avalanches

«Бог непостижим, бессмертие неправдоподобно, долг же непререкаем и абсолютен» ©

«То, что решит все проблемы» — лекарство от любых бед — находится на расстоянии вытянутой руки. Чонгук возвращается домой, запирается в комнате и снова проваливается в судорожные рыдания, будто ему восемь лет и доверие его было жестоко обмануто. Он не хочет плакать, не хочет плакать по такой глупости, но все это обидно и очень больно — так больно, что не справиться. Он не должен был ничего ожидать — не имел права ожидать. Но все равно почему-то верил, ведь так было проще. И теперь это выходит боком — теперь становится очевидна не только действительность, но и тот самообман, которому он так долго и с таким упоением предавался. Поэтому и реакция так сильна. Плакать — унизительно. И совсем не подобает его возрасту и статусу. Ему повезло, что никто не видит. Быть слабым непозволительно. Это его состояние — такое безвыходно-глупое, что хочется просто избавиться от самого себя — и всех окружающих избавить заодно. Чонгук кажется самому себе источником всех проблем. Впрочем, почему нет? Общество не предназначено для таких, как он. Сценарии для таких, как он, всегда одинаковы. И никто не виноват — так просто получилось. То-самое-решение приходит очень быстро, словно единственное могло прийти в принципе. Пойти в армию добровольцем — сделать хорошо для всех. Он слышал множество военных историй и знает — ничто так не закаляет мужчину, как служба. Чонгук боится службы, а значит, ей и нужно заняться — мы учимся быстрее всего, переступая через свои страхи. Он знает, что это будет полезно не только для него, но и для всех окружающих — для общества, что наконец освободится от него, такого неправильного; для родителей, которые не знают, что делать с единственным непутевым сыном, и, само собой, для Тэхена, который вообще всего этого не заслуживает. Эти внезапные чувства, что Чонгук вывалил на него, не подумав как следует, заставляют Тэхена чувствовать себя плохо. Чонгук наконец знает наверняка: нужно изменить все, чтобы ничего уже никогда не было прежним. Он не думает о том, как мало знает о войне, для него все это — тот побег, что так необходим романтическому герою. Чонгук не знает, что доказывая что-то кому-то, люди всегда доказывают только сами себе. О, нет. Чонгук доказывает всему миру и, в первую очередь, Тэхену. Вот уйдет он, тогда-то они все поймут!.. Он решает, и это решение остается неизменным вплоть до следующего утра, когда он выбирается в город. Зачем терять время? Чонгук прекрасно понимает, что родители не позволят, а поэтому ничего им не говорит. Он скажет, но потом, позже — когда жернова этой безумной мельницы уже нельзя будет остановить. Мама будет плакать. Но родители уже ничего не смогут изменить — даже отец, хваленый военный янбан, вряд ли что-то сделает. Разве что, за большие, нечестные деньги. Но, зная его, Чонгук понимает, что на подобное он не пойдет. Даже для единственного наследника. Они еще не такие старые, смогут если что сделать еще детей, было бы желание. Ничего незаменимого в Чонгуке нет. Он отправляется в город, чтобы пройти воинскую комиссию — официально страна придерживается нейтральной позиции, но у японских вербовщиков несколько центров по основным населенным пунктам, и никто их не останавливает. Все согласовано, все одобрено, все легально. Для многих выходцев из бедных семей служба в японской армии — большая честь, возможность дослужиться до приличного звания и выбиться из вечной грязи и нищеты. В Японии все не так гладко, но всяко лучше, чем здесь — они гораздо дольше на мировой дипломатической арене, и с ними хоть немного считаются. Особенно после недавней революции, поменявшей весь уклад общественной жизни. В случае с Кореей об этом до сих пор приходится только мечтать. Раньше шанс отправиться в Японию выпадал только юнцам из аристократических семей, прекрасно говорящим по-японски, способным на нем учиться — в Японии целых два университета, в Токио и Киото, и в них отправлялись только лучшие. Чонгук с Тэхеном на эту возможность забили с самого начала, потому что она казалась заведомо недостижимой, а они оба всегда были слишком ленивы, чтобы прикладывать больше усилий, чем необходимо. Словом, возникшая внезапно война оказалась золотым билетом в новый мир — на острова, с которых солнце начинает свой ежедневный поход. Раньше никто и представить не мог, что это может быть настолько легко. Но времена меняются. И Чонгук надеется измениться вместе с ними. У невысокого дома, в котором располагается комиссия, люди — целая очередь успела сформироваться из крестьян и рабочих. Двигается медленно, и Чонгук понимает, что в этой ситуации его происхождение не имеет значения. Выходя из дома, он выбирал самую старую, самую непримечательную одежду, но теперь все равно несколько выбивается из массы — у него чистая обувь и спокойное, отдохнувшее лицо, совсем не похожее на лица тех, кто проводит дни в изнурительном труде. Он не вписывается, и это видно, хоть выбор одежды и скрывает в нем представителя высшего света. Благо, никто не обращает внимания — не хватало еще комментариев в свою сторону. Стоя в очереди, Чонгук украдкой заглядывает в окна: внутри несколько столов, стоящих в паре метров друг от друга, за ними — клерки в японской форме, в основном молодые. Среди них как японцы, так и корейцы, а еще те, чью национальную принадлежность не угадать — может, смешанные. На другом конце помещения — открытая дверь. Дальше располагается кабинет начальника — какого-нибудь военного, отвечающего за пункт набора. Однако сейчас в дверях стоит