avalanches

Следующий урок проходит дома у Тэхена, и Чонгук из-за этого весь день напряжен и словно на иголках. Но когда все собираются, Тэхен и учитель Хван снова каким-то магическим образом замыкаются друг на друге, и Чонгук остро чувствует свое неумение участвовать в светских беседах. У Тэхена язык так подвешен, что невольно завидуешь — так учтиво и грамотно разговаривают взрослые, не дети. Чонгук не глупый и не медленный, это Тэхен слишком умный. Да еще на корейском так говорит, будто и не жил всю жизнь в другой стране. Чонгука это раздражает. Но еще больше его раздражает, что учитель Хван не меняет своего отношения, при всей тотальной неспособности Тэхена к каллиграфии. Как будто это вообще не имеет значения и главное в жизни — уметь как следует языком чесать. Чонгук нервничает. И единственное, что помогает — это понимание, что даже трясущимися руками он выводит линии лучше, чем Тэхен. Когда они приступают, Тэхен не подает виду, но Чонгук знает, что тот злится: слишком сильно сжимает кисть, и вся рука напряжена. Это понятно: на сей раз он принес огромное домашнее задание, но учитель говорит, что все не то и все не так — слишком неаккуратно и «молодой господин, уже лучше, но все-таки нужно будет переделать». Чонгук не помнит, как это — начинать что-то новое, и поэтому свято уверен, что Тэхен просто непригоден к настоящей интеллектуальной деятельности. Бедняга, что с него взять. Зато, вот, Чонгук… На деле Чонгук преувеличивает и сам вскоре понимает это. Видно, что Тэхен старается и делает успехи. С первым разом не идет ни в какое сравнение — нет уже ни черных клякс, ни измазанных листов. Только линии широкие и грубые, а порой слишком тонкие, когда он пытается сделать правильно. Видно, домашняя работа все-таки пошла на пользу. Хорошая каллиграфия, как хороший рисунок — никогда не получится, если человек напряжен. Это учитель Хван как-то говорил самому Чонгуку, после какого-то нагоняя, что тот получил от отца. Тогда учитель помог ему прийти в себя и успокоиться. И у Тэхена тоже все получится. Не сегодня, так завтра. В таких мыслях и настроениях Чонгук проводит остаток занятия — к нему учитель почти не подходит. Он все время занят новичком, так что находится время подумать. И когда урок заканчивается, Чонгук все еще думает об этом — все-таки, случай не безнадежный. Среди своих сверстников Чонгук встречал таких, которым каллиграфия не давалась никак, даже после года занятий. А у Тэхена, вон, как все хорошо уже во второй раз… Чонгук думает об этом. И лучше бы ему не думать так много, потому что ребенку, думающему слишком много, всегда хочется делиться выводами со всеми, кто только под руку подвернется. И подворачиваются не лучшие варианты. Они заканчивают чуть раньше. Учитель уходит, оставляя их собирать принадлежности. Чонгук молча складывает вещи, и Тэхен занимается тем же. Но когда Чонгук поднимает глаза, их взгляды вдруг пересекаются, и Тэхен тут же хмурится, на раз меняясь в лице. Он поспешно выпрямляется и, оставляя вещи, выходит из кабинета, будто дезертируя с поля боя — так внезапно это происходит. Нет, серьезно? Неужели даже находиться с Чонгуком в одном помещении — это такая пытка, что вот никак не вытерпеть лишние несколько секунд? Чонгук тоже хмурится и с силой запихивает кисти в сумку, а потом вешает ее на плечо и тоже направляется в коридор. Ничего этот Тэхен не знает и ничего у него никогда не получится, и никакие это не успехи, и вообще… — Ну, мам, я не хочу, — доносится из гостиной, и Чонгук замирает. Тэхен явно о чем-то говорит с мамой, но та почему-то отвечает не на корейском — на другом языке. Наверное, на английском, но Чонгук не уверен — он ведь английского не знает. Она говорит что-то короткое, и Тэхен на это отвечает: — Ладно, ладно, я понял… Да, понял. Когда Чонгук заходит в комнату, они оба поворачиваются к нему — мама, сидящая в кресле, и Тэхен, стоящий рядом. Видно, разговор и так уже закончен, потому что Тэхен кивает в сторону двери и бурчит: — Пойдем. Чонгук коротко кланяется хозяйке дома, и та широко улыбается в ответ и кивает. У нее добрая улыбка — такая, от какой любой человек становится красивым. А еще у нее отличные манеры, и Чонгуку снова интересно, как