Damsel of distress

— Вы у меня не первые, мальчики, — мурлычет Война. Но им и не надо быть первыми, они согласны просто быть — сидеть у ног, заглядывать в глаза, ловя каждое слово, сопровождать везде и всюду верными псами, которым даже поводки не нужны, достаточно рукой махнуть. «А ошейники, — думает Война, — на вас давно надеты: всякий, кто присягает мне на верность, становится моим псом, всякого я клеймлю, и клеймо это, вместе с кровью по венам бегущее, вытравит только смерть». Вот они, клеймённые, преклоняют колени. Маршалы вражеских армий, соперники при дворе, сейчас они — два любовника, ластящиеся к её рукам, забывшие о сражениях и соперничестве. Состязаться за внимание королевы — смешное человеческое развлечение, призванное раскрасить мирную, скучную жизнь; но за внимание Войны состязаться не нужно, для Войны все равны, всех она лаской одарит, никого не пропустит. А кого не коснётся её рука, тому до конца своих дней надо быть благодарным. Война снимает с них головные уборы (давайте, мальчики, обнажите своё тело — и свою суть), проводит кончиками пальцев по волосам, с нежностью оглаживает острые скулы и колючую, изящно выбритую бороду — и эти двое, не смея дышать, подставляются под прикосновения, цепляются за юбку, облизывают губы. И в каждом их движении — жадное «я, я, я», «меня, меня, меня». Поцелуи — это так по-человечески; но Война, жестом велев им подняться, позволяет поцеловать свои руки — в перчатках, — и плечи — скрытые лифом, — и, наконец, шею, беззащитно обнажённую, с тонкой кожей; и будь Война человеком, их губы чувствовали бы её пульс. Но она не человек — никогда им не была. И это она чувствует их пульс, и сонные артерии манят: проткни нас когтями, напейся бьющей фонтаном жизни, а кровь тебя лишь украсит — как красят, говорят, мужчину шрамы, щедро оставленные твоей же рукой. Интересно, кем они её видят — ходячим мертвецом? Демоном из глубин ада? Древней богиней? Кем бы ни видели, самих себя готовы принести в жертву, лишь бы она длилась, длилась, длилась во веки веков. …аминь. Война эти жертвы охотно принимает — когда бы её нужно было уговаривать? Война касается когтем подставленной шеи — сонная артерия так близко, может и вправду её проткнуть? Но надолго ли насытит излившаяся кровь, но много ли удовольствия доставит опустошённая игрушка, мешком осевшая на землю? Поэтому Война, прищурившись, запускает пальцы в их волосы, тянет к себе, наслаждаясь покорностью (перед кем бы ещё вы, мальчики, так склонялись?), касается губами уголков их губ — не поцелуем, но обещанием, которое не исполнится. И когда они, послушные одной лишь мысли, раздеваются до пояса (сверху, мальчики, сверху) — запускает руки под рёбра и вырывает сердца; и впивается в них, горячие, ещё пульсирующие, острыми зубами. Человеческие сердца — лучшее лакомство, а люди умеют и без сердец жить; и не только жить, но и сражаться во имя её. Кровь течёт по подбородку, пачкает ворот платья, затекает в вырез на груди — что же вы застыли, мальчики? Или вид собственной крови не возбуждает, в отличие от чужой?.. Один припадает губами к груди, другой — ведёт языком по шее; приятно колется борода, загрубевшие пальцы одинаковым жестом приподнимают юбку и касаются бёдер: один — внешней стороны, другой — внутренней. Война снисходительно позволяет им эту вольность: ей нравится быть желанной. Ей нравится просто быть — в их объятиях, умах, сердцах и вместо сердец, в зудящей пустоте под рёбрами. Зуд вскоре уймётся, и покажется странным, что там когда-то помещалось сердце; что это вообще — сердце, зачем оно нужно?.. Люди ко всему привыкают. Смешные игрушки, верные псы, едва ли похожие маршалы вражеских армий — избравшие своей прекрасной дамой Столетнюю войну.