Между нами

Бар встретил их теплом вечера. Не душным, а тёплым, обволакивающим, как плед в осеннюю ночь. Внутри было полумрак, тихая музыка на фоне, звон бокалов, приглушённый смех в стороне. Бар пах деревом, старым вином, чем-то терпким и мягким. Всё будто немного замедлилось. Они выбрали столик у стены, чуть поодаль от людей. Тот самый столик, где никто не будет мешать. Ни официанты, ни взгляды, ни прошлое. Тэхён снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула. Остался в светлой рубашке, с расстёгнутым воротом, с чуть растрепанными волосами. Он всё ещё казался собранным, но в глазах усталость и тревога, как будто весь день держал себя в руках. Хосок сел напротив. Он не сводил с него взгляда, словно хотел убедиться, что тот действительно здесь. Что это не очередная мелодия, не сон, не призрак с концерта. — Ты изменился, — наконец произнёс он. — Но всё ещё пьёшь айс латте по вечерам?— спросил Хосок, то, что вспомнил Тэхён усмехнулся уголками губ. — А ты всё ещё вспоминаешь такие мелочи? Хосок пожал плечами, отводя взгляд к бокалам на соседнем столе. — Я помню не мелочи. Я помню тебя. Повисла тишина. Но не гнетущая, а та, в которой дыхание становится чуть громче, а глаза ищут смысл между строк. Официант принес заказ. Два бокала. Один с вином, другой с чем-то по крепче. Хосок кивнул в знак благодарности, не сводя глаз с Тэхёна. Тот взял бокал, но не пил. Только покрутил в пальцах. — Я часто думал, — сказал он, не поднимая взгляда, — Как ты и где ты. И был уверен, что ты где-то там… играешь. Живёшь своей жизнью Хосок чуть наклонился вперёд. — Я играл и думал. Особенно в те дни, когда мир казался пустым. — Почему ты тогда не…?— Тэхён не договорил. Вздохнул и сделал глоток. Хосок ответил не сразу. Его голос стал тише, почти интимным — Потому что, наверное, не хватало смелости. Или я боялся, что всё изменилось, а я нет. Они вновь замолчали. Но теперь тишина была тёплой. Они просто сидели, напротив друг друга. Разные, повзрослевшие, уставшие. Но всё ещё те самые из лагеря, из ивы, из тех лет, что пахнут музыкой и летом. Их разговор постепенно становился мягче. Словно тёплый дождь после душной жары. Лёгкий, очищающий, такой, в котором не страшно промокнуть. Они начали смеяться. Сначала неловко, тихо, а потом по-настоящему. Воспоминания выныривали одно за другим: про ночь у костра, про первую музыку, про трубу и рояль, про грозу и звёзды. Время будто снова отмоталось назад. Они всё ещё сидели напротив друг друга, с бокалами на полупустом столе, но что-то в воздухе изменилось. Стало легче дышать. Словно где-то внутри треснула старая, потемневшая рама, и сквозь щель снова проник свет. И тогда Хосок медленно наклонился вперёд, его пальцы почти лениво скользнули по столу, пока не оказались у края галстука Тэхёна. Он накрутил его кончик на палец, поднял взгляд и чуть склонил голову, с той самой полуулыбкой, знакомой и родной. — Ты снова завязал его неправильно… как в тот раз, — прошептал он, почти играючи. Тэхён чуть наклонил голову вбок, сначала смущённо, а потом его лицо озарила улыбка. Тёплая, немного застенчивая, но настоящая. Он не отпрянул, не отвёл взгляда. Вместо этого он поднял руку и мягко перехватил ладонь Хосока, удерживая её между своими пальцами. — Я специально, — сказал он тихо, — чтобы… когда-нибудь, ты, как в тот раз, смог его поправить. Тишина между ними вдруг наполнилась смыслом. Как будто всё, что они не говорили друг другу за эти годы, сейчас говорилось этим жестом, через пальцы, касания, взгляд. Хосок не двигался. Только улыбался, едва заметно. Он