в такой семье мог появиться такой Тэхен. Наверное, если бы Тэхен умел улыбаться вот так, он тоже был бы красивым. Нестыковка только: для таких улыбок надо, чтобы внутри была доброта, а Тэхен, небось, и слова такого не знает. Чонгук идет следом за этим молодым господином-выпендрежником, думая, что Сокджин, наверняка, совсем другой и совсем по-другому ведет себя с людьми. Он занимается общественной работой и никогда не сидит без дела: отцу помогает. Вон, не бывает дома. Настоящий трудяга. Такой далеко пойдет. Тэхен не такой взрослый еще, но ему уже десять, и это немало — Чонгук уверен, что в свои десять не позволит себе штаны просиживать. — За тобой еще не пришли, — сообщает Тэхен, не оборачиваясь, и добавляет: — Так что мне поручили прогуляться с тобой по саду и потом привести к воротам, — они выходят за главные двери, и Тэхен уже тише добавляет: — Но прогулки с тобой мне вообще не сдались, так что я просто отведу тебя. «С тобой», «с кем-то вроде тебя». — Ну и пожалуйста, — выпаливает Чонгук. Очень надо. Он уже собирается расстроиться, но тут вспоминает слова мамы. Точно. Это Тэхен грубый и ему должно быть плохо от этого. Дело не в Чонгуке. Ему все еще обидно, но, если прямо, ему самому-то прогулки эти не сдались — сад красивый и, честно говоря, в платье Тэхен ему подходит гораздо больше. Чонгук прыскает от смеха, вспоминая эту маленькую деталь. Тэхен не ленится обернуться для уничижительного взгляда в его сторону. Они идут друг за другом, и уже у ворот Чонгук прибавляет шаг, чтобы поравняться. Он вдруг вспоминает, чем так хотел поделиться, почему-то именно с ним: — Знаешь, я тут подумал, — Тэхен смотрит так, будто удивлен одним лишь этим, но Чонгук продолжает, потому что очень хочет сказать: — Это нормально, что с начала не получается. Ну… У меня тоже не получалось раньше, но потом ты стараешься и все выходит… Тэхен пинает камешек, глядя под ноги, и после короткой паузы собирается с достаточно метким ответом: — Не такой малявке, как ты, меня поучать. Ай. Ай-ай-ай. Потому что два года в детстве — это серьезно. Тэхен старше Чонгука на целую четверть его, Чонгука, жизни! Ай. Неприятно, очень. Как будто возраст — то, чего можно и нужно стыдиться. И Чонгук стыдится, но только немножко: — Эта малявка, по крайней мере, умеет на своем языке нормально писать, — самодовольно хмыкает он. Не пропустил момент, нет — точь-в-точь, ни секундой позже. Тэхен останавливается и скрещивает руки на груди, и Чонгук поворачивается, тоже останавливаясь и смотря на Тэхена нахально и вызывающе. В этом они друг друга зеркалят. Не без удовольствия Чонгук отмечает, что Тэхен находится с ответом только через несколько секунд: — Есть ли на свете что-то, чего малявка не умеет? — с таким явным упором на это «не», вскинув брови. И это получается само собой, как на волне чистого, природного вдохновения. Чонгук и подумать толком не успевает, как из его рта вылетает лаконичное: — Носить женскую одежду? Искра, буря, безумие, и, «ай-ай-ай», на этот раз очень физически. В этот момент Чонгук понимает, что по лицу его бьют впервые в жизни. Ох, неплохо так, целым кулаком. И уже после этого он понимает, что повален на землю и поэтому голова назад не отклоняется. Все происходит слишком быстро, чтобы понять — Чонгук тут же отвечает, беспорядочно дубася обидчика по животу и спине, а еще по копчику ногами. Они катаются по площадке, измазываясь в грязи и земле. То, как Тэхен на него кинулся — тоже чистый порыв. То, что ни один из них не умеет драться по-настоящему, становится понятно сразу. Если у Тэхена и есть преимущество, то только в том, что он мог когда-то так махаться со старшим братом. Чонгук лупасит его изо всех сил, крича и брыкаясь, и Тэхен тоже кричит что-то неразборчивое, и они продолжают так несколько минут. Но ощущение, будто само время перестает существовать — с такой силой это захватывает их обоих. В конце концов они оба выдыхаются, и Тэхен оказывается сидящим сверху — его ноги переплетаются с ногами Чонгука, а руки удерживают запястья. Он весь в грязи, белое золото волос придется промывать, а дорогому костюмчику, очевидно, пора на свалку истории. Он грубо и не по-детски сплевывает в сторону или, по-крайней