avalanches

ludovico einaudi — elements

"— Что же она тут делает?

— Говорят, она ждет, что он вернется" (с)

Бывают события, которые делят жизнь на «до» и «после». Первое наступление, в котором Чонгук участвовал несколько месяцев назад, стало именно таким событием — после него жизнь поделилась надвое, как делится жизнь любого выжившего. Второе наступление ни в какое сравнение не идет с первым: Чонгук примерно представляет себе, как все это будет разворачиваться. Решительно, непонятно, фатально быстро. На сей раз он чувствует себя хоть немного подготовленным, хотя и кажется, что к такому быть готовым попросту невозможно. На сей раз он знает, что конечная цель выше и значительнее всего, что тут сейчас происходит. Конечная цель — увидеть Тэхена еще раз. Хотя бы раз. Чонгук понимает, что может не вернуться из этого наступления — так же, как чуть было не задержался с прошлым. Но что-то внутри настырно убеждает, что это не вариант, не выход, что так не пойдет — он должен вернуться, во что бы то ни стало. От этого он чувствует себя Одиссеем, возвращающемся на Итаку. С тем исключением, что он — не герой вовсе. Он просто возвращается домой. В утро наступления они выходят из порта совсем рано, потому что находятся дальше всех от Цусимских островов — намеченного ареала сражения. Вокруг непроглядный туман, да и вообще пасмурно, а поэтому Нагасаки довольно быстро пропадает из виду. Вряд ли Чонгук еще когда-нибудь увидит этот милый город. Если японцы выиграют, ему прямая дорога в Токио вместе с Юнги. Если японцы проиграют, то Чонгук надеется перед смертью увидеть Владивосток — после потери Порт-Артура тот стал основным дальневосточным городом Российской империи, так что именно туда отправляются теперь особо удачливые военнопленные. В утро наступления он стоит за Юнги на навигационном мостике, наблюдая, как суетятся матросы на палубе. Это его первый настоящий выход в море после интенсивной учебы и практики, и у него до сих пор в голове не укладывается, как возможно было построить такую махину, да так, чтобы она фактически не требовала человеческих усилий. Мир не без умных людей. И особенно интересно получается, когда столетиями эти умные люди изучают опыт друг друга и неустанно улучшают чужие изобретения. Кто знает, как далеко это может зайти? Чонгук не знает — даже представить себе не может, насколько по-другому все будет в мире через какие-то сто лет. Да и зачем представлять, если не можешь сам поспособствовать развитию науки и техники? Он не представляет, даже не мечтает об этом — кто-то другой, много умнее, сделает все за него, и всего за него достигнет, и во всем разберется. Такой тяги у Чонгука никогда не было. Вместо этого он глядит на своего капитана, что стоит в двух шагах впереди, держа руки за спиной. Он выглядит величественно в своей парадной форме. Так, словно обречен на победу — будто не знает ничего, кроме победы, и ничего больше не умеет. Поразительно, как важен для человека образ лидера — отеческий образ наставника, который указывает, куда и зачем идти. Его неподдельное величие вдохновляет, и Чонгук удивляется сам себе: как это возможно, что другой человек оказывает на него такое сильное влияние? Невольно он думает, как ощутимо Юнги изменил его жизнь к лучшему — как внезапно взял его под свое крыло. Чонгук настолько потерян в самом себе, что не может даже понять, как это и зачем — принимать кого-то под свою опеку, заботиться о ком-то вот так, ничего не требуя. Чонгуку легче думать, что это — великодушие Юнги и его жалость. Разве можно допустить, что и сам он чего-то стоит и поэтому люди хотят проводить с ним время? Нет-нет, с детства ему внушили совсем другое. Взглянув на себя со стороны, он и сам бы поразился тому, как несправедливо себя оценивает. Но смотреть со стороны он не умеет — он слишком занят самим собой. Несколько часов они идут совершенно спокойно — за них Чонгук успеет подумать о временах, когда корабли были парусные, и люди открывали новые земли, и можно было умереть от жажды в штиль. Наверное, и им бы не