, которое больше не слушается её — проиграет. А чёртов шейх только этого и ждёт.       Шиён встала. Противоядия нет, да и действие яда уже давно началось — его так быстро не остановить. Решение одно — отвлечься. Чем угодно, с кем угодно, лишь бы не думать об этом, постараться забыться и погрузиться в работу.       Бора.       Верно, раз одной оставаться небезопасно, нужно пойти к единственной, чьё присутствие рядом не несёт никакой опасности.       Неуверенно, медленно, словно пробираясь сквозь вязкую воду, Шиён направилась к двери. Затянула потуже халат, кое-как привела в порядок влажные волосы, заколов серебряной канзаши, постаралась восстановить дыхание. Щёлкнул замок, и Шиён выглянула в коридор — в нём было пусто, мягкий свет от керосиновых ламп дрожал на гладких стенах, отбрасывая расплывчатые тени. Всё выглядело спокойно, как и должно быть в поздний час.       Шиён шагнула за порог, медленно, стараясь держаться уверенно. Плавность её походки была нарушена, движения чуть неуверенны — она чувствовала это, но старалась держаться ровнее. Каждый шаг давался тяжело, мраморный пол холодил босые ступни, и только этот холод хоть немного отрезвлял. Она замерла напротив покоев младшей посланницы — из них доносились приглушённые голоса, один из которых совершенно точно принадлежал мужчине. Шиён нахмурилась, но, встряхнув головой, нетерпеливо постучала в дверь. Голоса тут же смолкли, и через мгновение раздался встревоженный голос Боры у самой двери:       — Кто здесь?       — Это… — голос Шиён дрогнул, однако она поспешила взять себя в руки. — Это посланница Ли, Бора.       Дверь немедленно открылась, и в проёме показалась влажная голова младшей посланницы.       — Посланница Ли? — удивлённо спросила она. — Что-то… случилось? — вопрос сопровождался быстрым осмотром внешнего вида Шиён, повлёкший за собой целый спектр эмоций на лице Ким — от удивления и непонимания до угрюмой озабоченности и беспокойства.       — Нет, — твёрдо ответила Шиён, однако чувствовала, как её состояние довольно быстро ухудшается. — Я хотела бы обсудить с тобой несколько моментов перед завтрашними переговорами. Не помешаю?       — Нет, конечно… — ответила рассеянно Бора и отступила в сторону. Шиён шагнула внутрь. Комната встретила её мягким полумраком. Единственным источником света здесь служили низкие масляные лампы с разноцветными стеклянными вставками, развешанные по стенам и дававшие тёплый, колышущийся свет. В центре комнаты, у низкого стола, на коврах и подушках, сидел сухонький седовласый старик в широком халате и, кажется, как раз собирался подняться.       — Почтительно кланяюсь, госпожа, — проскрипел он, опираясь на трость. — Я как раз показывал юной госпоже Тал’ху. Стратегия, проверенная временем, благородная и строгая, как северный ветер.       Шиён чуть склонила голову в ответ и обратила внимание на стол — на его поверхности лежала небольшая игровая доска с деревянными фигурками на ней. Похоже, игра была в самом разгаре. Заметив взгляд Шиён, старец немного призадумался, но через секунду продолжил с тихой гордостью:       — Вас заинтересовала игра, госпожа? В ней нет места случайности. Только расчёт и дальновидность. Те, кто играют в Тал’ху, открываются без слов. В ней возможно менять правила, когда это сулит победу в будущем. И я счёл её достойной для демонстрации вашим светлым умам. Позвольте откланяться, — протянул с лёгким поклоном старик.       — Спасибо вам! — душевно поблагодарила Бора. — Игра крайне интересная, но мне понадобится время, чтобы полностью освоить её.       — Не торопитесь, — добродушно улыбнулся старец, — этот комплект — полностью ваш. В вас есть потенциал, госпожа, и эта игра поможет вам его полностью раскрыть. Надеюсь, в будущем нам удастся закончить нашу партию.       — Очень надеюсь, — с улыбкой ответила Бора. — Доброй ночи.       Пройдя мимо Шиён, старец вдруг остановился в проёме и обернулся. Его не по возрасту цепкий взгляд впился в почерневшие глаза девушки, и Шиён заметила в нём проблеск некоего осознания.       — В столице уже не первую неделю судачат о многоурожайности этого благоприятного года, — проскрежетал старец. — Фрукты и ягоды зреют ежечасно, а некоторые плоды — воистину красивые снаружи и опасно ядовитые внутри — созрели не к своему времени. Не стоит уповать на их легкодоступность на дорогах, госпожи, — поклонился старик.       Бора, пребывая в лёгкой растерянности от неожиданного монолога старика, улыбнулась и коротко поблагодарила в ответ. Старик же, понизив голос до шёпота — так, чтобы могла услышать только стоявшая рядом Шиён — добавил:       — Вам следует оставаться в покоях вашей напарницы до самого рассвета, госпожа Ли. Не ровен час, когда повелитель, охмурённый вишнёвой манией, постучится в вашу дверь.       Не успела Шиён как-либо отреагировать на слова старца, как он в одно мгновенье растворился во мраке коридора, плотно закрыв за собой дверь. Шиён тут же задвинула засов и отчаянно нахмурилась, прокручивая в памяти слова старика. Однако сосредоточиться не получалось, и Шиён, внимая брошенным словам, решает покои напарницы не покидать, а мотивы и слова старика обязательно обдумать позже.       В это время Бора, погружённая в свои мысли, собирала игровые фигурки в специальный мешочек. Шиён, отбрасывая лишние мысли, в два шага к ней приближается и вдруг останавливает:       — Постой, — прошептала она. Бора в недоумении подняла свой взгляд. — Научи меня.       Именно сейчас, когда внутри Шиён бушевало адское пламя, ей меньше всего хотелось играть в какую-то игру, однако она понимала, что ей предоставился спасительный шанс — шанс отвлечься и сосредоточиться на чём-то другом. Низ живота отзывался на каждое движение, каждый шаг, любое трение. Шиён спешно опустилась на подушки напротив Боры и сжала кулаки, вонзив ногти себе в бедро — к счастью, под столом, и Борой данное действие замечено не было.              Шиён прекрасно понимала, что обманывать Бору — дело непростое, заранее провальное. Она слишком хорошо её знала, слишком остро чувствовала перемены, однако ни говорить об этом, ни как-то показывать своё состояние она не намерена. Главное — держаться, не давать спутаться мыслям, контролировать каждый вздох, если придётся, и вести себя максимально естественно. Трудно, стыдно, не очень правильно — но выбора нет. У неё всё под контролем, она нашла решение. Главное теперь — перетерпеть, переждать, дождаться, когда этот чёртов аффект иссякнет, и лишь тогда она позволит себе расслабиться, дать время отдышаться. И, возможно, расскажет хотя бы часть пережитого Боре, опуская постыдные детали.       Если Бора и догадывалась, что с её наставницей что-то не так, то не подавала виду. Лицо её оставалось сосредоточенным, спокойным. В ней Шиён ощущала ту самую надёжность, которую уже давно отметила для себя — девушка хоть и совершала временами глупые ошибки, дурой не была и уже не раз доказывала посланнице Ли свою надёжность и гибкий ум. Именно она регулярно составляла подробный план их встреч с чиновниками, учитывала каждую деталь и мелочь, касающуюся отдельно каждого правителя — будь то шейх или же султан. Заранее отрабатывала любого рода возражение и контратаковала заготовленными ответами на весьма щепетильные и двусмысленные ответы государей, которые зачастую недооценивали политическую подоплёку в после женского пола. Именно это когда-то заставило Шиён добиться её постоянного назначения рядом с ней — Ким Бора дополняла её, отвечая за стратегическую и экономическую составляющие. Когда же дело доходило до споров, а порой и конфликтов, ввиду ущемлённости и некоторым несогласием в высказываниях посланницы Ким, в дискуссии и переговоры вступала уже Шиён — её спокойный, но весьма авторитетный нрав гасил искру разгорающегося конфликта на корню, дополнял уже озвученные её напарницей взаимовыгодные условия, пути решения, и делегации с чувством общего удовлетворения пожимали друг другу руки.       Ким Бора — ценная сотрудница резиденции, которая по каким-то причинам свои таланты либо не замечала, либо не хотела замечать. Однако Шиён её неуверенность в себе напрочь пресекала и любой успех поощряла — и пусть весьма специфически (прямо указывая на недостатки) и по-своему (немногословно), она видела, что делала вполне достаточно. И со временем юная Ким стала незаменимой точкой опоры для холодной и скупой на эмоции Шиён — хотя вторая об этом вслух, разумеется, никогда Боре не говорила. Но факт остаётся фактом — доверие, что создавалось меж ними на протяжении нескольких месяцев, было нерушимо.       Посланница Ким не спеша расставляла фигурки на доске, а Шиён мысленно её торопила — сердце стучало слишком быстро, и каждый лишний миг ожидания казался пыткой. Ей нужно было начать. Прямо сейчас.       — Так выглядит начальная расстановка, — мягко заговорила Бора, вынимая последнюю фигурку из мешочка и аккуратно ставя её на доску. — Игровое поле делится на два лагеря, каждый защищает своего «шейха» — он стоит в центре. Цель — провести к нему одну из своих ключевых фигур.       Она говорила неторопливо, чуть тише обычного, будто чувствуя, что громкий голос может только усугубить напряжённость, которую, похоже, сама до конца не осознавала. Шиён кивала, не перебивая, стараясь вникнуть в суть. Однако слова Боры словно доносились через вязкий вакуум, доходя до собеседницы с большим трудом и даже с задержкой.       — Вот эти — «асафы», — Бора указала на вытянутые резные фигурки с вырезанными на спинах символами. — Они ходят быстро и непредсказуемо. Иногда могут перескочить через других. Похожи на… — она замялась, — …на вас.       Шиён едва заметно улыбнулась, но тут же закусила губу.       — Дальше? — поторопила она, стараясь сфокусировать всё свое внимание на игре. Она слегка наклонилась вперёд, чтобы получше разглядеть одну из фигур, однако очень скоро об этом пожалела — халат натянулся на коже, каждый его шов ощущался слишком остро.       — Ещё есть «щиты», — монотонно продолжала Бора. — Они ходят только на одну клетку, через них не способна пройти ни одна фигурка, даже «асафы». Очень нужная и важная стратегическая фигура. Всё нормально?       Шиён молча подняла взгляд. Бора ловко манипулировала фигурками, что-то объясняла, а между делом продолжала наблюдать и, очевидно, давно поняла, что со старшей посланницей что-то было не так.       — Как и всегда, — постаралась ответить твёрдо и отвела взгляд, чувствуя, как медовые глаза младшей посланницы продолжают её внимательно изучать.       — Если хотите, я сыграю сама за обе стороны, — хмыкнула Бора, — а вы просто понаблюдаете. Так проще освоиться и понять некоторые правила.       — Нет, — Шиён покачала головой. — Я… я хочу играть.       Бора вздохнула, но кивнула и коротко объяснила принцип хода оставшихся фигурок. Шиён по-прежнему находилась в вакууме, однако долю правил всё же постаралась запомнить и даже понять.       Игра началась.       