господин… Как его там? Чонгук видит узнаваемый профиль, как много раз видел до этого, еще в детстве. В последние годы господин Как-то-там редко захаживал к отцу в гости, и Чонгук успел забыть его имя. Ввиду японской политики отец совсем отдалился от своих прежних друзей и время теперь проводил в компании господина Ким и ему подобных — убежденных пацифистов, которым не место среди «настоящих патриотов», и плевать, что в данном случае «патриот» эквивалентно «последний придурок». Словом, имя его Чонгук успел подзабыть, но должность, положение в обществе — нет, ни в коем случае. Кому, как ни сыну военного янбана, каждого чиновника знать в лицо? Главное сейчас — не дать заметить себя, не дать узнать, иначе неприятностей не миновать: сразу же узнает отец, и тогда плакали все планы Чонгука. Он склоняет голову и наблюдает исподлобья за тем, как чиновник раскатисто смеется над чем-то, что сказал главный по пункту, скрытый за тонкой стеной кабинета. Чонгук тихонько перебирает в голове все известные молитвы, и на одной из них янбан, наконец, поворачивается к двери и, обхватив за плечо подошедшего к нему главного, направляется на выход. Достаточно отвернуться, хотя для полной неузнаваемости не помешала бы какая-нибудь хорошая крестьянская шляпа, и они уже направляются прочь — пропустить рюмочку саке, какие корейцы вдруг начали подавать в каждом приличном заведении. Не нужно быть гением, чтобы понять, что происходит: вот, даже высшее чиновничество уже увивается за простыми японскими служащими. Предчувствие оккупации в воздухе. И, глядя вслед удаляющейся парочке, Чонгук понимает, в какой глубокой дыре оказалась страна. Им всем повезет, если в следующие двадцать лет удастся сохранить свою национальную идентичность. Чонгук не пессимист. Чонгук просто читает слишком много книг. Он дожидается своей очереди, и молодой клерк приглашает к столу с такой улыбкой, будто Чонгук тут собрался продавать свою душу. Ох, да, а это ведь не так далеко от истины… Он отдает свои документы, и японский юноша начинает заполнять всевозможные бланки, да с такой основательной кропотливостью, на которую способны только японцы — Чонгук пару раз видел их в действии, и с корейскими служащими они не идут ни в какое сравнение. Они — словно идеальные машины из книжек о Франции и Америке и делают свое дело выверенно и скрупулезно. А потом, закончив с бумажками, он же приглашает Чонгука в соседнюю комнату, где Чонгук сперва раздевается до белья и, после осмотра телосложения, сдает базовые нормативы — прыжки в длину, подтягивания и отжимания — все то, что определяет настоящего мужчину. С этим проблем никогда не было, и Чонгук справляется легко, и настает последний этап: — Какова ваша мотивация? — спрашивает чопорный юноша, поправляя очки, не глядя на Чонгука, ведь Чонгук — просто еще один из сотен и тысяч ему подобных добровольцев. Только, может, пишет чуть получше. Но на это в армии внимания не обращают. — Служить на благо родины — величайшая почесть, — отвечает Чонгук без запинки. — Только через сотрудничество с Японской Империей Корея может достичь своего подлинного могущества! Служащий поднимает на него глаза, будто желая удостовериться, серьезно ли он, проходится взглядом сверху вниз и снова что-то пишет в своих бумажках. Одна, две, три секунды — или вечность — и он ставит на две из них красные печати «допущен», и наверняка слышит, с каким облегчением наконец выдыхает Чонгук. Но вида не подает, и за это его так и хочется поблагодарить. Чонгук молчит, и юноша говорит: — Ваша заявка принята и будет удовлетворена в течение одной-двух недель, после чего вы получите указ о распределении. — Получу? То есть, не нужно будет даже приходить? — Чонгук глядит на него, не веря. Клерк в это время собирает бумаги в стопку и с недовольным видом прочищает горло, после чего только удостаивает ответом: — Нет, сказано ведь, — отрезает он. — Чтобы не было бардака. В письме будет точный адрес и все, что вам нужно будет иметь с собой. Японская армия гарантирует вам форму и спальные принадлежности — все остальное зависит от вас. — Что, даже еда? — ужасается Чонгук и не глядя принимает назад свои документы. — Нет, конечно, — военный поднимает на него глаза с таким видом, будто Чонгуку лучше бы вовсе не существовать, чем спрашивать такие элементарные вещи. Он сам понимает, что сморозил глупость, но иногда глупости — не то, что удается контролировать. — Нет, — повторяет юноша. — Едой призывников и добровольцев обеспечивает Империя. Каждый знает! — Спасибо, — говорит Чонгук и коротко кланяется. Военный только кивает, и Чонгук без лишних слов понимает, что все закончилось и пора валить. Он не задерживается, без промедления покидает участок приема, протискиваясь в дверях мимо будущих солдат — они еще не приняты, но будут. Большинство — крестьяне, чуть меньше рабочих. Они все сильные, такие точно пройдут комиссию — как бы подтянут Чонгук ни был для своего возраста, с простым людом ему не конкурировать. Он опять и снова чувствует очень остро, что не вписывается. Но он не мог иначе. Если бы родители и пустили его, то выдвинули бы сразу на высокую должность — нечестно высокую, на какие и выбиваются тут же сынки богатых родителей. Чонгук не хочет подачек. Чонгук не может себе позволить быть еще большей обузой для них. Должно же быть хоть что-то, в чем он сможет подняться без посторонней помощи? Будь то военное или политическое поприще? Он должен начинать сам, и хотя злые языки в любом случае будут говорить, что все это — от состоятельности семьи, перед собой Чонгук будет спокоен. Его приняли, и это большой