поздоровилось, если бы какие-то механизмы перестали работать, как надо — эсминец бы превратился в бесполезную металлическую посудину посреди океана. Чонгук о таких случаях не слышал, но это не значит, что они невозможны… Когда впереди слышатся далекие раскаты, похожие на грохотание грома, несколько часов спокойного хода заканчиваются. Так всегда — сперва слышно, и только потом видно. Сперва они объединяются с крейсером «Идзуми», также идущим со стороны Японии, и наконец входят в ту часть Цусимского пролива, где уже идет сражение. Два часа дня, четырнадцатого мая 1904-го. Чонгуку удивительно ясно открывается панорама сражения, и в этот момент их корабль становится двадцать первым эсминцем в соединенном флоте Японии. Сражение началось недавно, и расстояние между противниками все еще приличное. Различимы лишь силуэты, да всполохи, что на долю секунды обозначают расположение орудий. От взрывов поднимаются грузные столбы дыма — от одного вида таких становится не по себе. И взрывы звучат все громче, все ближе — эсминец наконец приближается к замыкающей части японской эскадры. Чем ближе они подходят, тем больше и опаснее становятся крейсеры первого ранга и броненосцы обеих сторон — даже с приличного расстояния они выглядят так внушительно, что Чонгук невольно ужасается этой мощи, и этой разрушительной силы, что исходит от них с обеих сторон. Он ужасается, затем и вовсе отключается от происходящего — как будто на мгновение перестает быть собой: очередной снаряд приземляется на расстоянии одного кабельтова, и тяжелые темные клубы дыма доходят до кормы. Никто не говорит, что вот, сейчас начинается сражение — оно начинается само собой, словно затягивая всех собравшихся. Чонгук не знает, кто произвел первый выстрел, кто начал бой, кто выигрывает — только шум и крики вокруг все нарастают, и чаще становятся оглушительные всплески за бортом, сплетаясь в единую какофонию безумства и повсеместного уничтожения. Юнги командует, офицеры передают приказы экипажу, и только Чонгук без дела сгибается пополам, вцепившись в перила мостика. До него вдруг доходит, что он впервые посреди моря вот так, во время сражения, чтобы корабль трясло и шатало от производимых взрывов и от близких снарядов — новый опыт совершенно сбивает с толку. Ошалело он лишь наблюдает за происходящим, не строя даже догадок, отчего ему не отдают приказы. В трезвом сознании он бы понял, что его ответственность — учет и организация, бухгалтерия и провизия, коммуникация капитана — никак не касается прямого ведения боя. Но сейчас кажется, что его жалеют, оставляя без работы. И Чонгук этому, признаться, очень рад. — Капитан! — кричит Чонгук после очередного оглушительно всплеска. — Не лучше ли укрыться в каюте? — Ты хочешь спрятаться? — интересуется Юнги спокойно, чуть повышая голос, чтобы было слышно. — Нет, мне не положено! — отвечает Чонгук, медленно подбираясь ближе — до того, что можно больше не орать. — Но вы же капитан… Юнги смотрит на него в недоумении, а потом говорит однозначно: — Я никогда не покидаю мостик во время сражений. Чонгук медлит, но потом-таки срывается на дерзость: — Из-за этой привычки мы имели счастье познакомиться? — намекая на госпиталь и тяжелое ранение. — Да, ей ты и обязан своим счастьем, — кроет Юнги. Юнги глядит вдаль, и Чонгук замолкает, разглядывая его профиль. Капитан выглядит спокойным и решительным, Чонгук невольно завидует этой уверенности — ощущение, что Чонгук никогда не будет таким. Юнги держится за перила одной рукой, вторую расслабленно выпрямив вдоль корпуса. Он стоит гордо и прямо, оглядывая корабль и ареал сражения, будто император, оглядывающий свои земли. Переводя взгляд за него, на горизонт, Чонгук видит, как с дифферентом на нос выходит из строя русский броненосец, весь охваченный пламенем — валится на бок и начинает медленно уходить под воду. Чонгук не знает, что это «Ослябя» и что именно он открывает список кораблей, погибших при Цусиме. Он не знает и не узнает никогда, потому что никогда в жизни не притронется к документам об этом сражении. Первый