Шиён взяла фигурку и сделала первый ход. Движение вышло неуверенным, пальцы слегка подрагивали и норовились выронить маленькую фигурку. Шиён с нарастающей паникой осознала, что отвлечение ей практически не помогает, и сильнее впилась ногтями в бедро. Боль тоже не помогала, и Ли показалось, что она бессильна перед искушением. Ничто не сможет ей помочь, и ловушка захлопнется — она попадёт в лапы шейха и никак не сможет себя обезопасить от его пакостных рук. Всё внутри неё противилось её контролю, её нежеланию выпускать накопившуюся похоть и расплывающееся в теле ощущение сладостного безумия. Шиён сглотнула вязкую слюну, не в силах сосредоточиться даже на доске — фигурки сливались перед глазами, мысли путались, а дыхание становилось всё более неглубоким и частым.       Что же ей делать? Ещё секунда, и она просто не выдержит.       Сквозь пелену бестелесной заглушки до неё донёсся шелест одежды. Она медленно открыла глаза и подняла взгляд — Ким Бора сняла тонкую жилетку, оставаясь в льняной рубашке и льняных же свободных штанах. Небрежно провела рукавом рубашки по лбу, убирая бисеринки пота, и обратила всё внимание на игровую доску. Шиён, затаив дыхание, пронаблюдала за её лёгким движением правой руки — Бора обхватила тонкими пальцами головку одной из фигурок и сделала ход. Ли моргнула, сбрасывая наваждение, и поспешила сделать ответный ход. Её движения были резки, совсем невдумчивы, и Бора, пусть всего на секунду, подняла цепкий взгляд. А затем вновь обхватила пальцами уже другую фигуру, и Шиён вновь за ней проследила — правда, смотрела не на само движение, не на фигурку, а на пальцы — несильно длинные, но довольно красивые и эстетичные. А ещё сильные, местами покрытые мозолями. Пальцы, что не только писали каллиграфически правильные доклады, но и держали уздечку, ловко стреляли из лука, не раз разминали её затекшие плечи и даже спину. Пальцы, что могли бы прямо сейчас коснуться её кожи и…       Шиён резко зажмурилась и опустила голову. Нет, она не может даже допускать подобной мысли — и то, что её отравили, не оправдание! Как она в глаза смотреть будет своей подопечной, если та вдруг прознает, какие мысли витали в её окончательно потерявшей контроль голове?!       — Посланница Ли, — тихо, почти неслышно обратилась Бора. Шиён застыла, глядя широко раскрытыми глазами в пол и из последних сил сдерживая разрывающее её изнутри желание. — Я молчала, думая, что это слишком личное, никак меня не касающееся. Однако я вижу, как вы с чем-то боритесь. В одиночку.       Шиён услышала какие-то шевеления, затем тихие шаги, и вздрогнула всем телом, когда Бора опустилась на колени рядом и мягко, почти невесомо коснулась её левого плеча. Но даже на это простое прикосновение её тело отреагировало слишком остро — пальцы Боры словно пустили невидимый ток, стерший в пыль остатки самоконтроля, и будто прорвали плотину. Шиён резко поднялась на ноги, желая, пока не поздно, уйти, затеряться, заковать себя в кандалы — всё что угодно, лишь бы Бора не узнала. Однако посланница Ким вцепилась в её левую руку, не давая уйти, и поднялась следом. Сжала с силой её плечи и хорошенько встряхнула, после пытаясь поймать её затуманенный взгляд.       — Посланница Ли, — позвала она, однако Шиён упрямо отводила взгляд. — Посланница Ли… Ну же… Шиён! — последняя встряска заимела успех — их взгляды наконец пересеклись. — Я хочу, чтобы вы сказали мне, что с вами происходит. Я не враг вам!       И Шиён сдалась. Её ноги подкосились, и она с поддержкой Боры опустилась на пол. Не в силах больше держать в себе это, она с трудом выдавила:       — Я… я не справляюсь одна. Молю, Бора… помоги мне.       Бора всё это время наблюдала за старшей посланницей с возрастающим беспокойством. Она отчётливо видела — с ней было что-то не так. Всегда уверенная, никогда не делающая лишних движении — каждый шаг, каждый взмах руки или даже взгляд — всё было отточенно до идеала. И вдруг непривычная, до чёртиков напугавшая Бору дрожь, частое дыхание, раскрасневшиеся щёки, бегающий взгляд и неуверенные, резкие движения рук — всё в ней было не так. От природной невозмутимости не осталось и следа — но не так, не так Бора желала увидеть ту часть посланницы Ли, что она так упорно прятала! Не взгляд, таящий ужас и неподдельный страх; не дрожащие, до крови искусанные губы; и не эти слова — выпустившие всю боль, безвыходность и безнадёжность. Поселившие в воздухе её отчаянье и неумолимую муку.       — Что… что я могу для вас сделать?       Бора смотрела в упор, вглядывалась в её бездонные глаза, и крепко сжимала ладонь. Шиён увидела в её глазах непоколебимую решительность и искренность в желании помочь и облизнула в миг пересохшие губы. Тепло её ладони было приятно обжигающим, и тело её не оставило данный жест без ответа — жар нарастал, и было уже физически больно сдерживать и подавлять его искусственно вызванную потребность.       Понимая, что больше не в силах себя контролировать, она собрала оставшуюся волю в кулак и сквозь стиснутые зубы прошипела:       — Я под воздействием мощного вещества, Бора, — она тяжело сглотнула и, больше не таясь, выдавила: — И либо мне поможешь ты, либо мной гнусно воспользуется шейх.       Бора на миг оторопела. Она ожидала услышать что угодно, любую причину, но это… Однако на её лице не было ни смущения, ни отвращения, ни стыда. Только затаённый, почти звериный гнев.       — Я не позволю никому, в особенности шейху, воспользоваться вами, — твёрдо заявила она, чувствуя, как собственное сердце начинает биться быстрее. — И… помогу вам справиться с этим.       Ладонь Шиён крепко сжала её пальцы, и Бора позволила ей притянуть себя ближе. Движения Ли были неуверенными, словно в ней боролись страх и стыд, боль и отчаянная надежда. Но Бора совершенно чётко осознавала — Ли Шиён не искала страсти, она искала спасения. Бора приблизилась, чувствуя её тяжелое дыхание на своей щеке, и мягко обняла за плечи. Халат начал слегка сползать, открывая бледную кожу ключиц, однако Бора одним движением подтянула полы ткани.       — Тебе придётся… сделать это.       Их взгляды пересеклись — мучение, боль и мольба в одном взгляде и неуверенность, страх и смущение — в другом. И в этот же миг между ними словно образовалась негласная договоренность и незримое понимание — что бы ни произошло между ними дальше, за стены этих покоев это не выйдет. Ни к чему не обязует, не возведёт между ними стены и не разрушит их связь и доверие — отныне полное и безоговорочное.       Шиён сжала Борину ладонь и, не отнимая взгляда, повела её вниз. Ни слова больше — лишь дыхание, сбивчивое, неровное. Бора послушно следовала её зову, и в этом движении не было ни притязания, ни желания обладать — только забота и желание облегчить мучение. Дать понять, что всё в порядке, всё по-прежнему под контролем.       Бора мягко коснулась губами её виска. Она не торопилась, не вторгалась, не требовала. И это не был порыв, лишь молчаливое обещание. Обещание, что Бора останется рядом. Рядом до самого конца.       Руки Шиён дрожали, но она продолжала направлять чужую ладонь — осторожно и медленно. Когда пальцы Боры коснулись халата, она мягко опустила Шиён на ковёр и нависла сверху, стараясь удерживать зрительный контакт. Одно сомнение, одно движение — и Бора тут же прекратит, обнимет и поможет пережить эти мучительные мгновения как-нибудь иначе. Но Шиён не отстранилась, позволила младшей посланнице устроиться сбоку и даже отвела одну ногу в сторону, давая негласный доступ к источнику всей её боли и мучения. Бора едва коснулась шёлка и, замерев всего на секунду, неторопливо проникла под халат. Нижнее белье ожидаемо отсутствовало, и Бора, сглотнув, вновь поймала взгляд своей наставницы. Ли закусила губу и твёрдо кивнула, стирая последнее сомнение, и Ким себя долго ждать не заставила.       Её пальцы скользнули внутрь. Она не была уверена в правильности своих действий — и с моральной точки зрения, и с технической — однако судорожный и резкий вдох со стороны старшей посланницы дал понять — она делает всё правильно. Внутри было жарко, узко и мокро. Бора начала интуитивное движение «вперёд-назад», чувствуя, как тело Шиён реагирует на каждый неторопливый толчок. Каждое движение Боры было обдуманным, она вслушивалась в спёртое дыхание Шиён, чувствовала, как она с силой сжимает её руку. Ли кусала нижнюю губу, прикрывала глаза, её ресницы трепетали — Бора двигалась с особой осторожностью, стараясь не причинить Шиён ещё большей боли, внимательно следя и чётко контролируя любое своё действие, сохраняя трезвость и необходимый рассудок. Это не было похоже на интимную связь в обычном его понимании, не было и мысли о страсти или похоти — лишь взаимное понимание и доверие, желание облегчить состояние своей наставницы. И пусть его способ изощрённый, недопустимый с моральной точки зрения — они это обе понимали и готовы были переступить эту черту.       Шиён поддавалась навстречу и, казалось, полностью растворилась в своих ощущениях — не было и намёка на боль, муку или безнадёжное отчаянье. Исчезла и неловкость в паре со стыдом. Остались лишь порывистые вдохи и редкие, еле слышимые стоны. Бора опустила голову, зарываясь в чужую шею — поняла, что продолжать наблюдать за сменой эмоций на лице Ли сейчас попросту не имеет права. Шиён не оттолкнула — обняла за шею, оставляя красноватые безболезненные бороздки от ногтей на коже.       А темп всё нарастал. Бора, уверенная, что делает всё правильно, углубила проникновение, добавляя ещё один палец. Шиён прижалась к ней вплотную, запуская пальцы в её тёмные, всё ещё влажные волосы, и Ким почувствовала сквозь ткань своей одежды затвердевшие соски, выступающие через тонкий шёлк, и с трудом подавила смущение. Шиён дышала ей на ухо, в её судорожном частом дыхании можно было разобрать «ещё» и «быстрее», что Бора послушно выполняла. И, когда её кисть начала неметь, а движения становиться более скованными, Бора почувствовала, как вокруг её пальцев всё сжимается, а Ли вздрагивает всем телом и вонзается зубами в сокрытое тканью Борино плечо. Ким продолжила двигаться, терпеливо ожидая команды, и, когда Шиён её мягко остановила, осторожно вынула пальцы. Бора несколько мгновений продолжала утыкаться в Шиёнову шею, затем поспешно отстранилась и устало опустилась на спину. Посланница Ли, дыша громко и порывисто, перевернулась на живот и, отвернув голову, пролежала так не меньше десяти минут. Бора всё это время лежала рядом — недвижимо, словно превратилась в камень, глядя немигающим взглядом в высокий потолок. Она лежала, чувствуя, как каждая прошедшая секунда словно давит на грудь, а тревожные мысли заполоняют её разум.       