и не пытался сдерживать взгляд. Он смотрел на него, как смотрят на то, что невозможно потерять снова. А потом, чуть смущённо, но честно, сказал — Тогда я очень рад, что у меня есть ещё один шанс Они сидят в углу, где мягкий свет из окна ложится полосой на стол. Людей немного, разговоры в зале сливаются в одно гулкое "на фоне". Здесь не надо прятаться. Здесь они просто двое. Без былых ролей, без ожиданий. Тэхён отпивает немного и ставит бокал обратно. Его пальцы скользят по стеклу. Он выпрямляется и, будто невзначай, говорит — Помнишь ту первую репетицию?.. ты тогда сказал, что я слишком сдержанный. Что прячусь за ноты. Хосок смеётся чуть глухим, низким голосом — А ты сказал, что я слишком громкий. — Ты был слишком громкий, — улыбается Тэхён, глядя в бок. — Даже когда молчал. Мне тогда казалось, что ты не настоящий. Слишком свободный. — А ты казался слишком взрослым для своего возраста, — отвечает Хосок. — Но теперь… теперь ты и правда взрослый. Только глаза остались те же. И Тэхён отворачивается, немного прикрывая рот ладонью, чтобы скрыть улыбку. Всё это, как старая песня, которую забыл, но можешь спеть снова, наизусть, с любого куплета. — Я так боялся, — тихо говорит он. — Тех чувств. Тебя. Себя рядом с тобой. Но когда ты ушёл, — Тэхён делает паузу, — оказалось, что самое страшное было, не быть рядом Хосок кивает, не отводя взгляда. Он не перебивает, не торопит — Иногда, когда я слышал музыку… я ловил себя на том, что думаю, как бы ты сыграл эту мелодию. Или услышал бы ли ты в ней меня. Хосок облокачивается локтем на стол, и, глядя прямо, чуть хрипло говорит — Я всё слышал. Даже то, что ты не играл. Даже то, что ты молчал. И они замолкают. Пауза тёплая. Она не давит. Она, как выдох после долгого бега. Снаружи за окнами проносится автобус. Бармен ставит на стойку бокал. Где-то в зале кто-то смеётся. А у них другой мир. Тэхён смеётся над чем-то, что сказал Хосок, не слишком громко, но по-настоящему. Его плечи чуть расслаблены, взгляд стал теплее. Они уже обсуждают те старые вечера у костра, тех ребят, чьи имена вспоминаются с трудом, но чьи лица навсегда в памяти. — А помнишь, как один парень уснул прямо с трубой в руках? — усмехается Хосок. — И храпел так, будто это была часть композиции? — Это был не я, — улыбается Тэхён. — Зато ты был тем, кто облил меня чаем перед последним концертом. — Специально, между прочим. Чтобы ты не зазнавался. Они оба смеются. Несколько секунд и тишина. Уже не напряжённая, а просто тишина. Та, что возникает только между близкими. Хосок чуть поворачивается, разглядывая Тэхёна. Тот смотрит вперёд, на свет в глубине бара, на мягкую линию окон. — Ты совсем другой, — говорит Хосок. — Стал лучше? — спрашивает Тэхён тихо. Хосок улыбается — Ты тот же. Просто теперь ты знаешь, как звучишь, когда не боишься быть собой. Тэхён не отвечает. Только опускает взгляд на стол. Его голос становится почти неслышным — Сядь рядом— просит он тихо, почти не навязчиво Хосок поднимает брови. Молчит секунду. Потом встаёт, обходит стол и опускается на банкетку рядом, почти вплотную. Их плечи слегка касаются. И снова ничего не надо говорить. — Просто так легче, — добавляет Тэхён после паузы — Когда ты рядом. Хосок медленно поворачивает голову, смотрит на его профиль. Он помнит его юным, нервным, чужим. Теперь перед ним новый мужчина. Но в глазах остался тот же огонёк. Тихий, сдержанный и вечный. — Я всегда рядом. Даже если ты об этом не знаешь. И он не касается руки. Только сидит рядом. Бар уже почти опустел. Свет стал мягче, а музыка тише, фоновая. Тэхён и Хосок сидели