шаг. Он обретет независимый статус, да и Тэхену будет легче без груза ответственности. Расстояние пойдет им на пользу. Да, время и расстояние все расставят по местам. Именно об этом, по крайней мере, Чонгук читал в тех европейских книжках, что Тэхен впаривал ему годами. Это — нормальная природа вещей. Они почти всю жизнь были вместе, и когда-то это должно было закончиться — рано или поздно. Новый статус — доброволец! — жмет неопределенностью, будто терновым венцом. Это хорошо и подвинет его в жизни — главное, чтобы не слишком далеко. Не до могилы. Чонгук начинает думать об этом, но тут же останавливает себя: как он вообще может вот так? Его отец и дед были военными, и все его предки тоже. Никто уже не помнит, когда это началось, и служба — единственный удел, чего бы там ни говорила мама об изменившихся временах. Времена не выбирают. К ним приспосабливаются. Чонгук должен стать частью своей эпохи, иначе ее шестеренки переломят его, будто соломинку. Нужно стать сильным. В этих мыслях он возвращается домой и твердо решает готовиться к фронту — в отцовском кабинете набирает так много литературы, сколько только удается унести. Главное — не задерживать надолго, и отец не будет ругаться. Возможный гнев отца — единственное, что его интересует. Он и не думает, что вряд ли успеет что-то из всего этого прочитать за какие-то две недели, что это в принципе вряд ли поможет. Он не понимает, во что ввязался. Но, добравшись наконец до своей комнаты, он первым делом открывает трактат Лао-цзы, который и без того давно планировал прочитать. Чонгук забывается в словах. Это всегда самое легкое — унестись в мир слов и образов, где только пища для ума и никакой настоящей боли. Словом, о боли. Он думает, что больше не чувствует ее, что все изменилось — что от одного решения изменился он сам. Он говорит себе не думать о Тэхене, не зная, что этим делает только хуже — ему бы выписать из Вены пару книжек известного невролога, что только начинает набирать популярность. Само собой, ни о каких неврологах да основателях психоанализа Чонгук не слышал и не услышит еще долго — если вообще услышит. Это как с ядерной физикой: Чонгук просто слишком рано родился, чтобы обо всем этом знать. Так что он двигается по пути наименьшего сопротивления — просто запрещает себе думать о Тэхене, убеждая себя, что это осталось в прошлом. И вся его неподходящая обществу природа — тоже в прошлом. Он уже начал меняться, и это только первый шаг — будет круче. Он теперь другой человек, и скоро поменяется еще сильнее. И тогда он наконец будет всем подходить — наконец он будет своим. Главное — делать это без Тэхена. Тэхен слишком хороший, он станет закрывать глаза на минусы Чонгука, станет его приободрять. Этого Чонгук совсем не хочет — он не хочет быть обузой. Последующую неделю он не выходит из дома и редко выбирается из комнаты, только по необходимости вроде еды и учебы — хикка на минималках за сто лет до появления самого явления. Но это он и делает: ни с кем не общается, только читает книжки да рисует в блокноте, что Тэхен — кто такой Тэхен — без понятия — однажды притащил из своих путешествий по британским колониям. Чонгук любит рисовать. И однажды, зная, что до прибытия письма осталось совсем немного времени, он выбирается в город, чтобы купить в дорогу хороших европейских карандашей. Тушь для каллиграфии взять с собой не удастся, но хоть что-то для развлечения. Раньше он гораздо больше рисовал, но это как-то прошло с возрастом — стало меньше уроков каллиграфии и прекрасного, больше математики и языков. Это неплохо, но Чонгук хотел бы продолжить. Он думает о всех тех книгах о японском искусстве в кабинете, о росписи и прекрасных островных пейзажах. Он думает о том, как легко будет рисовать, когда ничего вокруг не будет отвлекать, да и вообще делать будет нечего. Вот так. Надо просто убедить себя — и ты другой человек. В это верить легче, чем в то, что каждый человек имеет право быть таким, какой есть — до тех пор, пока это реально не вредит ближнему. Нет-нет, Чонгук далек от всей этой позитивной психологии — ею начнут увлекаться век спустя, да и то, не все. У Чонгука в голове железобетонные конструкции, ясно дающие понять, как должно быть и как быть не должно. Все знают: мыслить и чувствовать нужно одинаково. Будто мысли или чувству можно приказать. Приказать, действительно, можно, но долгосрочно это не работает. И совсем скоро убежденность в обратном проседает под весом реальности, как крыша летнего шалаша под тяжестью снега. Одиноко, забыв о существовании реального мира, Чонгук вновь отправляется в город. Сложно поверить, но никто не интересуется его состоянием: заботятся о детях, стариках и больных. У нормальных взрослых проблем нет, их отчужденность принимается, разве что, за серьезность и зрелость. От понимания такой динамики где-то в мире плачет один маленький ребенок. А Чонгук вот не плачет, нет. Он же не ребенок! Как настоящий взрослый, он прячет эмоции глубоко в подкорку, как будто и нет их совсем, нет, ничего нет. Пусто, спокойно. И когда на выходе из канцелярского магазина посреди города он вдруг натыкается на Тэхена, ничего внутри не колышется — только в первую секунду вздрагивает, но сразу успокаивается. — Чонгук? — Тэхен замечает его первым, ведь Чонгук вообще в последнее время бродит, как в тумане. Он не сразу узнает голос. Не потому, что забыл, а потому, что не хочет, чтобы это был голос Тэхена. Тэхену полагается его недолюбливать. Ох, Чонгук совсем не хочет с ним говорить. Не сейчас, когда все так хорошо получалось… Он с тяжелым сердцем оборачивается, и