Что, если посланница Ли всё же была не до конца в себе, чтобы принять столь смелое и откровенное решение? Что, если Бора её не так поняла? Даже не попыталась придумать иной вариант, поговорить, как-то утешить. Не сумела помочь как-то иначе…       Позволила каким-то образом отравить старшую посланницу, допустить к ней гнусного шейха непозволительно близко. Его метод омерзителен, недопустим в политических вопросах. Позорная тактика, чтобы, очевидно, сломить волю посланницы. Бора должна была это предвидеть, насторожиться ещё тогда, когда наставница Ли упомянула «странный привкус вина». Но она не смогла… В очередной раз подвела свою наставницу и даже посмела покуситься на запретное, ею недостойное — тело женщины, которая, из-за её, Бориной, ошибки, проявила к ней незаслуженное доверие и позволила удовлетворить навязанное её воле желание. И Бора, к своему величайшему стыду, своими же руками прикоснулась к тому, что никогда не должно было принадлежать ей. Она не имела права. Ни при каких обстоятельствах.       Движение со стороны наставницы прервало её невеселые мысли, однако Бора не решалась повернуть голову. Она чувствовала чужой взгляд на себе, который словно изнутри испепелял её кожу, но упорно делала вид, что не замечает этого. Тогда наставница приподнялась на локте, её холодные тонкие пальцы бережно коснулись подбородка и заставили Бору посмотреть на неё. Глаза — прежние, глубокие, холодные, почти непроницаемые, однако ни ненависти, ни злобы в них не притаилось.       — Я думала, мы договорились, Бора, — с лёгким укором прошептала она. — Разве мы не поняли друг друга?       — Я не… — Бора порывисто вздохнула — слова словно застревали в горле, а холодные касания посланницы Ли будто обжигали её чувствительную кожу. — Извините… Я на миг позволила сомнительным мыслям взять над собой верх.       Шиён улыбнулась — всё тем же лёгким движением уголка губ — и отвела взгляд. Бора подметила лёгкий румянец на её щеках и припухшие, чуть искусанные губы.       — Как вы себя чувствуете? — осторожно спросила Бора, стараясь избавиться от гнетущего чувства стыда и неловкости. — Действие яда закончилось?       — Пока нет, — после недолгой паузы ответила Шиён. Её пальцы, до этого задумчиво скользившие по чужому подбородку, дрогнули. Она медленно убрала руку и чуть отстранилась. — Его действие ослабло, но я чувствую, что всё ещё…       Она замолчала, но Бора и так всё прекрасно поняла. Посланница Ким хотела спросить что-то еще, но чем-то озабоченный, крайне задумчивый взгляд Ли Шиён заставил её прикусить язык и терпеливо подождать. Картина была до боли знакомая: лёгкая отрешённость, погружение в собственные мысли и наверняка анализ всего произошедшего. Бора и раньше нередко замечала, как наставница вот так замирала над кипой пергаментов и книг — взгляд стеклянный, непроницаемый, словно невидящий ничего, кроме собственных мыслей. В такие минуты было важно стать ниже травы и тише воды — чтобы не нарваться на строгий, полный укора взгляд в один миг потемневших глаз.       И сейчас — не исключение. Бора ждала, когда кара разгневанной старшей посланницы настигнет её, обвинит во всех совершённых грехах и немедля заставит за них расплачиваться. Выгнать с позором — малое наказание. Она боялась не этого. Она получит сполна, когда Ли Шиён озвучит уже порядком измучившие Бору мысли и подтвердит совершённое над ней преступление — использование в момент уязвлённости, бесконтрольности собственных действий и желаний. Разочарование и ненависть во взгляде старшей посланницы — единственное, чего Бора опасается больше всего.       Но Бора и подумать не могла, что именно сейчас Ли Шиён думала не о стыде или морали. Не о чести или репутации. В её голове поочерёдно переплетались нити, начиная с момента их прибытия в Аль-Махар и заканчивая случайным сексом со своей подопечной. Первым, кого они встретили по приезде, был визирь — и это первый звоночек к возможным проблемам. Шейх знал заранее, кто именно прибудет в составе делегации, и его отсутствие при банальном приветствии далёких гостей уже показало его истинное отношение не столь к женщинам, сколько к их государству — к Ханйо. Но это могло вполне легко и обоснованно объясниться — и в других странах их нередко встречал флаг, обрамлённый зелёной каймой, и причины, как правило, были: начиная от неотложных дел шейхства или султаната до скоропостижной болезни или, что уже реже, смерти правителя. Здесь же причинно-следственная связь напрочь отсутствовала, и шейхом было выражено очевидное неуважение и непочтительность по отношению к высокопоставленным членам делегации.       Далее — платье. Подходящее для девушки, служащей в гареме или в доме лёгкого поведения, но явно не предназначенное для посланниц из другой страны. Сейчас, припоминая во всех деталях то платье, Шиён чётко осознала — оно было первой ловушкой, знаком, что их уже видят наложницами. Это должно было положить «идеальное» и «гармоничное» начало для игр, учинённых шейхом. И его выражение лица, пропитанное разочарованием от игры не по его правилам, сомнений в этом не оставляло.       И последний «штрих» — отравление. Вино, несомненно, стало второй ловушкой. Насильное навязывание похоти и сексуального влечения, побуждение пойти наперекор своим истинным желаниям и по итогу возлечь с шейхом в одну постель — без активного сопротивления. Шиён прекрасно помнила те ощущения, иной раз до сих пор вызывающие рой мурашек от одного только воспоминания. Жар, пульсация, невозможность контролировать своё тело. Даже сейчас, пребывая в своём уме, она бы не дала себе прошлой отчёта, смогла бы она или же нет воспротивиться шейху и его омерзительному плану. Уж слишком сильно было желание ощутить внутри себя хоть что-то, и последние попытки отвлечь свой разум и тело от этого побуждения привели её к своей подопечной — младшей посланнице Ким Боре. Она знала, что если отвлечься не получится, ей придётся вернуться в покои и заняться собой самостоятельно — самоублажение ей не в новинку, и с этой задачей она надеялась справиться. Однако даже в мыслях её собственные руки казались чужими. Она представляла его прикосновения — и это делало спазмы невыносимее, отвратительнее.       И тогда прозвучало это отчаянное «Шиён!»… Глаза, полные беспокойства и искреннего желания помочь. Неважно с чем, неважно как. Она была готова на всё, почти как Шиён — вот только по собственному выбору, по собственному желанию. Бора была чистой зоной, её руки не вызывали тошноты. И тогда-то Шиён осознала — решение есть. Если уж терять контроль — то только с ней. И тогда «игра» будет сыграна по их собственным правилам.       Бора едва заметно дёрнулась, когда Шиён, оправив полы халата, приподнялась и прислонилась спиной к тёплой спинке ложа. Посланница Ким тут же села напротив, поджав под себя ноги, и уставилась на старшую выжидающе. Шиён, поймав её взволнованный взгляд, вздохнула:       — Не стоит, Бора. Твои глаза так и молят о милосердии и всепрощении, — слегка усмехнулась она, — но здесь я должна извиняться.       — Вы были не в себе, наставница Ли, — покачала головой Бора, внутренне радуясь благосклонности со стороны старшей посланницы. — И я лишь жалею, что не сумела не только предотвратить это отравление, но и помочь вам с ним справиться более… правильно. С моральной точки зрения, — дополнила она, уловив иронию во взгляде Ли Шиён.       — Игра началась в тот момент, когда я сделала глоток того вина, и именно это стало отправной точкой к неизбежному. Ничего изменить было нельзя, — добавив твёрдости голосу, качнула головой Шиён, не давая Боре возразить. — И пожалуйста, не нужно ничего надумывать, ты сделала всё правильно.       Бора кивнула, однако Шиён видела, что слова её до конца не убедили. Бора сминала нервно пальцы и старательно отводила взгляд — лишь бы не пересекаться со взглядом наставницы. Шиён нахмурилась — так оставлять последствия их совместных действий точно нельзя. Как и преподносить для шейха победу на блюдечке. Иного выбора Шиён не видела — снова — но, по крайней мере, к результату её нелёгкой думы привёл её собственный разум, а не действие некоего вещества.       И разлад в их с Борой взаимоотношениях — пока единственное, чего она искренне опасалась. Она понимала, что секс между ней и её подопечной — пусть при таких обстоятельствах — бесследно не пройдёт и даже, что вполне вероятно, будет иметь последствия в виде ненужной их работе влюблённости. И потому именно сейчас, когда всё, что могло произойти, уже произошло, а действие яда закончилось — необходимо предпринять кое-какие меры и объявить Боре дальнейшую стратегию. Лишь она, возможно, избавит их как высокопоставленных посланниц от вышеупомянутых проблем и, что немало важно, либо поможет Боре справиться с последствиями их действий, либо же усугубит и без того щепетильное положение.       Но выбирать не приходится. И выбор теперь лишь за Борой.       — Скажи, Бора, — осторожно начала Шиён, — что ты почувствовала, когда получила в подарок от шейха то платье?       Бора недоумённо подняла свой взгляд, но, слегка нахмурившись и припоминая тот кусок ткани, честно ответила:       — Гнев. Шейх нанёс нам оскорбление, наставница Ли, и будто прировнял нас к наложницам.       — И что думаешь об этом?       — Когда он узнал, что главными послами к нему явятся женщины, — задумчиво продолжила Бора, пока не до конца понимая, к чему клонит Шиён, — у него созрел план. Он пожелал облачить наивных чужестранок в откровенные одежды и, напоив вином, склонить их к сексу. И попробуй после докажи, что легла в его постель не по собственному желанию.       Шиён кивнула.       — Именно. Он хотел унизить нас дважды. Сначала — через платья, превратив в объект вожделения. Затем — через яд, лишив воли, — с каждой обронённой фразой голос Шиён становился жестче, холоднее. — И знаешь, что самое омерзительное? В его сценарии мы должны были благодарить его за «помощь» в эту ночь. За то, что он «удовлетворил» наше «истинное желание», разбуженное его ядом.       В глазах Боры мелькает осознание и отвращение. Ей была невыносима мысль, что было бы с Шиён, если бы она не решилась постучать в Борину дверь.       — И всё же он добился своего, — продолжила посланница Ли, — пусть не совсем так, как он хотел. Мы сами переступили грань. Испытали стыд, почувствовали себя использованными и… виноватыми, — она делает паузу, всего на секунду в её взгляде проступает сожаление. — И завтра утром он будет ждать лишь одного: разбитых, униженных и неспособных смотреть ему в глаза посланниц. Он будет считать это своей маленькой победой.       — Вы ведь что-то задумали, наставница Ли, — догадалась Бора. — Неужели вы знаете, как не дать шейху выйти победителем из своей собственной игры?       Шиён неожиданно ухмыляется.       — Нам не изменить то, что уже произошло. А вот переписать финал… Лишить его удовольствия видеть нас сломленными…       — И как же? Притвориться, что ничего не было? Он ведь сразу догадается, что и к чему, когда не обнаружит вас в своих покоях. Если не уже…       Шиён замотала головой.       — Нет. Притворство — это тоже поражение. Мы должны показать ему, что полностью контролируем ситуацию, начиная с момента отравления. И то, что он задумал как унижение, мы превратили в… в свой выбор, Бора. И эта ночь теперь принадлежит нам, а не ему.       