рядом, локти на столе, между ними пустые стаканы, в которых почти не осталось льда. — Я недавно списался с ней, — вдруг говорит Тэхён, не глядя. — С Джиан, моей подругой. Помнишь её? Хосок моргает, вспоминая. — Та, что играла на скрипке? — Да. Мы с ней тогда вечно спорили… а потом, она стала мне как сестра. — Ну да, она и в лагере за тебя горой стояла. Тэхён усмехается. — Она женилась, на той неделе. На своей девушке. Я у неё был почти свидетелем, хотя только по видеосвязи. Хосок улыбается, искренне. Он бы и сам хотел присутствовать. — Вот это новость, круто. Она всегда была прямой, как струна. — Ага. До конца своей уверенная. Я ей завидовал. Знаешь, её голос почти не изменился. А смех тот же самый, как в ту ночь, когда мы с тобой её водой обливали. — И ещё обвинили друг друга, — хохочет Хосок, чуть наклоняясь ближе. — Она потом заставила нас драить костюмы. — До сих пор не простила, кстати, — смеётся Тэхён. Они смеются. Легко, тихо, будто давняя сцена вновь стоит перед глазами. — А остальные? — спрашивает Хосок. — Кто где? — Ну… Джиён пошла в медицинский, потом, вроде, уехала учиться в Германию. Те два гитариста открыли свой паб в Пусане, где сами же и играют. Ты бы видел, что они вытворяют. До сих пор спорят, кто из них лучше импровизирует. — Ничего не меняется, — качает головой Хосок, но в голосе тепло. — Звучит как будто… всё на месте. — Не всё, — тихо говорит Тэхён. — Но что-то осталось. Он поворачивает голову, смотрит на него. И в этот момент, почти невидимо для окружающих, сдвигается ближе. Его колено касается колена Хосока. Тот не отстраняется. — Я рад, что ты здесь, — добавляет Тэхён, не отводя взгляда — Хоть и случайно. — А может, не совсем случайно, — говорит Хосок, так же тихо — Мир любит повторы. Особенно в нашей истории На секунду оба замолкают. Тишина между ними снова становится полна смысла. И вот теперь, когда они сидят ближе, когда пальцы уже почти касаются на поверхности скамейки, кажется, что в этом баре не просто два старых друга, а что-то большее. Что-то, что не исчезло, несмотря ни на что. Они уже не помнили, сколько выпили. Только смеялись. Так, как раньше. Открыто, беззаботно, будто никто не смотрит. Хосок вытянул телефон, щурясь в камеру: — Смотри сюда, звезда сцены. Тэхён попытался сделать серьёзное лицо, но едва удержался от хохота. В итоге фотография получилась размытой: галстук наперекосяк, глаза смеются, а Хосок целует его в висок. Быстро, без намерения, просто потому что… можно. — Ещё одну! — потребовал Тэхён, отбирая у него телефон — На этот раз нормальную. — Нет, оставь эту. — Хосок всё ещё смеялся. — Она настоящая, как и мы. Они вышли из бара, шатаясь от смеха и вина, и пошли куда-то, сами не зная, куда. Просто вместе. На улицах ночного города было тихо. Всё спало, а они были живыми. — А помнишь, как ты впервые меня поцеловал? — вдруг спросил Тэхён, спотыкаясь на брусчатке. — Тоже на улице, под виноградной лозой, с остатками мороженного на руках — Я испугался тогда, — признался Хосок. — А ты смотрел на меня так, будто говорил: "Не бойся, я всё равно уже пропал". Тэхён хмыкнул и не думая, обнял его одной рукой за плечи. — Я правда пропал — И я — шепчет Хосок. Они делают ещё одно фото. На этот раз в ночи. Фонари освещают их лица мягко. Никого рядом. Никто не судит. Только двое пьяных, по-хорошему потерянных, и вдруг таких счастливых. Смех, шаги, шелест листьев. В какой-то момент Тэхён тянет его к скамейке в парке. — Посидим? — Мы сидим всё утро, — усмехается Хосок, — но я в любом случае за Они падают на скамью. У Тэхёна слегка кружится