мере, пытается — достаточно пафосно не выходит, наоборот, как-то жалко. Но о том, чтобы смеяться над этим, Чонгук думает в последнюю очередь: если Тэхен так выглядит, значит, и Чонгук сам весь измазался, а за такое его дома по голове не погладят. Не обойдется без порки. — Ты совсем меня не знаешь, чтобы в чем-то упрекать! — и, хотя они больше не дерутся и оба тяжело дышат, голос Тэхена все еще повышен. — А ты и не даешь себя узнать! — рикошетит Чонгук в том же тоне и тоже поворачивается, чтобы выплюнуть пыль изо рта. Тэхен будто хочет что-то сказать, но замирает, в непонимании уставившись на Чонгука сверху вниз. А потом все-таки собирается с мыслями, сдвигая брови к переносице: — А ты хочешь меня узнать? — А что я, по-твоему, пытаюсь сделать? — вместе с собственными словами Чонгук вдруг понимает, что, невзирая на всю обиду, все равно пытался заговорить с Тэхеном. Он не знает пока, как сильно влияет на жизнь человека подсознательное, так что и слова «расположить к себе» для него пока что — как пустой звук. Но он хотел узнать Тэхена, и это не поддается сомнению. — Хорошо, — кивает Тэхен, успокаиваясь окончательно. — Тогда поднимайся. Они отряхивают каждый себя, а потом и друг друга со спины и плеч, и, мда, это странно, но Чонгук понимает, что вот он — первый контакт. Тогда, в первый день, его не было. И сейчас Чонгук ощущает, что они впервые на одной волне — они оба присутствуют здесь и сейчас. Как только они готовы, Тэхен опускает ладони в карманы и авторитетно кивает в сторону сада, туда, где больше деревьев — территория особняка так велика, что оттуда не будет видно ни дома, ни ворот, и Чонгук надеется, что это ненадолго — иначе точно порка, еще и за то, что свалил. Но интерес и любопытство сильнее, и он, не думая больше, тут же следует за старшим по дорожке. Эта уже меньше основной дороги, но со временем переходит в совсем узкую, и плечом к плечу больше не пройти. Чонгук разглядывает грязную спину Тэхена, размышляя, будут ли того ругать и, если да, так ли сильно, как самого Чонгука? Тэхен не говорит ни слова, и теперь Чонгука почему-то не тянет что-то из него вытаскивать. Тэхен явно что-то собирается рассказать ему и почему-то там, у ворот, сделать это было нельзя. Чонгук уважает это и спокойно бредет следом. После того, как они поваляли друг друга по земле, он каким-то образом доверяет Тэхену. Они идут долго, и Чонгуку невольно интересно, насколько владения семьи Ким больше их собственных, но эти мысли вскоре покидают голову: они оказываются посреди деревьев у небольшой одноэтажной постройки с треугольной крышей. Это и постройкой сложно назвать — стены стеклянные, да и крыша тоже. Это маленькая оранжерея, как теплица. Внутри и снаружи полно цветов. Внутри больше — до того, что в некоторых местах за стеклом не видно ничего — так разрастается плющ. Чонгук не знает названий растений, но понимает, что многих никогда не видел. Наверное, их привезли вместе с другим имуществом. Они останавливаются у дверей, и Тэхен напряженно соображает и закусывает губу, будто не может решиться. Измазанный в грязи, он кажется совсем другим — настоящим, что ли, без всего этого европейского лоска, в который все равно никто не верит. Он впервые кажется не принцем-Тэхеном, а вполне обычным мальчиком-Тэхеном, с которым тоже можно нормально разговаривать. Но, справедливости ради, до настоящего статуса принца ему совсем не далеко. Чонгук глядит на него и понимает, что тот почему-то не может решиться. — Можно? — спрашивает он, опуская руку на металлическую ручку двери, и Тэхен переводит на него взгляд. — Да, — говорит он. Чонгук понимает, что сейчас Тэхен показывает ему что-то очень важное — фундаментально важное. Он понимает, что должен уважать и ценить это, потому что это ценно для Тэхена. От новизны ощущений он сам едва не зависает на месте, но вовремя берет себя в руки и нажимает на ручку, а затем и тянет в их сторону. Тэхен проходит первым, и Чонгук следует — снова следует. Внутри просторнее, чем представляется снаружи. Постройка достаточно высокая, чтобы с легкостью уместился взрослый, так что для них двоих места достаточно. В таком месте можно легко и с удобством устроиться и на долгое проживание — половина поверхности пола остается покрыта травой, другая вымощена досками. И та, другая, похожа на самый настоящий обжитый уголок. Впрочем, почему «похожа»? Она им является. Не уголком, правда — прямоугольником. На ней какие-то одеяла и подушки, из которых формируется уютное гнездышко. Всюду ткань, а еще тут почему-то находится комод и подсвечники, и маленький столик, на котором листы бумаги и настоящая перьевая ручка — такую Чонгук видел только у отца. Некоторые листы исписаны, да с такой аккуратностью, что Чонгук удивляется: это у него-то проблемы с каллиграфией? По краям стола и импровизированной кровати книги и всякие безделушки, а крыша изнутри покрыта плющом, что местами тянется вниз. Кое-где проступает свет, но не так много, чтобы можно было читать — большая часть освещения проходит через заднюю стенку, на которой прямо поверх стекла висит карта. И, проходя дальше, Чонгук понимает, что это карта северного полушария — то есть, если точнее, обычная карта мира, но с акцентом на западные страны. К своему стыду Чонгук все еще не знает, где именно находится Англия, но понимает, что было бы странно увидеть здесь какую-нибудь другую страну. Все корешки покрыты странными буквами, что совсем не похожи ни на один из языков из тех, с которыми Чонгук когда-либо встречался. На корейском нет ничего — будто его и нет в жизни Тэхена. И Чонгук понимает, что в каком-то смысле, его, действительно, нет. Тэхен знает его и свободно разговаривает, но никакой ценности это для него не представляет. Тэхен проходит к одеялам, чуть ломается, но потом просто сбивает их в сторону и садится рядом на доски — чтобы не запачкать своей грязнючей одеждой. Хлопает ладонью по полу, приглашая Чонгука усесться рядом. Так тот и поступает. — В общем, вот, — заключает Тэхен, кивая как бы в знак подтверждения какого-то вывода, который Чонгук должен был сделать. — Что «вот»? — не понимает Чонгук, и Тэхен поворачивает к нему голову, смотрит внимательно, а потом обреченно закатывает глаза и вздыхает. Чонгук ожидает очередного нелестного комментария в свою сторону, но слышит другое: — Я очень люблю свою семью и свой дом, — говорит Тэхен, будто это легко и просто — говорить вот так о любви. Чонгук не хочет уточнять, и Тэхен сам продолжает: — И наш дом — Лондон. Это в Англии. Я не знаю, знаешь ли, это… — Сколько мне, по-твоему, лет? — резко перебивает Чонгук. — Конечно, я знаю, где это. — Извини, — покорно говорит Тэхен и продолжает: — Так вот. Мы все приехали, но дом — это еще и школа, и друзья, и… — он замолкает, собираясь с мыслями. — Это не то, что можно вот так взять и перевезти на другую часть мира, — он снова молчит, а Чонгук же про себя удивляется тому, что Тэхен может вот так взять и открыть ему то, что думает. Не врет же он, на самом деле? Он продолжает: — Я не хотел переезжать, потому что мне никогда не нравилось то, чему папа нас старался научить. Он говорит, что это традиции, но мне кажется, это просто бред. Кому это нужно? — Чонгук уже готовится ответить, как по учебнику, но, похоже, Тэхен его не спрашивал. — Я привык к дому, и я хочу вернуться туда, но они говорят, что мы теперь будем жить здесь. А я не хочу, я… — он тяжело сглатывает. — Я скучаю и хочу домой. Я не хочу быть здесь. — Почему? — только и спрашивает Чонгук. Он никогда не менял страны жительства и не понимает, что именно в этом такого сложного. — Почему? — Тэхен внезапно раздражается. — Потому что там у меня друзья, там у меня вся жизнь. А я люблю свою жизнь, и друзей люблю! Чонгук молчит, но и Тэхен на сей раз не продолжает. Чонгук глядит на их грязные пальцы. Грязь нужно будет доставать даже из-под ногтей… Но, если так подумать, в словах Тэхена есть смысл: понятно, что если он привык к чему-то, то хочет вернуться к этому. Понятно, что лучше с друзьями, чем одному в огромном пустом доме без соседей. А если с соседями, значит, с одним Чонгуком. Как бы Чонгук ни любил своих родителей, он понимает, что даже корейская знать ни в какое сравнение не идет с иностранцами, что Тэхену с ним, действительно, скучно, и это понятно. С другой стороны, разве он дал Чонгуку хотя бы шанс доказать обратное? Разве они разговаривали нормально хоть раз до этого? Разве