До сознания Боры начинало медленно, но верно доходить, что именно пыталась до неё донести наставница Ли. Взгляд её, казалось, сочился холодной яростью и непоколебимой решимостью, однако порозовевшие щёки и слегка дрожащие пальцы выдавали её волнение. Бора же, к своему недовольству, тут же вспыхнула от одной только мысли, что именно ждёт их по завершению этого чисто «формального» разговора.       — Действие вещества закончилось, — постаралась произнести как можно ровнее Шиён, однако посланница Ким слышала в нём лёгкий надлом, — и я могу с полной уверенностью заявить, что отвечаю за каждый отклик своего тела. За каждое своё действие и особенно — желание. Иными словами — у тебя есть моё согласие, Бора.       — Согласие… на секс с вами? — коротко усмехнулась Бора, внешне сохраняя спокойствие, однако внутри неё бушевала буря. — Вы правда думаете, что это — наш единственный выход?       — А тебе приятна мысль, что ты трахала свою наставницу, пока та была под действием вещества?       Бора мысленно поперхнулась и замотала головой.       — Вот и я того же мнения. Потому мы можем сделать шаг не под действием яда, не по принуждению, Бора. Без каких-либо обещаний, обязательств и последствий. Даже если это будет только одна ночь — она будет осознанная, выверенная и самое главное — под нашим контролем. Лишь после этого мы останемся теми, кем были. И не оставим шейху даже малейшего повода для издевательств.       Бора несколько секунд молчала, глядя в задумчивости перед собой. Мысли сталкивались, путались, тонули в гуле собственного пульса. Она пыталась ухватиться хоть за одну, чтобы вернуть себе привычную твёрдость, но получалось это с большим трудом. То, что предлагала ей наставница, казалось вполне разумным и даже обоснованным, но принять это казалось куда сложнее, чем просто согласиться. Ясно, что Ли Шиён мыслит куда более рационально, нежели она, и даже здесь, в этой возможной связи, видит лишь политику и выгодную сделку. Сделку, которая поставит на место самого шейха и всех его в прихвостней, которые имели ко всему самое прямое отношение. Бора вдруг невесело усмехнулась про себя — это ведь её работа, думать и анализировать, но что-то мешает ей мыслить хладнокровно. Так было всегда, когда дело касалось её своенравной наставницы, но решение было нужно принять. План Ли Шиён действительно выглядел как единственный способ вернуть себе контроль над ситуацией. Она не собиралась быть жертвой. Она намеревалась превратить их вынужденную близость в свою ставку — холодную, просчитанную, где инициатива и контроль будут принадлежать только им. И чем больше она думала, тем яснее понимала: единственный способ вырвать яд из этой ситуации — это принять его дозу добровольно. На своих условиях. Взять под контроль сам момент, а значит — и его последствия.       Стыд и неуверенность в её глазах постепенно сменяются чётким осознанием, затем — тлеющей искрой того же вызова, что и у её наставницы. Она твёрдо встречает её взгляд и наконец задаёт последний интересующий её вопрос, который поставит окончательную точку в её сомнении:       — Наставница Ли, вы уверены, что это… — она делает жест, указывая на пространство между ними, — не просто еще одна ошибка?       Шиён смотрит ей прямо в глаза и без тени сомнения отвечает:       — Ошибка была под действием яда, когда у нас не было выбора. Сейчас же он есть. А завтра утром, когда шейх будет ожидать нас за столом переговоров, ему лично придётся столкнуться с последствиями его действий — Ханйо заставит ответить за каждое унижение.       Бора вдруг улыбнулась — холодная ярость во взгляде Ли Шиён не смогла перекрыть её волнение и даже смущение, которые мелькнули на мгновенье в её тёмных глазах.       — Наставница Ли…       — Шиён, — в ту же секунду услышала Бора. — Сейчас, когда мы одни, будет к месту называть меня просто «Шиён». Так будет правильнее…       Бора на миг замерла и чуть склонила голову, будто примеряя это новое, непривычно близкое обращение.       — Шиён… — произнесла она тихо. В уголках её губ мелькнула лёгкая тень улыбки. — Не отрицаю возможность, что я буду злоупотреблять этой вольностью.       Шиён выгнула бровь, но лишь снисходительно улыбнулась.       На минуту повисло молчание. Шиён смотрела на Бору, которая, казалось, вновь уплыла в свои мысли далеко и надолго. Однако её взгляд вскоре вернулся к Шиён — цепкий и будто бы излишне изучающий. Шиён терпеливо принимала на себе взгляд медовых глаз, чувствуя, как щёки предательски пунцовеют.       — Не примите это за неуважение, наставница… Шиён, но мне просто необходимо убедиться, что ты действительно в здравом уме.       С этими словами Бора быстро поднялась на ноги и опустилась на колени перед старшей посланницей, внимательно заглядывая в её почти чёрные глаза.       — Позволишь? — тихо спросила она. Получив лёгкий кивок, осторожно коснулась лица Шиён обеими ладонями и повернула в сторону, к мягкому свету лампы. Несколько долгих секунд Бора разглядывала зрачки. К её облегчению, расширенными они не были и на свет реагировали вполне естественно — значит, действие неизвестного им яда с большой вероятностью уже закончилось. Дыхание Шиён немного участилось, и Бора вдруг невольно принюхалась — она почуяла мятный аромат с едва уловимой горькой ноткой. Удивительно, но ранее она его не замечала.       — Ну что? — едва слышно прошептала Шиён, и Бора с лёгким удивлением отметила, что посланница Ли всё это время за ней внимательно наблюдала.       — Судя по горьковато-мятному запаху, незадолго до появления здесь ты приняла противоядие, — в тон посланницы Ли ответила Бора. — И оно сработало. Твои зрачки в норме.       — Я в здравом уме?       Бора подавила желание закатить глаза — уж очень язвительным был взгляд Ли Шиён — и отстранила руки, но старшая посланница тут же перехватила их, не позволив отдалиться. Ким с лёгким подозрением прищурилась, но дыхание перехватило уже в следующую секунду, когда Шиён, не сводя с неё взгляда, мягко коснулась губами её ладони.       — Пути назад не будет, Шиён.       — Я знаю.       — Ты боишься?       — А ты?       Бора покачала головой.       — Тогда нет смысла тянуть с этим.       Они замолчали, неотрывно глядя друг другу в глаза. Где-то внутри Боры медленно разгорался огонь: сначала робкий, похожий на волнение, но с каждой секундой становившийся всё отчётливей. А сердце, на миг замерев, вновь набирало свой бег. Она медленно провела языком по пересохшим губам, и внимательный взгляд Ли Шиён, не оставивший её действие незамеченным, произвёл на неё неизгладимое впечатление. Шиён будто разрывалась между тем, чтобы наклониться и поцеловать её, или же остаться на расстоянии, ожидая, когда Бора сама приблизится.       Её пальцы, всё ещё сжатые в ладони Шиён, мелко задрожали. Ли бросила короткий взгляд на их сплетённые руки — и внезапно провела большим пальцем по запястью Боры, там, где пульс выдавал ее нарастающую дрожь. Шиён медленно разжала пальцы — не отпуская, а словно давая Боре пространство для выбора. Её взгляд был как никогда ясен, однако чёрные, как ночь Аль-Махара, зрачки расширились, но теперь не от яда, а от чего-то куда более интригующего. В уголках же её искусанных губ танцевала тень улыбки — той самой, что появлялась лишь перед рискованными ходами в переговорах, той самой, что могла разглядеть лишь Бора. Ким на миг усомнилась в реальности происходящего — неужели она и вправду согласилась возлечь со своей наставницей? По своему выбору, по своему желанию — по собственным правилам в чужой игре, где обе девушки перестают быть жертвами обстоятельств и решают провести эту ночь на своих условиях. Просто и расчетливо — чего ещё она ожидала от Ли Шиён?       Бора поймала себя на том, что не ищет лазейки, чтобы отступить. Наоборот — ей хотелось проверить, как далеко она готова зайти, если правила пишет не кто-то сверху, а они вдвоём. И, может быть, в этой короткой ночи, отмеренной временем до рассвета, заключить свой маленький, тайный мир, в котором они обе свободны от всего, кроме собственных решений.       Ровное дыхание Шиён сбилось, когда Бора провела рукой по её шее, ощущая под пальцами учащённый пульс. Однако Ли Шиён столь малым не сломить — она наклонилась, медленно, как затаившаяся кошка, и губы её коснулись шеи Боры ровно там, где пульс выбивал немой призыв. Не поцелуй, а провокация: горячее дыхание, скользящее вверх, к линии челюсти, к мочке уха, которая внезапно показалась Боре слишком оголённой, слишком уязвимой. Она втянула ртом воздух, на миг поймав дезориентацию, впервые почувствовала, как нечто тёплое, тягучее и максимально приятное растекается внизу живота и мягко, словно исследуя новую территорию, тянется вниз, оставляя за собой целый спектр новых ощущений.       Возбуждение.       Окно распахнулось от порыва ветра, и занавес взметнулся, как боевое знамя. В просвете — далёкие огни Аль-Махара, расплывающиеся в янтарном мёде — в глазах взволнованной Боры. Она впилась пальцами в мягкий ковёр, и Шиён одним движением притянула её за талию — глаза в глаза, и быстрый взгляд старшей на великолепное ложе. Борин кивок — и девушки синхронно поднимаются, обходят ложе с двух сторон и, не сводя друг с друга глаз, медленно подступают к центру постели. Скинув к краю покрывало из муслина, девушки оказываются на тонком хлопке молочно-белого постельного белья. Подушки из нежного льна, от которых веяло лёгкой прохладой, были идеально взбиты и словно заранее подготовлены — такое количество явно было рассчитано не на одного гостя. Это наводило на мысль, что служанкам был известен план подлого шейха и его визиря, и покои — и Боры, и Шиён — должны были послужить местом для свершения их омерзительных желаний.       Однако надолго уйти в свои мысли Боре не позволили — Шиён приблизилась вплотную и, едва касаясь губами мочки Бориного уха, едва слышимо заговорила:       — Я знаю, о чём ты думаешь. Поверь, я тоже зла. Но сейчас и до самого утра мы не должны и близко подпускать к себе мысли о гнусном шейхе — ни эта ночь, ни последующие не будут принадлежать ему. Ни мысленно, ни физически.       Она отстранилась ровно на то расстояние, чтобы Бора увидела её глаза — полные знакомой сосредоточенности. Шиён молчала — не убеждала, не торопила, смотрела внимательно и терпеливо. Она словно давала Боре время ещё раз обдумать их замысловатое решение и, возможно, изменить свой выбор.       Бора сглотнула. В груди всё будто сжалось — от тревоги, от волнения, от непривычной важности момента. Она чувствовала, как внутри растёт то самое напряжение — сладкое, томительное и пугающе желанное.       — Тогда пусть эта ночь… будет нашей, — наконец прошептала она, твёрдо встречая взгляд своей наставницы. — Только нашей.       И Шиён, ничего не отвечая, медленно склонилась вперёд, коснувшись её губ. Касание было едва заметным — не требовательным, а осторожным, как первый шаг в тёмной воде. Она не спешила углублять поцелуй, словно проверяя: не отшатнётся ли Бора, не передумает ли. Но та, преодолев миг нерешительности, наклонилась навстречу, и тогда Шиён ответила — уже увереннее, но всё ещё сдержанно.       