голова, и он склоняет её на плечо Хосока. — Я скучал, — шепчет он, почти нечаянно. — Я знал, — отвечает тот. — Я чувствовал это. Даже когда ты не писал — А ты играл. Я слышал и переслушивал — И ты писал. Я всё это читал и сохранял Они сидят так. Под звёздами. Под городским небом. Всё кажется простым. Без обещаний. Без сожалений. Просто ночь. Просто вместе. Тишина. Город будто на паузе. Только двое, как в детстве, как в юности, как тогда. И вдруг Тэхён, глядя в небо, хмыкает и выпрямляется резко, с искрой в глазах. — Пошли— шепчет он, в тишину ночи — Что? — Хосок смотрит на него в полудреме, чуть прищуренно. — Пошли, — повторяет Тэхён и поднимается. — Я тебе кое-что покажу. Кое что.. очень важное для..нас — Сейчас? Мы же пьяные и ты шатаешься. Как мы дойдём?— обеспокоенно спросил Хосок — Плевать! — смеётся он, запуская руки в волосы. — Ты разве не говорил, что хочешь вернуться в прошлое? — Я говорил, что хочу остаться в настоящем. В том, где ты. — Тогда вперёд. Это... сюрприз — Тэхён, мы пьяные, ночь, а ты несёшься как ветер… — Ну а что изменилось? — бросает он через плечо — Я всегда тебя куда-то тянул. Они идут. Куда-то за город. Такси, пара поворотов, проветривающее окно, и Хосок уже не спрашивает. Он просто смотрит на Тэхёна. На его пьяную решимость. На это безумие в глазах, в котором нет ни капли фальши. И вот стоянка. Старый ангар. Огни ночного света, и… он. Тот самый автобус. Почти облезлый. Кое-где подновлённый. С заново покрашенными синими полосами. Стекла чуть мутноваты, но внутри он узнаёт: это он. Их автобус. Их лето. — Ты... серьёзно? — голос Хосока почти срывается. Тэхён смотрит на него и кивает. Как ребёнок, показывающий свою самую дорогую игрушку. — Я выкупил его. Несколько лет назад. Он был на списание. Я нашёл… и... ну... это же наш автобус, Хосок. Я не мог просто попрощаться с ним.. — Ты... Тэхён... — Внутри всё почти как было. Те же кресла. Даже музыка осталась. Старые кассеты. Помнишь? Та же, твоя любимая Хосок медленно подходит. Прикасается к ручке двери и глубоко вздыхает. — Как ты… — Я хотел сохранить хоть что-то из нас. Я не мог позволить ему умереть. Они заходят внутрь. Запах старой ткани. Скрипы. Тот самый коридор между сиденьями. Тэхён, не сдержавшись, падает в кресло у окна и хлопает рядом. — Ну, садись рядом, как тогда. Поехали. Хосок смеётся. Смеётся по-настоящему. Громко, светло. И садится рядом. — Мы же никуда не едем. — Как знать, — шепчет Тэхён. — Может, мы всегда были в дороге. Тишина, ночь и салон автобуса, в котором всё замерло. Они пьяны, живы, и снова рядом. — Знаешь… — Хосок берёт его за руку. — Даже если бы ты не выкупил его, я бы всё равно помнил каждую трещинку в нём. Каждую его остановку. — А я бы всё равно тебя нашёл. Даже если бы автобус был пуст Они сидели внутри автобуса, в старых сиденьях, молча слушая, как ветер гудит снаружи. Ливень усиливался. Сначала гулкий, потом настойчивый, будто кто-то барабанил по крыше ладонями. Воздух наполнился свежестью мокрого асфальта и раскалёнными сердцами. Тэхён сидел, уставившись в окно, будто ловил за каплями что-то давно потерянное. Потом резко повернулся, лицо у него было странное , какое то решительное, почти безрассудное. — Пойдём. — Куда? — Хосок не успел договорить, Тэхён уже открыл дверь и потянул его за собой — Под дождь. — Мы промокнем, — пробормотал Хосок, но уже вставал Они выскочили на улицу. Ливень хлестал по спинам, по волосам, по щекам. Мгновенно они промокли насквозь. Хосок инстинктивно потянулся, чтобы заслонить Тэхёна, прикрыть его собой, словно в этом была хоть