тогда — то самое мгновение! — видит Тэхена. Тот пробирается к нему через толпу, и у Чонгука проскальзывает мысль, что он мог бы сбежать — точно так, как они сбегали от отцовских солдат не так давно. Но он стоит, как столб, и следит за приближением. — Тэхен? — он старается, чтобы звучало удивленно, будто это странно и совершенно непредсказуемо — встретить кого-то в городе посреди дня, учитывая, что богема в принципе бывает на двух-трех центральных улицах, начисто игнорируя нищету, что царит за ними. — Привет, Чонгук! — Тэхен наконец добирается. На лице его сияет улыбка. Такая, словно он, действительно, рад его видеть. Но в это верить не хочется — в конце концов, Тэхен тот еще актер. Они много лет знакомы, но Чонгук до сих пор не всегда понимает его. Тэхен смотрит открыто, никак не показывая, что вообще помнит о произошедшем. Курс на сотрудничество? Неужели он совсем не злится? Чонгук бы точно злился, если бы кто-то хотел втянуть его во что-то такое порочное, такое запретное… Если бы только Чонгука кто-то хотел во что-то втягивать. Если бы Чонгук кому-то был нужен. — Как дела-то? — интересуется вдруг Тэхен, так и искрясь от этого дружелюбия, отчего Чонгуку становится невыносимо. Он-то так играть не может. — Нормально, — отвечает он коротко, дергано. И тут же спрашивает в ответ, как очень вежливый мальчик: — А ты как? — Хорошо, — Тэхен улыбается, и от этой улыбки Чонгук понимает, что не любить его — сложнее, чем может показаться. Он кивает, ничего не отвечая. Тэхен смотрит на него, и пауза затягивается, и улыбка его постепенно выцветает. Что за чертова драма? Чонгук понимает, что все это очень неловко и надо отступать, иначе в такой вымученной несуразности он сболтнет то, что не хочет. Он уже собирается раскрыть рот, чтобы попрощаться, как Тэхен продолжает: — Слушай, о нашем последнем разговоре… — о, нет. — Чонгук-а, ты все не так понял. То есть… Может быть, я не смог сказать правильно… — Тэхен делает паузу, пытаясь передать то, что имеет в виду, но Чонгук думает только о том, что незадачливый побег обломался, и теперь придется заткнуть себя за пояс и, как бы ни было неприятно, все-таки выслушать — даже если от этого будет мучительно стыдно. — Чонгук, ты меня слушаешь? — Тэхен переводит его внимание на себя. — Да, я слушаю тебя, — отрезает Чонгук. Вместо ответа Тэхен отводит его в сторону, к витрине — так они не мешаются на дороге, да и слышно лучше. — Я понимаю, как все это выглядело, — говорит он, и Чонгук думает, что нет, Тэхен не понимает — такое невозможно понять, можно только прочувствовать. — Но и ты меня должен понимать. Я совсем не ожидал чего-то подобного. Я о таком никогда не думал, я… — Тэхен снова заминается, глядя себе под ноги, и Чонгуку снова больно из-за того, что Тэхен должен через все это проходить из-за него. Кажется, Чонгуку вообще всегда больно, что бы ни происходило. — Я не стыжусь твоих чувств ко мне, — говорит вдруг Тэхен. — Я не думаю, что они неправильные. Я думаю, это очень здорово, что ты так чувствуешь себя — любовь прекрасна сама по себе. Судя по тому, что я о ней слышал… — он подбирает слова, все еще не поднимая глаза на Чонгука. — Это прекрасно. И очень здорово, что ты осознаешь все это… Правда в том, что я понятия не имею, что такое «любить», — на этом этапе он сходит к тому, что чуть ли не под нос себе бурчит, но Чонгук все еще слышит. — Я не знаю, что это значит, я никогда этого не чувствовал, и поэтому… Поэтому я не могу ответить тебе взаимностью. От этих слов Чонгук замирает: в первую секунду он радуется, но потом понимает, что заразил Тэхена этой болезнью, что теперь и ему кажется, что любить человека одного с ним пола может быть нормально и, более того, как сам он выразился — «прекрасно». Это не так. Сорняк такого отношения надо вырывать в себе с корнем, ведь это недостойно настоящего мужчины. Так ведь принято в обществе. Общество не может ошибаться. А Тэхен постепенно становится элементом постыдного прошлого, с которым Чонгук не хочет иметь ничего общего. В конце концов, Чонгук делает существенные шаги, чтобы измениться — чтобы всю жизнь изменить к лучшему. И Тэхену от этого тоже будет лучше на круг. Они оба заболели, но они могут вылечиться, и главная ответственность — на Чонгуке. Ему нужно устраниться, чтобы построить себя, построить карьеру, построить будущее — а там уже все само собой разрешится. И Тэхен с этим внезапным смирением — как крючок, что тянет назад, к хаосу и энтропии. — Слушай, я тороплюсь сейчас, — Чонгук выдавливает из себя то, что нужно было сказать еще в самом начале. — Давай потом все это обсудим как следует… Я в последнее время очень занят. Тэхен меняется в лице — сперва мелькает непонимание, но затем — горечь, какую ни с чем не спутать. Подлинное сожаление. Ему тоже непросто. Чонгук надеется, что скоро это закончится. — Ты дашь мне знать, когда будешь готов все обсудить? — интересуется он, и Чонгуку кажется, что Тэхен, на самом деле, более настоящий, чем Чонгук когда-либо сможет быть. — Да, я… Я зайду, — Чонгук кивает и поднимает ладонь в прощальном жесте, а потом, не дожидаясь даже ответа, просто сбегает. Ох, не по-мужски, не по-мужски. Но в этот момент любое «по-мужски» перекрывается «пора сваливать». И он сваливает, не глядя больше Тэхену в лицо — в его красивые и печальные глаза, что провожают взглядом до той поры, как Чонгук скрывается из виду. Чонгук злится. На себя, на родителей, на ту систему, что совсем не научила справляться с подобными чувствами. Система говорит, что внутренняя гармония — самое важное, но совсем не помогает ее достичь. Всю дорогу домой