Бора на миг забыла, как дышать. Мир вокруг сжался до этой точки — до мягкой теплоты чужих губ, до тихого стука собственного сердца. Пальцы Шиён скользнули вдоль Бориной шеи, коснулись линии челюсти, задержались на подбородке — не лаская, а изучая, будто заново открывая границы дозволенного. Поцелуй углубился, стал медленнее и мягче — они обе учились друг другу по новой, без давления, без принуждения, без остатка яда в крови. Бора вздрогнула, когда чужие ногти слегка впились в кожу, но не отстранилась. Вместо этого её руки нашли пояс Шиён, сжали складки ткани — сначала неуверенно, потом крепче.       Шиён оторвалась на мгновение, её дыхание было частым и сбивчивым. Она открыла рот, словно намереваясь вновь убедиться в готовности Боры, но та притянула её ближе, повторив поцелуй — уже без робости, а с той самой решимостью, что когда-то заставила её удовлетворить Шиён в эту роковую ночь. И она позволила себе провести ладонью по тонкому шёлку, чувствуя каждый изгиб чужого тела, и даже осмелилась на рискованный шаг — потянула за края туго повязанного вокруг талии пояса.       Но Ли бразды правления так просто отдавать не собиралась — она сжала в кулаке ткань Бориной рубашки, разорвала поцелуй и, прежде чем Бора успела развязать пояс, мягко, но настойчиво толкнула в сторону подушек, после властно подминая под себя. Ткань её халата услужливо приоткрыла полы, демонстрируя в миг покрасневшей Боре аккуратные, небольшие груди. Она быстро отвела глаза, но полуухмылка Ли Шиён, очевидно, заставшая свою подопечную за неприличным подглядыванием, удивительно странно на неё подействовала — ей вдруг непреодолимо сильно захотелось одним движением избавить старшую от лишней одежды и коснуться ранее запретного плода. Свой порыв она удержала, и — она уверена — Шиён её нерешительность если не разочаровала, то точно расстроила. Но она с понятливой улыбкой приблизилась, коснулась губами её щеки и в самое ухо прошептала:       — Согласие, Бора. Оно у тебя есть, ты помнишь? Как и твоё — у меня.       С этими словами она без предупреждения проскользнула внутрь, под Борину рубашку, и провела кончиками пальцев по рёбрам. «Гусиная кожа» и закушенная нижняя губа стали мгновенным ответом на эту откровенную провокацию со стороны старшей посланницы. Но не успела Бора сделать и вдоха, как Шиён, явно наслаждаясь её реакцией, повела пальцами вверх и сжала в ладони левую грудь — ногти впились ровно настолько, чтобы вызвать короткий, обжигающий спазм где-то внизу живота.       — Ты… — Бора захлебнулась собственным дыханием.       Шиён не дала договорить. Она запрокинула назад её голову, прижала губы к её шее — совсем не поцелуй, а укус — дерзкий, обдуманный и точный. Она будто ставила метку на Борином теле, которая завтра будет алеть под воротником, откровенно заявляя — эту ночь они провели вместе, по своему собственному желанию. Руки Боры непроизвольно впились в ткань халата и потянули на себя, вынуждая Шиён прижаться ближе, теснее, и Ким вновь почувствовала затвердевшие соски своей наставницы. Мысль о том, что эта реакция, возбуждение, частое и спёртое дыхание были вызваны совсем не ядом, а их конкретными обоюдными действиями, будто стёрла последнюю сдерживающую их невидимую стену, и Бора в один миг почувствовала прилив смелости и решимости.       Она резко села, придерживая наставницу за талию. Шёлк халата скользил под её пальцами, пока пояс, наконец, не развязался с тихим шелестом. Лёгкая ткань сползла с плеч Шиён, обнажив бледную, словно мрамор, кожу — удивительно чистую, без малейшего изъяна. Пальцы Боры дрожали, но не отступали, скользя вдоль обнаженных предплечий наставницы, ощущая под кожей напряженные мышцы. Шиён откинула голову назад, когда пальцы Боры коснулись особенно чувствительного места у основания шеи. Следуя мимолётному наваждению, Бора аккуратно обхватила серебряную канзаши и выудила её из волос. Обычно безупречно собранные волосы рассыпались по плечам черным водопадом, несколько прядей прилипли ко лбу. В этом моменте она выглядела уязвимой — не старшей посланницей, не руководителем политической миссии, а просто женщиной — и это зрелище заставило Борино сердце бешено колотиться. Она прижала ладонь к груди Шиён, ощущая под пальцами бешеный ритм сердца — ровно такой же, как у нее самой.       Лунный свет, пробивавшийся сквозь распахнутые резные ставни окон, рисовал на стене их переплетенные силуэты — две тени, слившиеся воедино. Где-то вдалеке завывал ночной ветер, но в покоях стояла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и редким шепотом шелка. Пальцы Боры прочертили линию, скользнули ноготками по нежной коже и мягко, едва надавливая сжали правую грудь. Посланница Ли закусила губу и прикрыла глаза, позволяя младшей вести эту игру. Она задышала чаще, когда руки Боры уже без стеснения сминали её чувствительные груди и пропускали через пальцы затвердевшие соски, и поперхнулась воздухом, когда младшая неожиданно наклонилась и коснулась губами правого соска — сначала осторожно, словно ожидая сопротивления, затем более развязно и дерзко, немного прикусывая и после зализывая. Левая грудь не оставалась без внимания — Бора продолжала её сжимать, а после переключилась и на неё, повторяя все действия и с ней. Шиён поджимала губы, до боли кусала щеку изнутри, но первый стон всё же вырвался — она сминала руками простынь, выгибаясь и подставляя чувственные точки ближе к ласкам, и в один момент её терпение лопнуло.       Шиён обхватила шею младшей, с силой сжала волосы на затылке и отстранила её, чтобы после без предупреждения впиться в желанные губы, секунду назад терзавшие её чувствительную грудь. Контраст был обескураживающим: жесткость захвата и мягкость, с которой её тело подавалось навстречу. Бора ответила с не меньшим жаром, окончательно избавила Шиён от мешающего халата и навалилась сверху, продолжая ласкать кончиками пальцев тело своей наставницы. Ли, словно пребывая под новой дозой мощнейшего яда, с трудом стянула с Боры её льняную рубашку и сдержала новый стон, когда младшая прижалась к ней тесно, бесстыдно прижимаясь своей грудью к её. Это действие, казалось, окончально вскружило ей голову, но уже в следующую секунду Шиён стиснула зубы и с силой сжала Борины бёдра — младшая укусила её где-то в области шеи, ставя и свою метку на теле своей наставницы. Их поцелуи не были ласковыми, а укусы не были порывом страсти — они как печать на договоре. Их тела сплелись не для наслаждения, а для битвы, где каждый стон — выстрел в сторону шейха, каждый след зубов — клеймо его поражения. Они смешали их боль с наслаждением в один неразделимый сплав — и это была их собственная маленькая победа.       Тень от канделябра на стене раздробилась на две сцепившиеся фигуры — уже не наставница и ученица, не просто посланницы Севера, а просто две женщины, отбросившие даже намёк на правила. Шиён вцепилась в подушку сзади, когда Бора уверенно и без стеснений отвела ноги в стороны и проскользнула внутрь. Почти всё, как в их первый раз, но теперь — глаза в глаза, с искренним желанием доставить удовольствие и позже получить его самой. Ли подавалась вперёд, качала бёдрами в такт их движениям и ни на миг не отводила свой взгляд — глаза младшей, выдающие её возбуждение и неприкрытое удовольствие от процесса, удивительно странно на неё подействовали. Шиён неумолимо сильно захотелось трахнуть свою подопечную и сделать так, чтобы эта ночь оставалась в её сознании на долгие и долгие годы. И причина их связи становится не такой уж и важной — Шиён желала ею обладать, слышать её ответные стоны и заставить почувствовать себя с ней самой желанной, самой необходимой. И Шиён всё равно, с кем ранее уже спала её подопечная — хотя эта мысль предательски кольнула где-то в груди — она должна отплатить ей за эти эмоции, чувства и за своё спасение от, казалось бы, неминуемого позора.       Бора следила за эмоциями на лице своей наставницы и, словно прочитав её мысли, прижалась к её правому бедру. Потёрлась пахом, всё ещё стеснённым тканью брюк, и вдруг вытащила пальцы. Но не успела Шиён возмутиться, как Бора резво пересела на место меж её ног и едва коснулась пальцем порядком набухшего клитора. Что это такое — Бора знала отлично и принялась ласкать его лёгкими, поверхностными движениями. Она не смогла сдержать самодовольной улыбки, когда старшая посланница прикрыла от наслаждения глаза. Повинуясь одной мысли, Бора подключила и вторую руку — вновь проникла внутрь и продолжила ласки, наблюдая, как Ли Шиён вздрагивает и качает бёдрами, когда ей удаётся надавить на нужную точку. Младшая посланница, закусив нижнюю губу, принялась откровенно разглядывать прекрасное тело наставницы, чувствуя, как внизу живота всё сильнее разгорается пламя неподвластного ей желания. Ей хотелось ощущать на себе её прикосновения, поцелуи и даже новые укусы — доказательство того, что всё происходящее не сон, не иллюзия, не немой крик её влюблённого сердца.       Что влюблена в эту женщину, Бора осознала не сразу. Быстро колотящееся сердце, потные ладошки, банальные «бабочки в животе» и несвойственная ей робость — и это не последствия их запретной связи, а наличие долгих месяцев работы вместе. Восхищение, благоговение и неизгладимое уважение — именно это, как считала Бора, являлось причиной её неравнодушия, её желания находиться с ней рядом.       Однако сейчас, глядя на то, как Шиён под ней извивается, сминает простыни и подаётся навстречу каждому движению, Бора убеждается в одном — она готова отдать все, лишь бы сохранить это хрупкое доверие. Эту связь, которая неожиданно возникла между ними, связала неразрывными путами. И ей невыносимо сильно хотелось иметь возможность и дальше дарить наслаждение своей наставнице, целовать её искусанные губы и собственнически к себе прижимать, никому не позволяя её даже касаться. Показать, что она, Ким Бора, может быть не только разменной фигурой в чужой игре, но и той, кто будет любить, оберегать и поддерживать — чего бы ей это ни стоило.       Шиён вдруг вздрагивает, начинает дышать часто-часто, словно задыхаясь, и выгибается назад. Бора встрепенулась, легла рядом и ускорила темп, прижимаясь губами к вспотевшей шее. Ли громко стонет, обнимает её за плечи, чувствуя сладостную судорогу во всём теле. Целует Бору в висок, расслабляется, но уже в следующую секунду переворачивается и, теперь возвышаясь над младшей, криво ухмыляется. В её глазах — гром и молнии, искры от тлеющих в глубине угольков. Дорожки от капелек пота тянутся вниз — по щеке, на тонкую шею, ложбинку меж грудей. Бора протягивает руку, её пальцы осторожно расправляют сбившиеся пряди чёрных волос, касание получается неожиданно нежным. Шиён замирает, её обычно пронзительный взгляд смягчается, отражая что-то неуловимое — возможно, удивление от этой неподдельной заботы. Бора почувствовала, как что-то щемяще сжалось у неё в груди. Она хотела сказать, что больше не позволит никому использовать их как пешек. Что отныне будет стоять между шейхом и Шиён как живой щит. Что готова стать не просто подчинённой, но… Но слова фантомно застревали в горле. Вместо них её ладонь нашла руку Шиён — и сжала с такой силой, будто пыталась передать через это прикосновение все невысказанные обещания. Наставница ответила тем же — её пальцы сплелись с Бориными в немом договоре, крепче любых клятв.       