какая-то защита. Его ладони легли на плечи, на затылок, пытаясь закрыть его от капель, но Тэхён отбросил голову назад и рассмеялся. — Не надо, — крикнул он сквозь шум дождя. — Я хочу это чувствовать И тогда Хосок замер. Их взгляды встретились. Без слов. Всё было в глазах: сколько лет прошло, сколько слов не сказано, сколько раз он слышал его в своей музыке и искал его в толпе. Тэхён шагнул ближе. Дыхание сбилось. Он тянулся, сам не зная зачем. И вдруг, как будто весь мир перестал ждать. Он поцеловал Хосока. Жадно, резко. Губами, в которых было всё: и тоска, и радость, и злость на время. Его руки сжались на его щеках, словно он боялся, что тот исчезнет. Это не был осторожный поцелуй. Это был голод. Это было "наконец-то". Это был вопрос: " помнишь?" "Помнишь тот вечер под дождем и наш поцелуй?" И Хосок не отстранился. Он помнил. Он зарывается в него, отвечает с той же яростью. Его пальцы тянутся в мокрые волосы, прижимают к себе. Воздуха не хватает, но им всё равно. Этот дождь мог идти часами, ночь могла длиться вечность и всё равно этого было бы им, слишком мало. Словно годы разлуки, расстояний, несказанных писем схлынули этим дождём. И теперь оставались только они. Только поцелуй. Только эта ночь. Они стояли посреди тишины, в сердце мокрой улицы, как в своей отдельной вселенной. Вода стекала по лицам, по шее, по пальцам, что сжимали друг друга. Рубашки прилипли к телу, волосы спутались, но им было всё равно. Хосок держал Тэхёна за лицо, лоб прижался к его лбу, дыхание тяжёлое и тёплое, смешивалось с паром, поднимающимся от горячего асфальта. — Это правда ты?.. — прошептал Хосок, почти не дыша. — Или мне опять снится? Тэхён закрыл глаза. — Не знаю... — его голос дрогнул. — Но если это сон, то пусть он никогда не заканчивается. Пока мы счастливы, я хочу остаться. Они смеются, но в этом смехе лёгкая дрожь. Почти страх. Как будто стоит отпустить и всё исчезнет. — Прости, что не писал... что не приехал... — Хосок шепчет, губами касаясь виска. — Я боялся, тебя, боялся себя. Боялся, что забудешь. Что не узнаешь. А ты... Тэхён поднял голову. Его глаза блестят, но не от дождя. — А я боялся, что ты не вернёшься. И всё равно ждал. Даже когда говорил, что отпустил. Даже когда лгал, что больше не думаю о тебе. Даже тогда... Он слабо усмехается, тыльной стороной ладони смахивая с Хосока капли с подбородка. И тут, будто внезапно осознаёт, насколько близко они. — Мы промокли, — бормочет он. — Да, — отвечает Хосок. — Но ты ведь сам сказал, что хочешь это чувствовать. Тэхён кивает. А потом внезапно обнимает его, крепко. Обеими руками, всем телом. Прижимается, будто хочет врось. А Хосок отвечает. Сжимает его в ответ. Больше никакой осторожности. Больше никаких "может быть", "когда-нибудь" и "если". — Пойдём в автобус, — наконец шепчет Хосок. — Нам обоим надо согреться. — Только если с одеялом. И твоим голосом, как раньше, — хрипло улыбается Тэхён. — И музыкой. С той самой трубы, которую ты мне оставил. Тэхён засмеялся, пряча лицо в его груди: — Ты всё ещё её хранишь? — Всегда. Всегда ждал, когда смогу сыграть тебе её музыку, вживую. Они медленно идут обратно, мокрые до нитки, дрожа от холода и жара внутри. И где-то вдалеке гремит гром, но им уже всё равно. Ночь, автобус, дождь, тёплые ладони и вторая жизнь, которая, может быть, только начинается. Внутри автобуса всё казалось застывшим во времени. Салон был почти таким же, как раньше, облупившаяся краска на поручнях, мягкие, чуть продавленные сиденья, знакомый запах пыли, ткани и лета. Лишь тишина стала иного цвета, взрослая, тягучая, уже