Чонгук думает о лице Тэхена, о его глазах. О том, что из-за него Тэхен теперь чувствует себя плохо, запутанно — если бы Чонгук не думал только о себе, Тэхену бы не нужно было проходить через все это. Теперь же Тэхену плохо из-за его, Чонгука, эгоизма. Разве это любовь? До его выпада Тэхен и не думал о таком, но теперь убеждает себя, что все нормально, что Чонгук заслуживает лучшего отношения. А это неправда. Нельзя к Чонгуку после всего этого относиться хорошо. Не после того, что он заварил между ними. Он разрушил дружбу, которую оба они строили годами. Такое не прощается. Или, по крайней мере, не оправдывается. Но, ладно. Весь этот трагикомический спектакль скоро закончится — нужно лишь дождаться, когда придет официальная повестка. От этой мысли становится легче, и будущее принимает светлые очертания. И вообще, он купил карандашей, ручку и европейскую бумагу, заплетенную в дневник — раньше о таком в здешних краях нельзя было и мечтать, но сейчас деньги могут обеспечить практически любой каприз. Он продолжает хикковать в поместье, периодически разговаривая с мамой и чувствуя давящую тоску от того, что придется ей сказать. Она будет плакать. Долго, навзрыд. А потом успокоится и, может, начнет отвечать на его письма. Разделять с ней последние деньки приятно, и она не замечает существенных перемен в сыне — так хорошо он скрывается. Однажды посреди дня к нему заходит слуга и сообщает о визите Ким Тэхена. И только слыша имя, Чонгук протестует, мол, нет, никак нельзя, господин тяжело болен, да-да, так ему и скажи, да. И слуга в недоумении уходит, и Чонгук тяжело вздыхает от своего бремени — кто еще избавит их обоих от этого? Когда через пару дней слуга сообщает о повторном визите, Чонгук бесстыдно, будто никто ничего не понимает, отмахивается тем же способом. Да, все еще нездоровится. Нет, на Ким Тэхена у молодого господина все еще нет времени. И когда через пару дней слуга приходит в третий раз, Чонгук готов уже под кровать лезть — сколько бы он в промежутках об этом не раздумывал, перспектива встретить Тэхена до сих пор не кажется привлекательной. Но вместо обыкновенного слуга лишь сообщает, что младший господин Ким передал господину Чон пшеничное печенье с медом, чтобы тот поскорей поправлялся — ведь еще с давних времен, задолго до Империи и даже Великого Чосона, известно, что мед полезен при болезнях. Якква — лекарство, проверенное временем, еще с династии Коре… Чонгук благодарит и принимает подарок. После этого Тэхен больше не приходит, а Чонгук в два вечера съедает сладости, но его недуг от этого не проходит — напротив. И до тех пор, пока не приходит долгожданная повестка, Чонгук пребывает в такой апатии, будто пространством дома реальность ограничивается — будто внешнего мира не существует. Но вот, долгожданный момент, и он уже держит в руках письмо, и не может поверить своим глазам. Неужели! Тщательно скрывая от мамы, он тихонько возвращается домой и только там распечатывает дешевую бумагу конверта, и достает его содержимое — бойкое, без лишней воды указание: «Такой-то такой-то, вы были приняты добровольцем в японскую армию, это большая честь, ла-ла-ла, вам нужно прибыть туда-то в такой-то день с тем-то на руках». Никакого «Чон Чонгук, ты замечательный» там не обнаруживается — только четкое, по-японски короткое послание. Клерк в пункте набора был прав: с собой нужно только документы да гражданское, еду и проживание предоставляют. Всему обучат — не нужно самому учиться держать винтовку. При мысли об этом Чонгук напряженно сглатывает и старается подавить страх. Он — сын потомственных военных. Разве ему позволено бояться войны? Он был рожден, чтобы воевать, чтобы таким способом доказывать право на существование — как свое, так и всего своего рода. Чего бы там ни говорила мама, он обязан — родителям и роду, нации. Всем обязан. Он должен вписываться. Чонгук должен стать правильным, и это — самый быстрый и самый действенный путь. Следовать за своим предназначением. Он сжимает ровный лист бумаги и понимает: Тэхен должен знать. Он, наверняка, будет очень рад — то, что друга приняли в армию — большое дело. И хотя Тэхен из семьи дипломатов, и хотя он недооценивает престиж такого выбора, он должен понимать, насколько это большой шаг — поступить в армию, пусть и добровольцем. Армия — гордость нации. Даже Тэхен должен понимать. Ему точно надо сказать. Он будет счастлив. Отчитает Чонгука, но будет счастлив, что эта несообразная ответственность за чужие чувства наконец спала с его плеч. Точно. Это разрешит всю проблему, все напряжение, что между ними возникло. А потом Чонгук вернется с войны, и у Тэхена, наверное, уже будет невеста, и Чонгук себе тоже найдет, и все будет нормально — так, как должно быть у двух взрослеющих аристократов. Все устаканится. Они станут полноценными участниками общества, как когда-то стали их родители. Ведь так это и работает — взросление. Постепенно ты просто свыкаешься со своей участью, перестаешь ей противостоять. И в этом — самая ценная особенность проживания: становление единым целым с пространством, окружающим тебя. Так Чонгук думает, перечитывая письмо по третьему разу, и так же он думает, откладывая его в сторону. У него есть неделя до того, как нужно объявиться в тренировочном лагере. Еще одна бесполезная неделя в четырех стенах, что может быть хуже? Но таковы военные порядки, и с ними не приходится спорить. Он мудро приходит к выводу, что не спорить лучше начинать прямо сейчас, чтобы успела выработаться привычка… Хочется сказать Тэхену. Родителям говорить не хочется, ведь их возможная реакция страшит, но