Поняла ли Шиён её правильно — Бора не знала. Но та вдруг склонилась и мягко коснулась её губ — последовал медленный, терпкий, с горьковато-мятным привкусом поцелуй. Бора тлела под её нежностью, под её невесомыми касаниями, и закрыла глаза, позволяя тишине заполнить всё внутри. Не той тишине, что бывает после бури. А как в сердце песчаной дюны, когда ветер замирает, и мир затаивает дыхание. И время, и мир будто останавливаются, перестают существовать для них двоих. Ни шёлковые занавеси, ни прохладные подушки, ни сладкий ветер с пустыни за распахнутым окном.       Шиён прижимает ладонь к её груди, точно фиксируя тот момент, когда Борино сердце перестаёт биться в бешеном ритме и начинает стучать в унисон с её собственным. Она прижималась осторожно, словно боясь разрушить хрупкое равновесие, но вместе с этим в её движениях звучала настойчивость. Поцелуй стал глубже, смелее, и Бора, не успев осознать, поддалась этому ритму, позволив дрожи в груди перерасти в жаркое, щемящее ощущение. Между ними не оставалось воздуха — только дыхание, смешанное и прерывистое, и тепло, от которого слабели руки.       И препятствия в виде ненужной одежды более не было — всё исчезло, будто растворилось в темноте ночи. Их кожа соприкоснулась — тёплая, живая, дрожащая — и это прикосновение оказалось сильнее любых слов. Губы Шиён скользнули по ее ключице, оставляя за собой след, похожий на росу на паутине — хрупкий и совершенный. Бора вскинула руку, пальцы впились в резное изголовье, суставы побелели от напряжения. В этот момент она поняла, что значит «раствориться» — границы тела стали прозрачными, как шелковая занавеска на утреннем ветру.       И комната вдруг наполнилась звуками, которые ранее оставались незамеченными: треск фитиля в лампе, частое, сбивчивое дыхание, мокрые поцелуи и даже собственное сердце, бьющееся где-то в горле. Шиён двинулась ниже, и Бора вдруг осознала всю нелепость ситуации — вот она, посланница Ким, которая могла часами вести переговоры с султанами и шейхами, сейчас не в состоянии собрать мысли в связное предложение. Язык тела стал единственно возможным способом коммуникации — дрожь в коленях, судорожные вздохи, непроизвольные движения бедер.       На мгновение ей показалось, что она парит над кроватью, наблюдая со стороны за двумя переплетенными фигурами. Одна — гибкая и стремительная, как пустынная лиса. Другая — сбившая дыхание, покорная, но не сломленная. И где-то между ними — та невидимая нить, что превращала механические движения в нечто большее.       Пальцы Шиён скользнули по ее бедру, оставляя за собой следы, похожие на письмена их языка. Бора попыталась расшифровать эти послания, но разум отказывался работать. Единственное, что оставалось — чувствовать. Закрывать глаза, искусывать губы в кровь и, когда пальцы Шиён достигнут цели, выпускать судорожные стоны. Поначалу робко, стараясь приглушить столь откровенные эмоции, но с каждой секундой всё более открыто, более развязно. Комната вращалась, но Бора перестала бороться с головокружением. Она отпустила контроль, позволив накрывающей волне унести себя в неизвестность. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что так должны чувствовать себя корабли, разбивающиеся о скалы — страшно, необратимо, прекрасно.       Мерцающий свет масляной лампы рисовал золотые блики на влажной коже, переливался в такт их движениям, вздохам и стонам. Ли Шиён знала, что делает. Знала, где и как надавить. Как получить Бору всю без остатка. И Бора отдалась: оставила на спине старшей бесчисленное количество неглубоких царапин, а также множество укусов и засосов, рассыпающихся на линии груди, ключиц и шеи. Шиён позволяла. Получала от этого неописуемое наслаждение. Знала, что заходят далеко. Знала, что придётся столкнуться с последствиями. Но также знала, что ни на миг не пожалеет о своём выборе. Это — их ночь, и они вправе сами решать, как и с кем её провести.       А за окном первые лучи солнца начали золотить башни Аль-Махара, окрашивать стены в бледно-розовые тона. Утро вступало в свои права тихо, словно не желало тревожить сонных жителей дворца. В покоях царила мягкая полутьма, и лишь тонкая полоска света пробивалась сквозь резные ставни, скользила по полу, затрагивала край ложа. Две посланницы лежали неподвижно, их нагие тела небрежно накрывало мягкое одеяло. Свет медленно скользил по комнате, выхватывая детали: скомканные простыни, еще хранящие тепло их тел, разбросанную одежду — шелковый халат и льняные штаны с рубашкой, и серебряную канзаши, сиротливо лежащую на краю их ложа.       Город просыпался. Вдалеке слышались крики торговцев, со двора доносился скрежет ведер у колодца, и где-то рядом пел петух. Но утро в этих покоях будто бы ещё не наступило — здесь оставался только полумрак, где не слышно было ни шагов слуг, ни крика торговцев, ни шума колодезных цепей. Две посланницы спали крепко, и ни одна из них не спешила вступать в этот день. Эхо прошедшей ночи мягко обволакивало их своей теплотой, словно оберегая их от столкновения с суровой реальностью. Реальностью, где им вновь придётся надеть маски безупречных дипломатов, вернуться к опасной игре и завершить её на своих условиях, поставив последнюю точку.       Но мир за стенами покоев мог подождать. Здесь оставалось только это утро, этот полумрак, этот хрупкий, едва ощутимый момент покоя и близости, который ещё некоторое время хранил их вместе.

***

      Шиён открыла глаза. Медленно, немного лениво, а после — растерянно, словно не понимая, где и с кем она находится. Пережитые события минувшей ночи возвращались к ней неспешно. Ужин, вино, отравление… Бора. Шиён, не поднимая головы, огляделась. Боры рядом не было, никаких посторонних звуков — тоже. Неужели ей всё приснилось, и она на данный момент находится в собственных покоях? Глубоко вздохнув и прогнав навязчивые мысли, посланница Ли садится в ложе и тут же замечает Бору. Девушка сидит перед низким столиком на подушке и, сосредоточенно нахмурившись, неотрывно смотрит на игру перед собой.       «Тал’ху», — задней мыслью замечает Шиён и поднимается с постели. Собственная нагота её немного смущает, и она спешно накидывает на плечи халат, завязывает пояс небрежным узлом. Бора вздрагивает и замечает её лишь тогда, когда она опускается на подушки напротив. Шиён в глаза не смотрит, словно избегая контакта, оглядывает игровую доску и старается припомнить правила игры.       — Доброе утро, наставница Ли, — первой подаёт голос Бора. Она опускает взгляд и расставляет фигурки по местам. Её пальцы едва заметно дрожат. — Мы можем сыграть. Немного взбодрить голову перед переговорами не помешает, верно?       Шиён лишь кивнула и помогла с расстановкой. Отчего-то привычное обращение Боры к ней стало чужим и словно бы неправильным. Она против воли вспомнила, как Бора всего несколько часов назад кричала её имя в ночи.       — Правила, наверное, вы помните, — продолжала Бора. Её голос звучал как натянутая струна. — Но могу рассказать ещё раз…       — Я помню, — коротко ответила Шиён и сделала первый ход.       Бора вздохнула и сделала ответный ход. Её мысли путались, пытались найти хотя бы одну лазейку, чтобы прошедшая ночь не оставалась одним лишь воспоминанием. Она проснулась почти сразу после рассвета и долго, наверное, даже слишком долго смотрела на свою наставницу. На её слегка приоткрытые губы, подрагивающие во сне ресницы, на вздымающуюся под едва уловимым дыханием грудь. Её шея, плечи, ключицы — всё было в её, Бориных, следах — от укусов до неглубоких царапин от её собственных ногтей. Бора смотрела, немного сожалела о своей несдержанности, но в то же время понимала — это к лучшему. Шиён ведь хотела, чтобы шейх узрел последствия их горячей ночи? И вот они — алеют под золотом рассветного солнца, их не скрыть и не замазать.       Чувствуя, как сердце вновь ускоряется от одних только воспоминаний, Бора осторожно, стараясь не потревожить Шиён, поднимается. Мысли необходимо было привести в порядок, и именно поэтому Бора решает сыграть в Тал’ху. Отвлечься, подумать об их текущем положении, о предстоящих переговорах и о шейхе, который наверняка подготовит для них какую-нибудь подлянку. Нужно быть готовой ко всему — и Бора своими обязанностями в подобных вопросах никогда не пренебрегает.       Натянув свои вещи, Бора опускается перед столиком с игрой и на долгий час словно пропадает. Успевает обдумать многое, когда перед ней вдруг опускается Шиён. Бора испугалась, что Шиён услышит мгновенный отклик её непокорного сердца на одно только её появление и обязательно сделает выговор. Укажет ей на её законное место и заставит забыть минувшую ночь.       Боре не терпелось узнать, как чувствует себя Шиён, о чём думает и какие мысли скрывает. Но наставница свой взгляд отводила, ни разу за эти минуты не посмотрела ей прямо в глаза. Игра проходила в тишине, и Боре с трудом, но удалось погрузиться в неё с головой. Шиён играла лучше, чем вчера, и даже пару раз ставила Бору в затруднительное положение.       Во время очередного своего хода Шиён вдруг нарушает тишину:       — У тебя есть предположения, что это был за яд?       Это был один из немногих вопросов, ответ на который Бора пыталась найти. Она качнула головой и, не поднимая взгляда, ответила:       — Совсем немного.       Бора вздохнула и уставилась на игровую доску, а мысли вновь завертелись перед взором. Картина произошедшего вырисовывалась довольно странная, и чем больше она о ней думала, тем абсурднее она ей казалась. Очевидно, было отравлено вино — его пили лишь шейх, визирь и Шиён, сама же Бора предпочла гранатовый сок. Однако не сделала из кубка ни глотка — шейх о ней попросту забыл, а визирь, хоть и бросал на неё косые, местами почти печальные взгляды, этого упущения даже не заметил. Неужели и ей предназначалась доза, и она должна была оказаться в постели визиря? Вернее, в своих покоях, на подготовленном для ночного «блаженства под дозой» ложе.       Бора стиснула зубы. Непомерная наглость, самоуверенность и откровенная безалаберность. Всё это — в одном человеке, что именует себя повелителем. Неужели он думал, что, воспользовавшись двумя неконтролирующими себя посланницами, сумеет вот так просто перевернуть страницу? Спокойно приступить к переговорам на следующий день и даже возыметь для себя какую-то выгоду? И что он предпримет, когда не получит желаемого?       И самый главный вопрос — чем же всё-таки он отравил вино? И сам не побоялся быть отравленным… Бора вдруг горько усмехнулась — уж шейх-то точно не страдал, как Шиён, и наверняка подобное воздействие на него самого было едва ощутимым — если не вовсе приятным. Всё сходилось на одном: это не был яд в привычном смысле, это было нечто более изощрённое — стимулятор, афродизиак или что ещё похуже. Как там говорила посланница Ли о вине? Терпкий вкус, с горчинкой… с вишнёвым запахом.       — Кажется, — отозвалась через некоторое время Бора, — вы упоминали вишневый запах и странное, неподходящее вину послевкусие?       Бора подняла на неё взгляд, и их глаза наконец встретились. Сердце Боры упало в пятки — холодность и бесстрастное равнодушие — последнее, чего она ожидала увидеть в её взгляде. Посланница Ли же обдумывала ее вопрос, мысленно возвращаясь ко вчерашнему вечеру, однако всплыло совсем другое воспоминание. Она зацепилась за него, уверенная, что разгадка кроется именно в нём.       — Скажи, тот старец, что вчера приходил сюда, ничего странного не говорил тебе?       — Совсем нет, — качнула Бора головой. — Мы говорили лишь об игре. А почему вы спрашиваете?       — Помнишь, он упомянул благоприятный год, а также плоды, которые созрели не к своему времени?       Бора нахмурилась, припоминая тот разговор.       — Он сказал, что некоторые плоды красивы снаружи, но ядовиты внутри.       — И они-то как раз и созрели рано, — подчеркнула Шиён.       — Думаете, — начала догадываться Бора, — он намекнул нам, что нас могут отравить каким-то плодом?       — Уверена в этом, — кивнула Шиён. — Ты, наверное, этого не слышала, но он сказал, что мне следует оставаться в твоих покоях до рассвета. Иными словами — он понял, что я была отравлена, и предостерёг от возвращения в свои покои. Знал, чем это закончится.       Бора судорожно размышляла, однако этой информации было мало для каких-то выводов.       — Вспомните, может, он сказал что-то ещё?       — Кажется, да… — припоминала Шиён, — он сказал, что шейх, охмурённый вишнёвой манией, постучится в мою дверь.       — Вишнёвой манией? — переспросила Бора. — Вишнёвый запах от вина, горький привкус… — вслух рассуждала она.       «Вишнёвый запах!» — Бора сдержала победное восклицание и мысленно вернулась к моменту, когда они в составе делегации приближались к главным воротам Аль-Махара.       «Это Песчаная вишня, — рассказала ей тогда Шиён. — Местные не едят её — несмотря на свой привлекательный вид и приятный аромат, плод этот может быть крайне опасен».       Крайне опасен… Боре прекрасно запомнился его дивный аромат, напоминающий вишню, однако посланница Ли не позволила даже коснуться плода.       — Посланница Ли! — быстро обратилась Бора, резво поднимаясь с пола, и в два шага оказалась подле своей походной сумки. Быстро извлекла из него свёрток из потемневшей бумаги и вернулась назад, уложила на ковёр и принялась разворачивать слои бумаги. Шиён с лёгким подозрением наблюдала за действиями младшей посланницы. — Вам это не понравится, я знаю, — вздохнула Бора и наконец показала старшей небольшой красный плод, напоминающий гранат. Он был надломлен, на его толстой кожуре виднелись следы засохшего вязкого сока.       — Бора, как это прикажешь понимать? — хмуро осведомилась Шиён, опасливо глядя на плод.       — Песчаная вишня! — сказала Бора так, словно эта фраза объясняла и оправдывала её поступок. Однако на лице Шиён не было и доли того понимания, которое ожидала от неё Бора. Ким вздохнула и торопливо пояснила: — Я думаю, что именно это растение послужило причиной вашего состояния, посланница Ли.       Шиён тут же пустила в него цепкий взгляд и даже вытянула руку, будто желая его коснуться, однако тут же отдёрнула.       — Вы чуете его аромат? — спросила Бора. — Он похож на тот, что вы почуяли от вина?       В глазах Шиён проскользнуло осознание, и она придвинулась к Боре, замирая напротив злополучного плода. Принюхавшись, в то же мгновение поняла — это точно такой же тонкий «вишнёвый» аромат.       — Значит, Песчаная вишня действительно может являться мощным ядом…       — Скорее, афродизиаком, — поправила Бора, кладя необычный фрукт, или же ягоду, на бумагу перед собой. — И я думала, вам известно, насколько этот плод опасен. Вы что-то упоминали об этом…       — Да, опасен, — согласно кивнула Шиён, — однако нам, как народу Ханйо, мало известно об особенностях здешней флоры. Я лишь слышала, что Песчаная вишня растёт практически на всей территории Аль-Махара, избегая мест с редкими озёрами, и является чем-то вроде дикой ягоды. Едят её, в основном, лишь дикие животные, люди же не обращают на неё внимания.       — Значит, мы ошиблись? — тут же поникла Бора. — Раз эта ягода растёт столь открыто и в большом количестве, сомневаюсь, что она способна вызвать… сексуальное возбуждение.       На последней фразе посланница Ли странно на неё посмотрела, но быстро отвела взгляд и принялась внимательно всматриваться в Песчаную вишню.       — Возможно, есть какой-то определённый и сложный способ изготовления вещества из сока Песчаной вишни, который неизвестен обычным жителям Аль-Махара.       — И вполне возможно, что местный шейх уже не единожды подсыпал кому-нибудь этот наркотик, — мрачно дополнила Бора. Шиён кивнула.       — Возьмем этот плод с собой, — решила она. — И еще парочку возьмём по пути. Нужно разобраться, как именно они делают из него наркотик и как следует от него защищаться, — в её глазах вдруг загорелся недобрый огонёк, не предвещающий ничего хорошего ни для шейха, ни для визиря. — Также подключим того старца и узнаем, кто готовит для шейха лекарства и другие… вещи, и допросим. По ходу дела решим, что с этим всем делать.       Шиён немного помолчала, а затем добавила:       — Думаю, вся эта ситуация и зацепка с этой вишней дали нам гораздо больше, чем могут дать переговоры.       — Согласна с вами, — кивнула Бора. — Но на переговорах всё же показаться стоит, — тише добавила она, бросая красноречивый взгляд на укусы и засосы, что просматривались из-за ворота шёлкового халата.       — Разумеется, — криво усмехнулась Шиён, однако некий надлом в её голосе Бора всё же услышала.

***

      Зеркальный зал с резными арками, большой овальный стол с многочисленными стульями и восседающий на бархатном кресле во главе стола шейх Зиадар аль-Касим. За его правым плечом преданно стоит визирь. Шиён и Бора — сидят напротив, позы идеально выверены, лица — ледяные маски.       — Надеюсь, ночной покой Аль-Махара был милостив к вам? — добрордушно поинтересовался шейх. — Не редкость, когда наши пустынные ветры поднимают даже из самых крепких снов. Но иногда, особенно в столь жаркие дни, так и тянет ощутить его дыхание и прохладу на себе.       (Надеюсь, этой ночью тебе было не до сна, чувствуя непомерную тягу к близости со мной).       Взгляд шейха скользит по высокому воротнику официальной формы старшей посланницы. Губы расплываются в довольной улыбке.       — Ветер — не единственное, что бывает навязчивым в ваших землях, ваша светлость. Но мы ценим… яркие впечатления.       (Твой план не сработал. Я получила удовольствие не с тобой).       Шиён едва касается фарфоровой чашки, из которой поднимается дымка с приятным цветочным ароматом. К напитку ни она, ни Бора не притронулись.       — Думаю, впечатления были бы ещё ярче, моя дорогая гостья, если бы вы по достоинству оценили величие ваших покоев и необычайную мягкость великолепного ложа.       (Я знаю, где ты ночевала, и знаю, чем ты занималась ночью).       — Некоторые ложа бывают обманчиво мягки, ваша светлость, — отозвалась Шиён, притворно улыбаясь. — Будто бы что-то причиняет некий дискомфорт. Нет ни покоя, ни умиротворения. Как хорошо, что я была не одинока и имела возможность попросить крова у посланницы Ким. На всю ночь.       (Я знаю об отравлении. И это наши стоны ты наверняка слышал в своей одинокой холодной постели).       Шейх расслабляется в своём мягком кресле и как бы непринуждённо замечает:       — Пустыня полна сюрпризов. Возможно, ветер занёс песок. Вам стоило обратиться за помощью ко мне, моя юная гостья, и я бы точно нашёл способ справиться с этим недоразумением. Не стоило тревожить посланницу Ким по таким пустякам.       (Отравление? Докажи. Тебе стоило приползти ко мне, а не молить о помощи своего мелкого посла).       — Вынуждена с вами не согласиться, — склонила голову Шиён. Она невзначай — от лёгкого приступа духоты, не иначе — расстегнула пуговицу на вороте и отвела ткань в сторону. Алые засосы, свежие следы от укусов и быстрый взгляд в сторону Боры — та ухмыльнулась и, опустив взгляд на свою «работу», закусила нижнюю губу. Их глаза выражали явное удовольствие от собранных за одну ночь впечатлений. — У Ким Боры оказалась рука мастера — она справилась с возникшей проблемой так, как ни один мужчина бы не справился.       Их откровенное насмехательство было расценено шейхом и визирем не меньше, чем подлой, унижающей достоинство пощёчиной. Но не успел Зиадар раскрыть рта для ответа, как Бора, в один миг превратившись в ледяную статую, неожиданно заявляет:       — Вы сказали, что ваша пустыня полна сюрпризов, что, возможно, ветер занёс песок… Но ветер не умеет ферментировать яды из Песчаной вишни. Это требует высшего мастерства… Как у вашего травника Али. Кстати, мы нашли его дневники. Такие подробные записи…       Лицо шейха меркнет. Бора, словно бы не замечая, продолжает:       — Совет торговых городов будет так опечален новостью, что в Аль-Махаре травят послов… Ваши караваны больше не пройдут ни через одни ворота. Даже вода в пустыне станет для вас недоступной.       Шейх вскакивает, его голос срывается на фальцет:       — Это клевета!       Шиён медленно поднимается. В её глазах сочится ледяная ярость, однако голос остаётся холодным и спокойным:       — Нет, это последствия. Ваших действий, Зиадар аль-Касим. И я бы на вашем месте сейчас же созвала Совет и обсудила с ним дальнейшие планы — от путей сохранения внешней экономики до банального недопущения засушливости абсолютно каждого колодца в Аль-Махаре. Ещё одна ошибка, шейх, и ваше государство будет немедленно поглощено странами-соседями. Уж это я вам обещаю.       — Что может сделать такая маленькая и далёкая страна как Ханйо? Напасть своей маленькой армией? — резко спросил визирь, поддаваясь вперёд.       — Что может сделать Ханйо? — Шиён повторила вопрос с лёгкой, почти насмешливой интонацией. Её глаза сузились, а губы тронула улыбка, лишённая всякой теплоты. — О, визирь, вы так же близоруки, как и ваш повелитель. Ханйо не воюет мечами. Во-первых, — её палец поднялся, — торговое эмбарго. Достаточно одного нашего письма в совет Гурраха, и ваши караваны с финиками и шёлком сгниют на складах. Вы останетесь без золота, а ваши купцы — без голов. Во-вторых, — поднялся второй палец, — долги. Ваш шейх занял огромные суммы у банкирских домов Ливонии под залог доходов с оазиса Эль-Фарид. Мы выкупим эти долги завтра же и немедленно потребуем возврата. Вас ждёт финансовый крах. В-третьих, — третий палец, — ваши союзники. Эмир Джайрута и султанша Хань Дун уже получили наши депеши. Они знают о вашей маленькой… авантюре с ядом. И они не горят желанием стоять рядом с тем, кого вот-вот сожрут гиены пустыни.       Бора, не меняя ледяного выражения, мягко добавила:       — Мы не угрожаем, ваша светлость. Мы констатируем факты. Как температура воздуха или направление ветра… Выбор за вами: подписать договор на наших условиях или… наблюдать, как ваше наследие рассыпается в песок.       