не юношеская. Они сели на старое заднее сиденье. Тот самый ряд. Окна запотели от их дыхания и дождя, снаружи только мокрая ночь и редкие отблески уличных фонарей. Одеяло старое, сшитое, кажется, из разных воспоминаний, лежало на них двоих. Хосок выжал край рубашки, но тут же перестал: мокрое тело под одеялом грелось от близости сильнее, чем от ткани. — Тебе не холодно? — Хосок говорил шёпотом, будто боялся разрушить хрупкость момента. Тэхён отрицательно покачал головой и посмотрел на него снизу вверх. Глаза светились мягко, по-домашнему. Он медленно вытянул руку, отогнул ворот рубашки и там, на тонкой цепочке, блеснула маленькая подвеска. — Я ведь до сих пор его ношу, твой браслет— почти смущённо прошептал Тэхён. — Всегда Хосок замер. Только взгляд стал глубже. — Ты... серьёзно? Тэхён кивнул и, не отводя глаз, пододвинулся ближе. Сжал в ладони запястье, приподняв рукав пиджака. На его руке потускневший браслет. Тот самый, что когда-то подарил ему Хосок в лагере, после их первой репетиции. — Он давно потёрся, но я не смог снять. Хосок осторожно провёл пальцами по металлу, будто проверяя, не сон ли это. И потом, будто не выдержав легонько сжал его ладонь, прижав к губам. — Знаешь, я иногда брал в руки твою трубу и... говорил с тобой через неё. Словами, которые не мог сказать вслух. Тэхён прижал лоб к его плечу. — А я... иногда разговаривал с подвеской. Думал, что, может быть, ты услышишь. — Услышал, — хрипло выдохнул Хосок. Между ними снова возникло молчание. Но оно было совсем другим. Не неловким, а тёплым. Как одеяло. Как дом. И тогда, будто между ними не было лет, разлук, боли, Хосок обнял его за талию и притянул ближе. — Скажи… — шепнул он. — Мы… можем быть теперь не только в памяти? Тэхён, прижимаясь к его груди, кивнул — Только если навсегда. Автобус затих. Снаружи всё ещё лил дождь, монотонный, как старый джазовый бит. Внутри было полутемно, лишь уличный фонарь иногда вспыхивал на стёклах, размывая отражения. Тэхён сидел рядом, ближе, чем раньше. Его плечо касалось плеча Хосока, и каждый их вдох казался одним общим. Он молчал. Только пальцами поглаживал край своего пиджака, как будто нервничал. И вдруг чуть повернул голову. — Я ведь хотел уехать... тогда, сразу после лагеря, — тихо сказал Тэхён — А ты хотел остаться. Только ради меня. Хосок не ответил сразу. Он повернулся к нему, увидел мягкую линию его шеи, как скатывается вниз расстёгнутая пуговица, как влажные пряди падают на лоб. — А ты, остался? — спросил он. Тэхён кивнул, не отрывая взгляда. Потом чуть подался вперёд, бедро скользнуло ближе, и Хосок почувствовал тепло рядом. Его рука случайно или нет, коснулась ноги Тэхёна. Скользнула по ткани медленно, будто проверяя. Тэхён едва заметно вздрогнул. Улыбнулся, почти лениво. Слишком пьяно. Слишком доверчиво. — А ты... всё ещё умеешь играть вслепую? — спросил он и провёл пальцами по руке Хосока. — Помнишь, как говорил, что можешь узнать меня по одному звуку? По одному прикосновению? Он наклонился, дыхание его задело губы Хосока. Слишком близко. Слишком тихо. — Попробуй. Узнай меня. Тишина между ними сжалась до одной точки. До биения сердца. До дрожащих пальцев, что потянулись к его лицу. До взгляда, в котором уже не было вопроса, только согласие. И тогда, будто по команде, всё сорвалось. Руки на шее, пальцы в волосах, губы, слишком резкие, слишком настоящие. Никто не останавливал. Никто не спрашивал. Они оба знали, что это не просто алкоголь. Не просто ночь. Это всё, что копилось годами. …Дождь стучал по крыше автобуса, как сердце, что билось в унисон с их