сказать Тэхену — это да, нужно. Им обоим будет лучше от этого. Чонгук поспешно складывает письмо и убирает в карман, а потом одевается и сбегает вниз по лестнице, на бегу бросая маме, что ему срочно нужно в поместье Ким. Она не успевает ничего спросить, и он уже на крыльце — снова окрыленный высокой целью. Мама, наверное, радуется — пару раз она интересовалась, почему они перестали видеться, и всякий раз Чонгук отмахивался несущественными поводами, в которые она не верила. Но теперь-то все будет хорошо! Повестка в армию — это как бинт, которым Чонгук перевяжет их отношения. Чонгук снова не замечает, как проносится дорога до поместья — отдает дежавю — и старый слуга снова открывает ему, и ведет к дому через тот самый парк, что всегда был так хорошо устроен — даже в пасмурную погоду, что стоит сейчас, он остается величественным и красивым. Чонгук ловит себя на мысли, что будет скучать. Он снова не подумал наперед, что говорить, но он верит, что бумажка в кармане все сделает за него — не придется даже ничего объяснять. Тэхен — не глупый, поймет. Внезапно он чуть не врезается в самого Тэхена прямо на пороге дома. Тот выходит из-за дверей на крыльцо, и Чонгук не сразу узнает его: Тэхен весь серый, поблекший — он выглядит плохо, будто совсем перестал есть, спать и подходить к зеркалу. Халат поверх помятой рубахи и широких домашних штанов — он выглядит почти асоциально. Кожа бледная, волосы растрепаны, взгляд рассеянный. Чонгук замирает, но Тэхен при виде его так и озаряется от неожиданности: — О, Чонгук! — он тут же приникает к нему и обнимает, не позволяя Чонгуку понять, что происходит. Чонгук обнимает его в ответ, не давая себе отчета в том, что делает. — Чонгук-а, я так скучал… — он собирается ответить, что, да, он тоже, но Тэхен резко отстраняется: — Нет-нет, подожди. Подожди, пожалуйста, тебе нужно меня выслушать. У него в глазах такая тоска, что Чонгук и сам расстраивается. И даже цель визита отходит на второй план — в глазах Тэхена он видит свою собственную тоску и понимает, как, на самом деле, ему не хватало Тэхена все это время. Ох, что угодно, лишь бы он не выглядел таким убитым… Выслушать — не проблема. — Хорошо, — Чонгук кивает, и Тэхен коротко улыбается, а затем обходит его, кивком призывая следовать за собой. Чонгук ничего не понимает, но послушно бредет следом. Сперва вниз по ступенькам, обратно во двор, а затем направо, в парк, в этой части уже больше походящий на маленький перелесок — в нем свежо и тихо, и земля благодарно заходится пробуждением жизни после недавних ливней. Вокруг весна. Тэхен идет рядом, не говоря ни слова, но когда они наконец выходят на тропинку, он вдруг тянет ладонь назад и берет Чонгука за руку. Сердце пропускает удар, а сам Чонгук недоуменно глядит на их ладони. Что происходит? Тэхен теплый, хотя и одет слишком легко для такой погоды, и касаться его очень приятно. Но Чонгук, реально, не понимает: Ким Тэхен за руку ведет его по дорожке, судя по направлению — к своей маленькой оранжерее, которая всегда была для него домом в большей степени, чем роскошный особняк или какая-то из комнат в нем. Он держит его за руку. Что все это может значить? Может ли это значить что-то хорошее? Но это так приятно… Чонгук не может думать связно. Такого с ним никогда не было. Рука Тэхена в его руке. И даже если Тэхен ведет его туда, чтобы сказать, что они больше не друзья, что все закончено — что угодно, что он собирается сказать, будет достойной платой за это мгновение близости. Чонгук вдруг понимает, что эта его изоляция ничему не помогла — это восхищение Тэхеном, это тепло внутри от одной только возможности увидеть его говорят об обратном. Говорят о регрессе, об откате назад. Но сейчас так хорошо, что впервые за долгое время не хочется самого себя чмырить. Будь что будет. Они еще никуда не пришли, но Тэхен внезапно останавливается прямо посреди тропинки, и Чонгук врезается в него. Тэхен разворачивается, словно не выдерживая, и Чонгук видит, что он нервничает — вот, еще и губу закусывает, полный набор. — Я не знаю, как это сказать, — выдает он наконец. — Мне тебя очень не хватало. За все это время я успел так к тебе привязаться, что какие-то две недели без тебя, и я уже… — он показательно оглядывает свою одежду. — И я уже выгляжу вот так. Нет, серьезно… Без тебя скучно, и поговорить не с кем, и не с кем посмеяться, и вообще… Последние три дня я проспал. Вообще ничего не делал, — он поднимает глаза. — Чонгук, мне тебя не хватает. И я вел себя, как дурак… — Чонгук хочет прервать его на этом этапе, потому что Тэхен не вел себя, как дурак, нет, он вел себя правильно… Но Тэхен не позволяет — жестом его останавливает и продолжает: — Даже если ты думаешь по-другому. Я так чувствую. И я говорю это от чистого сердца. Не потому, что хочу просто свести эту ситуацию на «нет», не потому, что хочу все загладить. Потому что я тоже имею право говорить, как себя чувствую. Даже если ты с этим не согласен. Повисает тишина, и Чонгук обрабатывает сказанное, а потом отвечает: — Хорошо, извини. Продолжай. И Тэхен продолжает: — У меня было время подумать обо всем этом. И за то время, что ты доблестно скрывался от меня в своей комнате, — Чонгук снова хочет объяснить, но Тэхен: — Да-да, я не тупой, я знаю, что ты не болел… За это время я обдумал даже больше, чем хотел бы. Ты всегда был гораздо сообразительнее… И в учебе, и вообще, и… — Тэхен вдруг опускает взгляд на его губы — мгновение, но Чонгук замечает. Замечает и замирает. — До тебя всегда доходило быстрее. И сейчас — то же самое. Ты просто первым сложил все это вместе… А я