Чонгук мог знать, что Тэхен — тоже человек и у него тоже есть свои переживания? Он с начала повел себя как грубиян и даже не попытался что-то изменить. Но это понятно: если бы самого Чонгука так вот взяли и увезли куда-то, он бы и сам ни с кем не разговаривал. Но в первую очередь с родителями. — Я говорил тебе плохие вещи, — говорит вдруг Тэхен. — Я злюсь, и я… — И ты? — Чонгук не выдерживает очередной паузы. — И я… — тупо повторяет Тэхен, смотря в пол. — Не знаю. Не знаю, что «я». Но бывает так, что до того плохо, что говоришь вещи, которых обычно не стал бы говорить, а потом жалеешь. У меня это сейчас постоянно… Извини меня, Чонгук-а. У Чонгука внутри все замирает от такого. Он не верит ушам и думает, что ослышался. Но сложно ослышаться, когда человек сидит рядом, а вокруг полная тишина и только где-то высоко щебечут птички. — Хорошо, — говорит Чонгук, подумав немного. Прощать надо всегда, просто он долго соображал и вот, получилась заминка. Тэхен ничего не говорит, но лицо его светлеет. Чонгуку многое в нем становится понятнее. Но только не одна маленькая деталь: — Кстати, хен, можно вопрос? — Ммм? — мычит Тэхен, явно не ожидая подвоха. Нормально же сидели… — Что это за представление с платьем? — спрашивает Чонгук как ни в чем не бывало и секундой позже думает, что это уже слишком и Тэхен сейчас пошлет куда подальше и Чонгука, и их внезапную идиллию. Это ведь совсем не его дело. — Представление? — как ни в чем ни бывало переспрашивает Тэхен. — Нет, это не представление, это просто… Ладно, нужно объяснить с начала, — он снова умолкает, подбирая слова, но на сей раз Чонгук терпеливо ожидает. — В общем, после того, как родился первый сын, мама годами мечтала о дочери. И когда я родился… Когда я родился, у нее в голове уже была четкая картинка. Ну, что это будет девочка, никак по-другому. Я слышал, что она уже и платьица все приготовила… И вот, когда вместо этого родился я, у нее немножко все сдвинулось. Ну, знаешь, как это говорят… Крыша поехала? Чонгук непроизвольно улыбается от такого использования выражения, да еще и в адрес матери. Ух, этот Тэхен — на самом деле, нечто. — Да, слетела с катушек, — говорит Чонгук, хихикая. — С катушек? — переспрашивает Тэхен. — Так тоже говорят? — Да, — Чонгук чувствует, что может научить Тэхена новым словечкам и выражениям — таким, каких можно нахвататься только от друзей. — Так это она тебя в них одевает? В платья? — Нет, но раньше одевала. В детстве. А сейчас я сам иногда, от нечего делать, — Тэхен смотрит на него. — Вообще, это не такая уж и редкость. Там, в Лондоне. Наоборот, иногда даже взрослые переодеваются. Так, для смеха. — Но чего в этом смешного? — хмурится Чонгук. Взрослые часто занимаются какими-то непонятными вещами из непонятных соображений. — Не знаю, — Тэхен пожимает плечами. Они сидят рядом, глядя в пол. Чонгук все еще не может поверить, что они просто сидят и разговаривают вот так. Это все еще неловко, но уже за пределами всех возможных ожиданий. — У тебя вообще нет здесь друзей? — спрашивает Чонгук, уже строя в своей голове идеальный план. — Не-а, — Тэхен понуро качает головой. — Тут и детей-то нет особо. — Хочешь, я буду твоим другом? — игнорируя последнюю фразу, с энтузиазмом спрашивает Чонгук и протягивает ладонь. Так делают иностранцы, когда знакомятся или здороваются. И в каком-то смысле Чонгук впервые знакомится с Тэхеном. Тот же смотрит сперва на ладонь, затем на Чонгука, и снова на ладонь. Все это длится так долго, что Чонгук начинает себе казаться дураком. — Да, — тихо произносит Тэхен наконец и тянет руку в ответ. — Даже очень хочу. И тогда они пожимают руки, и Чонгук не может сдержать улыбки - та расползается от уха до уха. Камень с сердца спадает, и внутри, без ведома Чонгука, зарождаются первые метастазы чувства, на которое он только через несколько лет обратит внимание своего скальпеля. И так для обоих начинается новая страница. Это удивительно легко в детстве - достаточно только решить, что будешь дружить вот с этим человеком, и никаких тебе прошлых обид, и никаких обязательств - только честность и однозначность намерений. Это легко и просто для них обоих. И нет пока ничего такого, что вносило бы неясность.