снаряд, попадающий в корпус, сотрясает весь эсминец с такой силой, что Чонгук валится на колени. Эскадренные миноносцы — наиболее универсальные военные корабли, но и задача их не из простых. Основная — торпедные атаки, но после — защита своих тяжелых кораблей от чужих эсминцев. Поэтому значительная часть ударов по ведущим судам приходится именно на эсминцы — и вот, первый снаряд прилетает и по эсминцу капитана Мин. Вокруг крики, и рядом с Юнги уже кто-то из офицеров, и еще один снаряд свистит прямо над их головами, и перелетает корабль, и сотрясает беспокойную воду. Раздается ответный залп, и следующий — очень быстро, потому что именно японские эсминцы отличаются от всех остальных в мире устройством быстрой механизированной перезарядки торпедных аппаратов. Восемь торпед в аппаратах, восемь запасных торпед. Чонгук учил все это, и теперь видит воочию, извлекая случайные факты из памяти. И в следующий момент, глядя сверху вниз на мечущихся по палубе солдат, он слышит свист снарядов и вспоминает истории Стивенсона и Верна, которые читал вместе с Тэхеном когда-то в другой жизни. Все происходит слишком быстро, слишком отрывисто, слишком хаотично — просто «слишком» донельзя. Когда очередной снаряд попадает в корпус и сотрясает пол под ногами, Чонгук падает с лестницы, по которой спускается второпях в каком-то поручении Юнги, и сильно стукается головой. Такая вот дурная привычка — отключаться посреди поля боя. Ничего героического в этом нет. Благо, все эти героизмы мало волнуют того, кто однажды побывал в бою. Чонгук отключается, по ощущениям, на несколько секунд. Но когда он приходит в себя, вокруг шум, грохот и крики, а еще вода. И сквозь звон в ушах Чонгук слышит со всех сторон самыми разными голосами «Тонем, тонем!» — совсем не так, как об этом пишут в методичках. Вода достает до колен, и ногам очень холодно, невзирая на то, что май в самом разгаре. Чонгук поднимается на локти и, все еще сражаясь со звоном в голове, оглядывается по сторонам. Корпус корабля накренен, а на мостике Юнги больше не видно. Но если опустить взгляд до уровня палубы, туда, где расположена дверь в трюм, можно четко различить руки, с десяток рук, что тянутся из-за двери — та придавлена одним из крупных осколков орудия, упершимся в опору мостика: неважно, сколько человек налегают на дверь изнутри, эта сила не сдвинет блок. Люди кричат о помощи, и никого вокруг нет. На сей раз никто не толкает Чонгука, никто не дает приказ — он действует сам, машинально, даже не задумываясь, что где-то возможно могла бы найтись еще не задействованная шлюпка, на которой он мог бы спастись. Эта мысль не появляется вообще — в затуманенном сознании остается только дверь и руки моряков, трудившихся в трюмах и теперь закрытых, обреченных на мучительную смерть. Чонгук поднимается и, кое-как придя в себя, бросается на помощь — не тратя времени, толкает осколок. Но тот оказывается так велик, что силами одного только Чонгука не справиться — махина сдвигается лишь на несколько дюймов. Только тогда до него доходит, что сам он не в лучшей ситуации: они быстро, верно идут ко дну, и если он не оставит эту затею, то с большой вероятностью погибнет вместе со своим славным экипажем. Нужно бежать! Найти шлюпку, найти кого-нибудь — в конце концов, отыскать что-нибудь плавучее, на чем бы можно было удержаться… Но руки не слушаются, и все тело туда же: он продолжает толкать кусок искореженного металла, будто нет ничего важнее спасения этих людей. Он хочет бежать, но не может, и это страшно до слез. Это длится так долго, что теряется ощущение времени. Под подбадривания экипажа Чонгук сдвигает кусок на добрую половину, но при этом совсем выбивается из сил. Они все умрут здесь. Умрут, и все тут. И при этой мысли он не думает о Тэхене или о себе, не думает о прожитой жизни — он думает о маме и о том, как многим ей обязан. Он закрывает глаза, почти повисая на обломке, не в силах двигаться. Все вокруг валится, и слышатся взрывы. И что это за радость — топить и без того тонущий корабль? Какой в этом