долго не мог понять. Но пока тебя не было рядом, я все понял — я не могу без тебя. Мне очень плохо, Чонгук-а. И я хочу быть с тобой. Чонгук хмурится, потому что до него не совсем доходит. Он? Сообразительнее? Сейчас это вот вообще не очевидно. То есть… Нет, Чонгук же не мог ослышаться. Не мог понять неправильно. Неужели его чувства взаимны? Да нет, бред какой-то… — Я не верю, — произносит он, тяжело сглотнув. Само собой, Тэхен скажет что угодно, лишь бы все это закончилось. — Я тебе не верю, Тэ-Тэ. — Я и не жду, что ты так легко мне поверишь, — Тэхен в ответ на это грустно улыбается, глядя в глаза. — Я все еще пытаюсь понять это чувство. Всю жизнь я любил тебя, как брата, но после твоих слов задумался, что у меня, вообще-то, есть брат, и не сказать, что с ним я хочу проводить каждое мгновение. Я не схожу с ума, когда мы не общаемся неделями — он на другом конце света, но меня это вообще не колышет. Но от того, что ты игнорируешь меня одну-единственную неделю, я готов лезть на стены, Чонгук, — от того, что он называет вещи своими именами, Чонгуку становится неловко. — Я читал об этом у Гюго и слышал историю родителей, но в нашей стране не часто говорится о том, как это — любить. Это считается важным, очень важным, и мне никогда ничего такого никто не говорил… А ты сказал, и я испугался. Я не знал, как это. Не знал, что это и есть «любить». Но ты помог мне. Ты открыл мне глаза. Внезапный ветерок проходится по ним, колышет пряди светлых волос Тэхена, и Чонгук думает, что он прекрасен. Неопрятный, непричесанный, уставший. Такой, какой есть — прекрасный. Чонгук все еще не может поверить, что происходящее реально. Он хотел бы, чтобы ладонь Тэхена снова коснулась его ладони и убедила, что они находятся не в волшебном сне, а в действительности, прямо здесь, посреди лесоподобного парка — причуды госпожи Ким. О, Господи. Нет. Чонгук очень хочет поверить, но не может — слова Тэхена звучат слишком хорошо, чтобы быть правдой. Они стоят друг напротив друга, глядят друг другу в глаза. Чонгук очень хочет, чтобы это было правдой. Он смотрит в глаза Тэхена и хочет верить, просто верить, против здравого смысла. Тэхен вдруг опускает глаза и берет его руки в свои — на сей раз обе, ох, так бережно, так здорово, так приятно. — Чон Чонгук, — говорит Тэхен, вновь поднимая глаза, и звучит так официально, будто они тут занимаются коронацией нового монарха. Чонгук слушает внимательно. — Чон Чонгук, я люблю тебя. Я хочу быть с тобой, — и вот от этого Чонгук морозится. Морозится настолько, что вообще не понимает, как себя теперь вести. У него в голове что-то с грохотом рушится, и все переворачивается с ног на голову. Он уже ничего не понимает. Но Тэхен, кажется, понимает за них обоих. Он улыбается тепло, а потом спрашивает легко и просто, будто дело теперь за малым: — Можно тебя поцеловать? По-це-ло-вать?.. У Чонгука в голове вопрос отдается эхом ритуального гонга. Что, что, что? Конечно, можно! Не веря собственному счастью, он сам улыбается и сам тянется вперед. Можно, можно, само собой. Чонгук о таком не мог и мечтать… Не мог, но мечтал, много и очень, очень подробно. Чонгук не отвечает — его тело отвечает за него. И Тэхен понимает без слов, и тоже тянется вперед, и опускает веки — прямо как это делают английские дамы, когда их спутники не сдерживаются и коротко целуют их прямо на улицах. И Чонгук уже было предается наслаждению, еще до самого поцелуя, как внезапное осознание окатывает его, будто ледяная вода. Он замирает в ужасе, и вместо того, чтобы соединиться с губами Тэхена, склоняющегося к нему, придерживает его за плечи. — Подожди, Тэ-Тэ, — и, не обращая внимания на непонимающий взгляд, опускает глаза и тянется в карман. Письмо, такое невесомое еще какой-то час назад, сейчас кажется неподъемным, будто выкованным из металла. И Чонгук, такой уверенный еще час назад, сейчас понимает, что совершил ошибку. Он еще не может оценить ее масштабы, но уже понимает, что сделал что-то очень плохое. Он вытаскивает сложенный лист и молча протягивает его Тэхену. Тэхен, не понимая, принимает письмо и медленно разворачивает его, а потом приступает к чтению. Последующие мгновения тянутся, по ощущениям, несколько часов — еще немного, и Чонгук сможет упорядочить шум в своей голове в целую гамму частот. Он наблюдает за Тэхеном — как тот взглядом проходит сверху вниз по листу, а потом еще раз, и как его лицо меняется, как он поднимает глаза на Чонгука. — «Заявка»? — спрашивает он, мешая недовольство и неверие в один едкий коктейль. — «Заявка была удовлетворена»? Он настолько удивлен, что Чонгук только коротко кивает в ответ: да, заявка. Да, это было добровольное решение, никто его не призывал — никто не звал его класть свою жизнь на гильотину истории. И зная, как Тэхен относится ко всему этому… Ох. Нет, он не будет за него рад, как Чонгук надеялся — не в их новых обстоятельствах. — Давно ты ее подал? — холодно осведомляется Тэхен, все еще не сводя с него глаз. И Чонгук отвечает: — Две недели назад. — После того, как признался мне? — Тэхен рубит безжалостно, и Чонгук врет, из полного смятения, зная, что это ничего не поменяет: — Нет, нет, это не взаимосвязано, — ох, вот это бардак… А ведь все это заварилось из-за того, что Чонгук попросту не хотел Тэхена смущать. Чонгук не хотел глаза ему мозолить. Не хотел грузить и действовать на нервы своими непонятными чувствами. — Извини, — Тэхен вдруг отстраняется осторожно, будто отчуждаясь, и ледяным голосом сообщает: — Мне нужно уйти. Мне пора, — и собирается уже развернуться, как Чонгук хватает его за руку: — Ты серьезно? Вот