Она положила маленький песочный таймер, который она перевернула. Песок начал медленно сыпаться.       — У вас есть время, пока песок не закончится, — сказала Шиён, её голос вновь стал гладким и холодным, как полированный мрамор, — чтобы принять разумное решение. Или чтобы подготовиться к нищете и бесчестию.       Шейх Зиадар аль-Касим медленно опустился в своё кресло. Он выглядел внезапно постаревшим и сморщенным. Его взгляд был пустым, устремлённым в одну из тысяч своих отражений в зеркалах, которые теперь показывали ему только его собственное поражение. Визирь замер в немой ярости, понимая, что любое слово сейчас будет стоить ему жизни. Тишину нарушал лишь шелест песка, отсчитывающего последние секунды их старой власти.       — Каковы ваши условия? — хрипло осведомился шейх.       — Полный торговый иммунитет для Ханйо, — тут же ответила Шиён.       Шейх скрипнул зубами и отвёл глаза — в них загорался неистовый гнев. И гнев вполне оправдан. Шиён прекрасно понимала, что значит для Аль-Махара предоставление полного иммунитета для чужого государства. Никаких пошлин, приоритет во всех портах, наличие собственной юрисдикции и даже право на внутреннюю торговлю — любой торговец из Ханйо будет иметь право торговать своими товарами во всём Аль-Махаре, не платя при этом ни гроша. О подобных условиях посланницы бы и не подумали раньше — целью их визита было добиться хотя бы сокращения процентной ставки на ввоз и вывоз своего и импортного товара. Но, учитывая последние события, их ставки выросли до небес.       — Также важным условием станет полное уничтожение Песчаной вишни, — добавила Шиён, — предотвращение её распространения и всех других действий, связанных с этим плодом. И да, ваш травник Али будет передан нам для… дальнейших консультаций.       Шейх тяжко вздохнул. Песок в таймере подходил к концу.       — Я… согласен.       Шиён кивнула.       — Мудрое решение. Иногда лучше быть живой собакой, чем мёртвым львом. Особенно в пустыне.       — Всего этого можно было бы избежать, ваша светлость, — сказала Бора, выуживая из кармана свёрнутый свиток. — При должном уважении, при стремлении добиться взаимовыгодной сделки честным путём мы с вами могли бы прийти к обоюдному решению. Но сейчас, когда мирный договор невозможен, мы, как уполномоченные посланницы, представляющие Ханйо, уведомим нашего государя о событиях, с которыми пришлось столкнуться его подопечным.       — Уведомление… И что же напишут в этом уведомлении? — осторожно интересуется шейх, впиваясь пальцами в подлокотники.       Шиён берёт свиток из рук Боры, её пальцы ложатся на сургучную печать Ханйо.       — Правду, — отвечает она. — Что шейх Зиадар аль-Касим нарушил священное право гостя, отравив посланниц венценосного императора. Что был в этом уличён, но из-за проявлённой мудрости и милосердия нашего государя избежал открытой войны, согласившись на условия, сохраняющие его лицо в стране.       Она делает паузу, давая каждому слову впитаться, как яду.       — Ваше имя не будет опозорено на площадях. Но в тишине светских залов от Ливонии до Южных морей о вас будут знать. Как о правителе, чья жадность и глупость чуть не ввергли его народ в нищету.       — Это… чрезмерно жёстко, — сдавленно произнёс визирь.       Взгляд Боры метнулся к нему, и в нём впервые вспыхнул настоящий, неприкрытый гнев:       — Жёстко? Жёстко — это когда ваш повелитель подсыпает яд в кубок гостя. Всё, что после — всего лишь последствия. Вы сами выбрали эту игру. Мы просто закончили её по правилам, которые вы же и нарушили.       Она отступает на шаг, её фигура вновь становится безупречно официальной, а лицо непроницаемым. Шиён незаметно касается её руки и мягко сжимает. Бора, не поворачивая головы, едва кивает и сжимает руку в ответ.       — Наш караван вскоре отправляется, до наступления обеда, — вновь говорит Шиён, кладя на стол запечатанный свиток перед шейхом. — До тех пор мы остаёмся в своих покоях, не стоит беспокоить нас. У вас будет время созвать Совет, обсудить с ним все вопросы и далее озвучить нам своё окончательное решение, заверенное всеми подписями и печатями. Ваша светлость, — слегка склонила голову она, и, не дожидаясь ответа, они разворачиваются и гордо удаляются из зала. Дверь за ними закрывается с тихим, окончательным щелчком.       В зеркалах зала отражается побелевший шейх, смотрящий на свои дрожащие руки, и визирь, беспомощно сжимающий свиток с условиями их капитуляции.       Победа Ханйо была безоговорочной. Тихой. И унизительной.

***

      Эта ночь была бы тёмной, непроглядной и пугающей, если бы не россыпь ярких звёзд в небе, свет которых рассекал завесу чёрной темноты. Ночной ветерок завывал, скользил меж расставленных в единый скоп палаток, в которых, остановившись на ночлег, отдыхал путешествующий караван. В лагере царила тишина, нарушаемая редким потрескиванием костров да отдалённым воем шакалов. Здесь пахло дымом, жареным мясом и даже песком — необычайная атмосфера располагала к нелёгким думам, приятно было и просто посидеть — укутаться в тёплую шкуру, вслушаться в потрескивание древесины и с полным удовлетворения чувством вернуться в тёплую палатку.       Бора прикрыла полы своей палатки и, скинув шкуру, опустилась на небольшой коврик в центре. Перед ней полюбившаяся ею игра, подаренная добрым старцем. Взгляд ловит движения, руки переставляют фигурки, но в мыслях ни намёка на заинтересованность. Мысленно она не здесь, а там — в величественных покоях, стены которых видели многое. Тёплая кожа, бешеный ритм сердца, мятные, терпкие губы. Забыть и стереть невозможно — она погрязла в этих воспоминаниях навечно. Преследуемая по пустыне злым роком, оставившая своё сердце в неприветливом Аль-Махаре, она вновь вынуждена быть той, кем являлась до вчерашнего вечера. Вынуждена быть той, кого она посчитала достойной быть рядом. Довольствоваться тем, что есть, и не нарываться лишний раз на болезненный отказ.       Именно это Боре вдруг стало понятным, когда за всю дорогу до наступления сумерек Ли Шиён не проронила с ней ни слова, не удостоила ни единого взгляда. Обращалась исключительно к другим членам делегации, перекидывалась парой фраз с торговцами и даже с травником Али вела довольно долгую беседу. Этот Али зря времени не терял — несмотря на свой весьма богатый багаж знаний в области фармакогнозии, он был достаточно молод и даже красив. Бора почуяла, как от него веет подозрительно-приторным ветерком, когда он впервые обратился к старшей посланнице с каким-то глупым, малозначащим вопросом. Он умел красиво говорить и очаровывать, но довольно быстро понял, что с Ли Шиён подобные махинации не сработают. Пошёл в словесный обход, грамотно расположив к себе собеседницу разговором о злополучной Песчаной вишне. Бора краем уха слушала, но напряжение и непривычная тяжесть от осознания, что Ли Шиён, вообще-то, не её и вполне имеет право хоть этой ночью войти в палатку травника, заставила покинуть общую компанию и улечься спать пораньше.       Вот только сон не шёл. Голоса за стенами палатки постепенно затихли, и Бора, отгоняя навязчивую мысль о местоположении Шиён, вышла на прохладный воздух. Вернулась, села за игру, и мысли закрутились по-новой.       В ушах ещё стоял скрип пера шейха по пергаменту, а в памяти всплывали его побелевшие от бессильной ярости пальцы. Они выиграли. Не силой оружия, не числом воинов, а холодным расчётом, дерзостью и готовностью пойти до конца. И всё же странная горечь смешивалась с торжеством. Политика оказалась грязной игрой, где яд в кубке считался допустимым ходом, а честь и доверие — наивной роскошью. Она подумала о небе, усыпанном звёздами, таком огромном и равнодушном, и думала, что где-то там, в своих роскошных покоях, шейх смотрит на него, вкушая плод собственного унижения.       И вновь мысли вернулись к Шиён. Сердце дрогнуло, ком в горле не дал проглотить слюну. Изнутри душили слёзы, но Бора сжала челюсть до желваков и стиснула руки в кулаки. Злиться на старшую нельзя — ни о чувствах, ни о мыслях, съедающих Бору изнутри, она не знает, наверняка даже не догадывается. Негласный уговор, расчётливый секс. Первый и единственный. По-своему важный, волнительный… незабываемый — даже если бы хотела, даже если бы могла. Наставнице Ли об этом, конечно, знать не следует. Наверняка отчитает Бору за подобное упущение, за недосказанность, за то, что она у неё — первая.       Она переставила фигуру на доске с таким усилием, что деревянная фигурка асафа едва не треснула в её пальцах. Эта игра была зеркалом её нынешней жизни — та же тактика, те же обходные манёвры, та же необходимость скрывать истинные намерения под безобидными ходами. Только в жизни не было правил, и ставки были несравнимо выше.       «Негласный уговор, расчётливый секс». Фраза, которую она сама себе внушала, чтобы было легче, горьким пеплом оседала на губах. Какой уж там расчёт? Какой уговор? Это была авантюра, прыжок в пропасть с закрытыми глазами, наивная и безумная надежда, что падение обернётся полётом. А вместо этого — молчание. Ледяное, всеобъемлющее, громче любого крика.       Она позволила себе слабость — на миг опустила маску той самой уверенной в себе, немного наивной посланницы, какой её знала Шиён. И что же? Мир не рухнул, Аль-Махар не пал. Рухнуло что-то внутри неё самой, открыв дверь целому вихрю страха и неуверенности. А Шиён… Шиён просто продолжила путь. Как ни в чём не бывало. Для неё та ночь и правда могла быть всего лишь тактическим ходом, снятием напряжения перед решающей битвой. Эмоциональной платой за верность.       Бора с ненавистью провела рукой по глазам, смахивая предательскую влагу. Злость была проще. Злость на себя — за эту дурацкую надежду, за наивность, за то, что до сих пор чувствует на губах привкус её поцелуя, в то время как объект её желаний, вероятно, уже и думать забыл. Злость на Али с его умными глазами и подобострастными улыбками. Злость на весь этот бесконечный песок, на звёзды, которые видели слишком много, и на тишину, которая давила своей вселенской безразличностью.       Она была никем. Проекцией, которую все вокруг согласились принять за реальность. Удобной версией себя для Шиён, версией без сложных чувств и ненужных вопросов.       И именно в этот миг, когда горечь достигла своего апогея и готова была вылиться в тихий, бессильный стон, воздух в палатке изменился. Он не шелохнулся, не затрепетал от ветра. Он… сгустился. Тишина снаружи стала не просто отсутствием звука, а напряжённым, живым существом. Даже пламя свечи замерло на мгновение, будто бы пребывая в нерешительности.       Бора застыла, не смея пошевелиться, не смея даже дышать. Спина её напряглась, а сердце, только что сжатое в ледяной комок, вдруг забилось с бешеной силой, отчаянно и громко, заглушая всё вокруг.       Она не обернулась. Не посмотрела на вход. В этом не было нужды.       Она просто поняла. Поняла, что не одна. Что тишина была не пустой, а полной ожидания. И теперь это ожидание подошло к концу.