смысл?.. Он изнеможения Чонгук почти отключается снова, но тут происходит невероятное. Невероятное происходит снова, будто у него к Чонгуку какая-то особенная симпатия. Орудие резко сдвигается с места, и Чонгук чуть ли не падает от неожиданности: невозможно, чтобы это он так сильно подвинул его. Он открывает глаза и в шаге от себя видит Юнги, с силой толкающего металлическую глыбу. Из его плеча струится кровь, а длинные волосы, обычно ухоженные, выбились во все стороны. — Давай, поднажми! — кричит он, и Чонгук немедля повинуется, словно от одной фразы капитана в нем открываются резервные силы. Они снова толкают обломок, на сей раз вместе, и тот наконец освобождает дверь, и в ту же секунду люди вырываются на палубу — их там десятки, и все они исступленно рвутся на свободу, к воздуху и жизни. Чонгук натянуто улыбается и хочет что-то сказать, но не успевает: очередной взрыв разделяет их, отбрасывая, и в следующий момент нет больше ни Юнги, ни понимания, где пол, а где потолок — только удар поясницей о что-то крепкое, а потом сильный шлепок всем телом, словно плашмя о воду. В следующее мгновение вода уже повсюду вокруг. От боли он не может пошевелиться, он не может ни слова вымолвить — только чувствует, насколько устал. Устал от войны, от боли, от неопределенности. Если это смерть, то она позволит ему отдохнуть. А если она позволит отдохнуть, то Чонгук с радостью примет ее. Интересная, конечно, получилась война — в оба своих сражения он успел разве что испугаться до смерти. И, кроме этого, не сделал ничего. Силы быстро оставляют Чонгука, и тогда под тяжестью одежды он медленно уходит под воду, где тихо и спокойно, и нет волнений — только неподъемная тяжесть. И он не знает, что жизнь не согласна с его решением — он не знает, что кто-то обхватывает его и вытягивает на поверхность. Эти кто-то — Мин Юнги и один из спасенных Чонгуком моряков — затаскивают его на ближайшую шлюпку и откачивают, пока он не начинает дышать глубоко и жадно, как дышат только несостоявшиеся утопленники. Так и заканчивается для них Цусимское сражение. Адмирал Того будет преследовать остатки русских судов до самого утра, лишь нескольким позволяя уйти во Владивосток — адмирал Рожественский потерпит сокрушительное поражение и погибнет вместе со своим экипажем. На этом, фактически, закончится война. Этим обозначится начало конца одной из империй. Чуть позже это станет фундаментом для укрепления деспотического влияния другой империи на большей территории Восточной Азии. Цусима определяет исход. И хотя мирный договор будет подписан только через три месяца, в августе, все понимают, что война окончена. Мало кто понимает, что месяцем ранее, в июле, будет также подписано англо-японское соглашение, которое позволит вместе с миром договориться о свободе действий Японии в отношении Кореи. Портсмутский мирный договор окончит русско-японскую войну и обречет Корею на становление японским протекторатом в ноябре 1905-го. Но об этом задумываются немногие. И точно не Чон Чонгук, который во второй раз за свою недолгую жизнь приходит в себя в японском госпитале. На сей раз рядом не оказывается Чимина — вместо него только унылый полевой фельдшер, односложно отвечающий на любой вопрос. Да и серьезных ранений не обнаруживается — только царапины от осколков. И это не может не радовать. — Ничего серьезного, — говорит Юнги, навещая его в первый же день. — Ты просто воды наглотался. Завтра же переберешься в отдельную палатку, коек в госпитале не хватает. Чонгук слушает и глядит на него, разглядывая, будто видит впервые в жизни. После того, как Юнги рассказывает историю спасения, Чонгуку начинает казаться, что Мин Юнги — его личный ангел-хранитель. И медленно, но верно его старинное ощущение благодарности цементируется в чувство долга перед капитаном. Он так многим ему обязан, что пора писать список. — Моему кораблю уже не помочь, конечно, — говорит Юнги, поднимаясь, чтобы уйти. — Но это небольшая плата за то, что Япония победила в войне. Ничтожная плата. — Подожди… — не верит Чонгук. — Мы