дыханием. Внутри было жарко, как в лихорадке, от эмоций, воспоминаний, от невозможности быть дальше порознь. Тэхён резко сорвал с себя галстук, как будто сбрасывал с себя последние остатки сдержанности. Он отбросил его в сторону и посмотрел на Хосока. Взгляд был открытым, горячим, наполненным всем тем, о чём молчал слишком долго. Его губы чуть дрожали, но не от страха, а от того, что наконец позволил себе приблизиться. Хосок придвинулся ближе, почти не отрывая взгляда. Его рука скользнула к вороту Тэхёна, пальцы уверенно, но нежно расстёгивали пуговицы рубашки. Одна, затем вторая. Он наклонился, уткнулся носом в его ключицу, вдохнул этот запах. Знакомый, родной, как музыка детства. А потом коснулся губами кожи, сначала несмело, как воспоминание, а потом смелее, с желанием, которое не нуждалось в словах. — Чёрт, — выдохнул он, почти шепотом. — Ты даже не представляешь, как долго я мечтал об этом. Тэхён провёл рукой по его затылку, притянул ближе, пока поцелуи не стали глубже, яростнее. Они не спешили, нет. Они запоминали. Каждое прикосновение, каждый стон, каждый вздох. Как будто боялись, что это снова исчезнет. Мир за окнами остался далеко позади, с мокрыми улицами, чужими жизнями и правилами. Здесь остались только они. Наконец-то, снова в одном пространстве. В одном дыхании. Тэхён поддался ближе, сел почти на колени Хосоку, скользнув бедром вдоль его ноги, чувствуя, как в груди поднимается жар и растекается по телу, как медленно закипающая вода. Всё пьяное и их дыхание, и смех, и желания. Он не говорил ни слова, только смотрел в глаза, а потом вдруг задохнулся, когда Хосок склонился к его шее. Тёплое дыхание коснулось кожи, и Хосок провёл языком по тонкой линии тела, от ямки у горла до ключицы, медленно, дразняще, с тем безумным вниманием, от которого тело словно начинало дрожать. А потом чуть прикусил его, мягко, но достаточно, чтобы Тэхён резко вдохнул. Стоп вырвался у него слишком громко, и он торопливо закрыл рот ладонью, будто боится, что их кто-то услышит, даже если никто, кроме дождя, их не слышит. Хосок рассмеялся, низко, тихо, но искренне. Его глаза блестели, а губы были опасно близко. — Не прячься, — прошептал он, скользнув пальцами по его запястью, убирая его руку — Я хочу слышать тебя всего. Он провёл тыльной стороной пальцев по щеке Тэхёна, а потом прижался лбом к его лбу. Их дыхания снова слились. Рваные, тёплые. Их взгляды были ближе, чем когда-либо. Хосок медленно скользит рукой по бедру Тэхёна, его пальцы чуть дрожат от желания и осторожности. Он нежно растегивает пуговицы, словно раскрывая не просто одежду, а саму душу своего партнёра. В каждом движении смесь страсти и бережного трепета. Тэхён, чувствуя прикосновения, едва сдерживает дыхание, его руки ищут Хосока, как якорь в этом вихре чувств. Его взгляд полон одновременно и вызова, и доверия, и тонкой игривости, словно он приглашает Хосока идти дальше, но не спеша, а шаг за шагом. Их губы снова встречаются. Сначала мягко, почти робко, а затем пламя страсти разгорается ярче. Сердца бьются в унисон, и время словно замирает, оставляя лишь их двоих в этом наполненном желаниями пространстве. В этот момент не нужно слов, только дыхание, прикосновения и обещания, которые звучат в тишине между ними. Хосок осторожно поддерживает Тэхёна, плавно укладывая его на старый, слегка пыльный диван, который только добавляет уюта их интимному моменту. Воздух наполнен тёплым дыханием и тихим шёпотом желаний. Тэхён, словно прирождённый соблазнитель, мягко отрывается от поцелуя, ловко обвивая руками шею Хосока, и тянет