так сбегать от меня? Сейчас? — Именно так, — Тэхен грубо вырывает запястье, но не уходит. — «Серьезно»? А ты «серьезно»? Ты совсем уже, что ли? — О чем ты?! — недоумевает Чонгук. — Ты — просто ребенок! — огрызается Тэхен и так поджимает губы, что на мгновение они становятся белыми. — Это война, а не очередной урок в школе! Люди там умирают, Чонгук! И умирают в огромных количествах! — Чонгук кривится в непонимании, Тэхен же говорит уже так громко, что это начинает переходить в настоящий крик. — И даже если бы какой-то придурок сказал тебе, что тебя не любит — да пусть он тебя хоть ненавидит! Речь о твоей жизни. И твоя жизнь — самое важное, что у тебя вообще есть, — еще чуть-чуть, и он сорвется в рыдания. — Что бы тебе кто ни говорил, это не повод ставить на себе крест, это не повод идти в армию, это не повод… Договорить он не успевает, хотя Чонгук бы еще послушал — нет, Тэхен не договаривает, потому что его рот оказывается закрыт чужими губами. Чонгук понятия не имеет, как это делать правильно, так что он просто затыкает его своим лицом. — Отпус… Чонгу… Чонгупстименя… — бормочет Тэхен, но Чонгук только крепче удерживает его плечи, сильнее тянет к себе. Он настолько пугается этого праведного гнева, что не придумывает ничего лучше. Чонгук обнимает так, что Тэхену не вырваться, и остается только смириться — насилие, чистой воды насилие. Чонгук сильнее физически, всегда был, и сейчас он это наглядно демонстрирует — до того, как Тэхен перестает выбиваться и поддается, выдыхает обессиленно и побежденно, и тогда Чонгук отстраняется. — Я не… Чонгук, я еще не закончил… — пытается продолжить Тэхен, но Чонгук прерывает на раз: — И не нужно. Они поговорят об этом потом, когда Тэхен успокоится. Поговорят нормально, как говорят о вещах, которые уже невозможно изменить. Это не должно быть сложно… Губы Тэхена — нежные и мягкие, а еще теплые, касаться их приятно и легко, и Чонгук перестает думать о том, как надо, о том, как правильно — он поддается потоку, поддается собственной природе. Целуя, Чонгук ослабляет хватку, и ладони Тэхена вместо того, чтобы оттолкнуть, поднимаются к его щекам, обхватывают лицо, и сам Тэхен включается в поцелуй. Чонгук склоняет голову, приоткрывая рот, и вот они уже по-настоящему борются за первенство — сталкиваются языками, пытаясь вытолкнуть один другим. Они не умеют, не знают, как правильно. И все же, это умопомрачительно. Чонгук опускает руки ниже и стискивает талию Тэхена, прижимая его к себе ближе. Он — умопомрачителен. Они не умеют, а потому быстро сбиваются на неловкость и смех — нужна практика, ох… Нужна практика. Отстраняясь, Чонгук понимает, что до смерти бы практиковался с Тэхеном в таком приятном и таком важном. — Это небезопасно… Здесь нас могут увидеть, — говорит Тэхен с таким лицом, будто у него голова теперь кружится. Чонгук коротко кивает, соглашаясь. Тэхен оглядывает его, а потом слабо улыбается. Они оба знают, что будет, если кто-то увидит. Тэхен отстраняется и кивает в сторону, и Чонгук снова следует за ним — всегда следует. Но он совсем не против. Они добираются до оранжереи. Внутри все еще прохладно — весна! — и понятно, что долго тут не продержаться. Но как только они оказываются за стеной книг и тонкого, измученного холодом плюща, Тэхен приникает к Чонгуку и сам с силой тянет его на себя, на сей раз занимая ведущую позицию. Он даже приподнимается на носочки, чтобы сократить это расстояние между ними, чтобы быть ближе. Чонгук отвечает ему с силой и участием, и они сплетаются, и словно становятся единым целым. Это — что-то невероятное, и от этого все проблемы, все недомолвки отходят далеко на задний план. Чонгук верит Тэхену. Верит, потому что не может представить себе, что такое можно имитировать. Нет, нельзя — невозможно. Так не сыграешь. Они целуются, как в первый раз — как в последний, лишь на мгновения отрываясь друг от друга, чтобы провести по губам языком или улыбнуться. Это происходит с ними впервые в жизни, и обоих накрывает быстро и сильно. Кое-как они пробираются вглубь, а потом Тэхен спотыкается ненароком, больно ударяясь щиколоткой, и Чонгук не удерживает его — они оба летят на подушки и одеяла, расстеленные на полу. Эти отсюда не убирают даже зимой, и сейчас Чонгук этому рад — Тэхен растягивается прямо под ним, и теперь Чонгук нависает над ним, и касается его всем телом. Этого всего так много, разом, что он обессиленно слезает и просто опускается рядом, и тогда они поворачиваются друг к другу, и продолжают, ничего не говоря. Слова теперь кажутся пустой тратой времени, и им обоим странно, что они так много говорили и так мало делали. Впереди — дивный новый мир друг друга, и Чонгук счастливо улыбается этому. Нацеловавшись до алеющих губ, они наконец укладываются рядом и, разглядывая потолок, тихонько ощущают зыбкую близость. Тэхен первым поворачивается в сторону, но, вместо того, чтобы взглянуть на Чонгука, утыкается ему в шею и сообщает доверительно и тихо: — Я не хочу с тобой разговаривать. Чонгук все так же смотрит в потолок, в плетение зелени. Он опускает руку на плечо Тэхена и поглаживает, а потому чувствует, как горячее дыхание касается шеи. И от этого совсем немного, но становится теплее. Чонгук чувствует, как из глаза ползет противная и одинокая, скупая такая слеза, как она стекает по скуле куда-то в ворох одеяла. Чонгук крепче сжимает чужое плечо и отвечает спокойно, потому что знает — им суждено еще множество разговоров об этом и обо всем другом. Они успеют наговориться вдоволь, время еще есть. Он отвечает умиротворенно, спокойно и размеренно: — Тогда можем помолчать.