победили? — Ага, — Юнги кивает с улыбкой, и от этого Чонгук приподнимается на локтях. — Подожди… — забывая обо всех чинах. — Это значит, я могу… — Да, ты можешь поехать домой, — Юнги понимает с полуслова. А потом добавляет, совершенно выбивая Чонгука из колеи: — Нас доставили в лагерь, который был ближе всего — на Корейский полуостров. Так что, технически, ты уже дома. От таких новостей сложно не прийти в себя, и Чонгук справляется быстро — уже вечером он присоединяется к остальным в праздновании. Большинство солдат в лагере вернулись из победоносного сражения, так что празднуют громко — несколько дней подряд. И за эти дни Чонгук понимает, что то «плохо», в котором он пребывал после своей первой настоящей попойки — детский лепет. Они пьют три дня подряд, и в конце третьего Юнги подзывает его к себе и спрашивает: — Что думаешь о том, чтобы задержаться в японской армии? С твоим чином легко будет подняться и дальше. И, учитывая, что мы победили, будет все больше и больше возможностей. — Спасибо, капитан, — отвечает Чонгук, взвешивая «за» и «против» — его так и подмывает тут же согласиться, но что-то маячит на периферии, будто напоминая, что были вещи поважнее. А, точно. При мысли Чонгук улыбается. Тэхен. — Я очень хотел бы остаться, тем более сейчас, когда откроется так много новых вариантов… Но сейчас единственное, о чем я могу думать, это возвращение домой. — Как бы то ни было, поздравляю, офицер Чон, — говорит Юнги с заразительной улыбкой, и Чонгук улыбается в ответ. «Офицер», а? Неплохо. А учитывая, что он фактически вышел из войны живым и здоровым, еще и совершенно невероятно. После этого ответа ему становится невыносимо в лагере, и как только это становится возможным, он отпрашивается — как только приходит сообщения от начальства о том, что в следующем наступлении задействована будет преимущественно пехота с незначительной поддержкой флота. Юнги незамедлительно подписывает его бумаги, и Чонгук покидает лагерь первым, благодаря небеса и всех богов за то, что звание позволяет. Если бы он был обыкновенным матросом или рядовым, никто бы с ним не стал так заморачиваться — отправился бы вместе со всеми. Но он не обыкновенный матрос, не рядовой. Он — офицер императорской армии Японии. Пусть даже в это все еще с трудом верится. Всю жизнь Чонгук был уверен, что чины добываются в основном отважными солдатами, которые серьезно отличаются. Но, оказывается, этих — только малая часть. Всем остальным достаточно обзавестись правильными знакомствами. В тот солнечный и теплый майский день он седлает одну их казенных лошадей и оставляет фронт позади, не слишком сожалея об утраченных карьерных перспективах. Ему жаль покидать Юнги, но перед отъездом он оставляет адрес. Они договариваются, что тот найдет его при необходимости — или хотя бы будет писать иногда. О своем следующем назначении Юнги пока и понятия не имеет, так что так проще. Пройдет несколько месяцев, прежде, чем весь этот бардак рассеется, и, хотя уезжать от Юнги тяжело, Чонгук рад, что он больше не будет жить в неопределенности. Теперь только понятное, однозначное, только вперед, навстречу тому, о чем так долго мечталось до помешательства. В прошлый раз он был в лагере на другой стороне полуострова. Отсюда дорога длиннее, но за счет скорости Чонгук справляется быстро. Он искусно меняет аллюры и останавливается на короткие передышки, чтобы не загнать лошадь. Та — военная и тренированная, но у всех есть пределы. Но в целом скорость выходит хорошей. Тогда, в тот раз, его сопровождал слуга, и это было так медленно, так медленно… И Чонгук был так напуган — только сейчас он понимает, насколько боялся неизвестности, как отчаянно бросился в руки военной машины. Каким же неловким, незнающим, неповоротливым он был тогда! И каждого шороха боялся, как раската орудий. Он скачет галопом, и слушая ветер, свистящий в ушах, проводит финальную переоценку ценностей. И ему кажется, что в следующее наступление он пошел бы уже спокойно — с легким тремором в руках. Он столько раз оказывался в непонятных, пугающих, смертельных