его к себе. Его глаза горят игривым огнём, он словно шепчет без слов: «Иди за мной». Хосок не сопротивляется. Он сдаётся этому магнитному притяжению, позволяя Тэхёну вести их дальше в глубину чувств и нежности. Их губы сливаются снова, горячо и нежно, растворяясь в едином порыве, где нет места страхам или сомнениям. Только они и этот момент. Их тела плавно сливаются в танце прикосновений, каждый вздох становится признанием, каждое движение обещанием не отпускать друг друга. Они дышат в унисон. Глубокие, размеренные вдохи переплетаются, создавая тихую музыку, понятную только им двоим. Каждое движение Хосока, словно заботливый проводник, который ведёт Тэхёна через волны эмоций и ощущений, помогая ему не потеряться в себе. Хосок словно растворяется в нём, чувствуя каждый дрожащий вздох, каждый нервный стон. Его руки поддерживают, обнимают, прижимают, не давая упасть, не давая забыть, что он рядом. В этом танце дыханий и прикосновений они находят друг друга снова, нежными, хрупкими, но такими настоящими. Тэхён прижимается всем телом к дивану, чувствуя каждое движение Хосока, как волны, что накатывают и уносят с собой всё вокруг. Его пальцы впиваются в ткань, словно держатся за единственную опору в этом моменте, а дыхание становится прерывистым и горячим. Хосок крепко обхватывает его за бёдра, направляя и поддерживая с такой нежной силой, что Тэхён чувствует себя одновременно уязвимым и защищённым. Каждый их вдох сливается в единый ритм. Сначала медленный, осторожный, но вскоре нарастающий, пульсирующий. Взгляды не нужны. Между ними итак оворит всё тело, шепот сбившегося дыхания, дрожь рук и легкие стоны. Хосок двигается уверенно, но бережно, будто хочет не просто физически соединиться, а пробудить что-то глубоко спрятанное внутри Тэхёна, доверие, страсть и тепло. И поэтому, старается не причинять боль, своим членом внутри него. Потихоньку, не спеша В этот момент кажется, что время остановилось, и существует только этот миг, наполненный эмоциями и нежностью, которые долго копились и теперь вырываются наружу без слов и барьеров. Тэхён полностью отдаётся, позволяя себе быть услышанным и понятым, чувствуя, как между ними растёт невидимая, но крепкая связь. Когда и сам Тэхён дошёл до предела, он просил Хосока быть чуть мягче, вжимался ему в грудь, сдерживая стоны, как мог. А Хосок не торопился, учитывая желания любимого и целуя его в ключицу, как знак нежности. Они лежали, запыхавшись, погружённые в тишину, наполненную только их дыханием. Хосок наклонился ближе, и его голос, тихий, почти шёпот сорвался на ухо Тэхёна, но слова растворились в бешеном ритме сердца. Тэхён не слышал смысла, только чувствовал тепло и близость. Его руки инстинктивно забрались на спину Хосока, крепко сжимая кожу, словно боясь потерять эту связь В ответ Хосок мягко провёл пальцами от шеи вниз по ключице, скользя по груди, оставляя лёгкое дрожание на коже. Нежный, будто невесомый след, который говорил о многом без слов. А потом, когда дыхание немного выровнялось, Хосок мягко вышел из него, словно боясь ранить даже движением. Остался на мгновение, чтобы поцеловать Тэхёна в губы, медленно, бережно, будто извиняясь за всё и благодарно признавая: это было важно. Это был он. Он лёг рядом, уткнувшись лбом в Тэхёнов висок, и нащупал его руку в темноте. Тихо, без усилий, просто взял её и сжал, сплетая пальцы. Они остались лежать внутри автобуса, где пахло пылью, летом, старой обивкой и дождём. Старой музыкой на пластинках, джазом и их воспоминаниями о прошлом. Где всё началось, и где, возможно, началось заново.