обстоятельствах, что теперь все это не трогает: если суждено умереть, то итог не заставит себя ждать. А если нет, то чего лишний раз париться? Чонгук понимает, что изменился очень сильно за все эти месяцы. Эта чужая война перекроила его, стала его подругой. И хотя все это до сих пор очень странно, теперь он чувствует себя сильным и уверенным. Он знает, что делать и как быть. И если раньше он думал, что потерян, теперь он найден — он нашелся дважды. В те два раза, когда чудом — стечением обстоятельств, как всегда бывает на войне — избежал смерти. Уже глубоким вечером, когда сумерки начинают переходить в ночь, он останавливается на ночлег на крестьянском дворе. От того, как благоговеют перед его японской формой хозяева, у Чонгука появляется плохое предчувствие. Но когда за ужином он спрашивает о положении дел в стране, те не спешат жаловаться, и даже его возвращающийся к жизни корейский не помогает. Будто они не хотят жаловаться даже своим. А может, доверия к японскому кителю не может быть в принципе, без оглядки на то, кто под ним. Раньше Чонгук не обратил бы на это внимания, но теперь он понимает: это напрямую связано с вольностями, что японцы позволяли себе здесь в начале войны. Он понимает, что ситуация неприятная, но, конечно, не может видеть будущего, а потому не видит и целой картины — не может представить себе, до каких масштабов это дойдет в близком будущем. И, как всякий человек, Чонгук бессознательно предпочитает делать прогнозы более оптимистичными, чем тем бы следовало быть. Он остается на ночь и утром приводит себя в порядок: моется и бреется, потому что не успел перед отъездом в лагере. На мгновение ему становится неприятно от того, что он не додумался купить чего-нибудь для Тэхена в том же Нагасаки. Но он не винит себя, потому что понимает: тогда эта мысль не могла даже промелькнуть в голове. Он был слишком занят службой и своей тревожностью. В то утро Чонгук покидает дом крестьян на рассвете и уже на закате прибывает в столицу. Он думает сперва отправиться к родителям, ведь все прошлые недомолвки теперь кажутся просто смешными, но в самый последний момент не выдерживает и направляет уставшую лошадь в сторону поместья Ким. Эгоистично, но как-то так: родители подождут. Тэхен — нет, а Чонгук — тем более. Они ждали достаточно. — Молодой… Господин? — не веря, спрашивает старый слуга, открыв ворота. Спешившийся Чонгук улыбается, кивая, и тогда старик тоже улыбается так счастливо, будто здесь уже и не надеялись увидеть Чонгука живым. Но вот, он жив, он здесь. Пусть в это и сложно поверить. — Как жизнь в поместье? — спрашивает он, проходя за ворота и заводя лошадь с собой. Слуга берет у него поводья, чтобы позже передать ее в конюшню. Чонгук осматривает двор и сад, и дом, который, не зная, так любил все это время. Все осталось таким, каким было, но в то же время изменилось до неузнаваемости. Стало меньше, компактнее. Или это он вырос? — Жизнь в поместье… — старик глядит под ноги, когда они вместе идут в сторону особняка. — Жизнь в поместье сильно изменилась, молодой господин… Господин Ким с супругой вот уже несколько месяцев как отбыли в Лондон, к старшему сыну. Обстановка в империи в последнее время неблагоприятна, многие уезжают. На время, если я правильно понимаю… — И кто же следит за поместьем? — медленно, задумчиво интересуется Чонгук. Он опасается — сразу же думает, что Тэхен тоже мог уехать. Почему нет? В конце концов, семья, безопасность, перспективы… — О, теперь за всем присматривает молодой господин Ким, — говорит слуга с улыбкой. — Прежде, чем уехать, господин всему его обучил, и теперь молодой господин занимает его место. Он все еще учится, но у него получается. — Звучит хорошо, — Чонгук тоже улыбается, и неожиданный камень падает с сердца. Тэхен здесь. Ужасно, что без семьи под рукой, но здесь. Сердцебиение вдруг учащается от простого осознания: это не сон, это наяву, это наконец происходит с ним — с ними. Пожилой слуга отдает лошадь мальчику, чтобы тот отвел ее в конюшню. Завтра Чонгук вернет ее командованию, но сегодня ей нужно отдохнуть — дорога была изматывающей. Не следует так гнать лошадей, если речь не о деле государственной важности. В свое оправдание Чонгук думает, что если бы у него было собственное государство, это дело было бы самым важным. Когда слуга проходит в глубь дома, чтобы доложить о визите, Чонгук остается в гостиной, переминаясь с ноги на ногу. Вплоть до этого момента он рвался вперед, спешил, но теперь, оказавшись посреди этой знакомой — такой же знакомой, как домашняя — гостиной, смешался и оторопел, не зная, как быть дальше. Кое-что остается неизменным. В последний момент он все так же осекается, надеясь, что все само собой сложится, как надо. Чонгук мнется, места себе не находит в этой гостиной, где они так часто сидели вместе до того, как все стало так сложно. Он вдруг становится тем Чонгуком, который робел от одной только мысли о признании — о самих чувствах к Тэхену. На мгновение он перестает быть героем войны, прошедшим два смертельных сражениях — он все тот же Чонгук, что следует за Тэхеном, как за старшим другом и названным братом. Он стоит, как вкопанный, потом делает несколько шагов в сторону, будто примеряясь, потом возвращается ближе к двери. А потом вдруг слышит шаги — эти шаги, которыми так часто обозначается появление Тэхена, и снова замирает. Словно никогда Тэхена не видел и готовится к знакомству. Отчасти, так оно и есть — к знакомству заново. Чонгук вдруг вспоминает себя неловким мальчиком, не желающим себе признаться, что ждет и предвкушает появление Тэхена к столу. Вот и он! Чонгук замечает сперва плетеные домашние сандалии на босу ногу, поднимает взгляд на паджи, затем чогори, и только потом — на шею, губы, глаза. Глаза, что смотрят на него с таким неверием и такой тревогой, будто Чонгук вернулся не с войны, а с того света. Чонгук отмечает, что Тэхен очень повзрослел — стал серьезнее и мужественнее. Наверное, то же произошло и с самим Чонгуком. Видя его, Тэхен замирает, не веря, что все это происходит. Чонгук думает, что надо было предупредить его заранее, чтобы так не пугать — хотя бы строчкой в телеграмме. Но теперь поздно, и Тэхен, кажется, забывает обо всем на свете: так и стоит, выпучив на него глаза, не в силах пошевелиться. Но вот, минута, две, а может и все три, и они одновременно бросаются навстречу друг другу, и вот, наконец, оба тонут в тепле. Две пары ладоней неумно шарят по плечам, шеям и спинам. — Ты вернулся… Вернулся, — ошалело шепчет Тэхен на ухо, но выходит, скорее, в шею, отчего Чонгук блаженно опускает веки и сжимает его крепче. — Ты вернулся… — Вернулся, — сокровенным шепотом вторит Чонгук. — Я вернулся к тебе. Они оба шепчут что-то сбивчивое, ведя странный, бессмысленный диалог, и Чонгук сжимает Тэхена в своих руках, и тот обмякает, обнимая его за шею. И кажется, что все смыслы сводятся к одному этому мгновению, что для этого стоит жить — для того, чтобы обнимать любимого человека вот так, в полнейшей неспособности отстраниться. Пробежавшись взглядом по коридору за спиной Тэхена и убедившись, что за ними не следят, Чонгук отстраняется, смотрит в глаза и, будто в пропасть срываясь, подается вперед, чтобы коснуться чужих губ. Теплых и таких желанных, любимых губ. Тэхен подается навстречу и обвивает его шею, запуская ладонь в отросшие волосы. Чонгук же опускает руки на его бока, и так они стоят, изучая друг друга заново, чуть покачиваясь, цепляясь за легкий трепет, что так и стремиться перейти в горячую, неудержимую страсть и тогда — они оба понимают — будет уже не отступиться. Чуть заступая за край, Тэхен резко отстраняется. Он дышит тяжело, и в его глазах, как и в глазах Чонгука, появляется та же тяжесть. Такая манящая, провоцирующая. Животная. Тэхен силой подавляет ее и, приподнимая брови, интересуется буднично: — Ты голоден? Чонгук не сразу понимает, о чем он, но, да, он голоден — не ел весь день, потому что голова другим была занята. Он коротко кивает, и Тэхен улыбается, и обнимает его еще раз — на сей раз коротко, чтобы после этого отдать приказ об ужине.