avalanches

"Земля и небо, лес и поле

Ловили этот редкий звук,

Размеренные эти доли

Безумья, боли, счастья, мук" (с)

Чонгук возвращается домой, и в первое время это «домой» ощущается в полной мере — во всех забытых пейзажах, на которые особо не обращаешь внимания до того, как уедешь. Но глубинное ощущение, будто он дома, будто он в безопасности и все в порядке, так и не возвращается. Оно уходит навсегда, стоит только вырваться из хватки родительской заботы. Чонгук не до конца осознает, по чему именно скучает, но чувство щемящей тоски то ли по себе прошлому, то ли по безвозвратно утерянной беспечности, гнетет каждый день, словно металлическим шлемом сдавливает голову. Он возвращается домой, и мама долго плачет, и обнимает его, и шепчет так много настоящего, совсем не свойственного их замкнутой культуре, что он наконец понимает, как сильно ранил ее, и просит прощения, и даже встает на колени, утыкаясь в ее чхима — и это уже ни в какие рамки, и она смеется, как раньше, и просит перестать, и обнимает его снова. Его добрая, мудрая мама, в чьем лице все еще видна молодость, но с оговоркой на неизбежность течения времени — оговорка эта проступает редкими морщинами, словно тенью того, что предстоит ей и каждому из нас. В очередной раз он понимает, как ему повезло — хотя бы отчасти, хотя бы с ней. С отцом все выходит менее поэтично: он сдержанно приветствует его и все еще ничего не говорит, и Чонгук знает, что тот никогда не перестанет осуждать его. Это так себе, но он вспоминает, что так было всегда — и в детстве можно было отхватить за любой проступок, так что ничего, в общем-то, не меняется. Можно считать, что они следуют традиции — традиции перманентного, недвижимого, всеобъемлющего непонимания, которое Чонгуку и в голову не приходит преодолевать. Слишком высока и неприступна эта стена, чтобы на нее карабкаться. Родители — тут мама настояла, не иначе — позволяют ему остаться в доме, и на том Чонгук благодарен. Он не знает, гордится ли своим поступком — гордиться чем-то подобным можно в принципе лишь до того, как на своей шкуре узнаешь, что такое война. Он считает лишь, что зацикливаться теперь на этом — глупо, ведь прошлого не изменить. Но отцу такой довод не кажется значимым, отчего их прежде холодные отношения покрываются льдом. Словно бы Чонгука надо проучить, или что? Он уже и не пытается прояснять. Он слишком устал от всей этой херни и находит занятия поинтереснее. Первым и единственным занятием поинтереснее становится Тэхен, которого не хватает по умолчанию. И в этом — какая-то загадка, противоречащая логике. Они проводят вместе дни напролет, и Чонгуку не надоедает. Никогда еще у него не было так, что вся жизнь отходит на второй план со всеми ее событиями, заботами, беспокойствами, со всей потребностью к неукоснительному саморазвитию, а на первом плане остается одно-единственное «хорошо» от того, что просто находишься с кем-то рядом. Рядом физически — они целыми днями не вылезают из постели, и когда кажется, что все наконец закончилось, их накрывает снова, и так все время, какой-то заколдованный круг. Вся жизнь сводится до еды, сна и друг друга, и от этого в голове непривычная и такая блаженная пустота, что хочется лишь улыбаться — до того, что лицо уже начинает болеть. Невероятно. Непонятно. И очень хорошо. А еще кажется, что этот момент нужно запечатлеть, задержать, запомнить, будто измениться все может в считанные секунды. Оказывается, большую часть времени Тэхен проводит в центре города — он обосновался там в квартире и периодически наведывается в поместье для контроля. Он не говорит об этом, но Чонгук и сам понимает: там ему одиноко и хочется быть поближе к людям. Одно дело — жить в поместье со всей семьей, и совсем другое — оставаться в одиночестве в таком огромном доме. — Думаю, потом буду оставаться там на лето, — фантазирует Тэхен вслух, разминая в пальцах табак, прежде чем скрутить из того папиросу. — Здесь жарко и шумно, и не получается сосредоточиться! Но я все еще наслаждаюсь, хотя и понимаю, что это пройдет… Чонгук невольно улыбается, глядя, как он вставляет самокрутку в длинный мундштук: картинка из параллельного мира, где не бывает войн и грязи, только светская размеренность и аккуратно подстриженные ногти. Он сравнивает с тем, что видел не так давно в рядах солдат и офицеров. Офицеров, точно, как он сам — иногда он это забывает, словно прочитал в какой-то книжке… Тэхен так далек от той жестокой армейской реальности, что только в его руках и может оказаться этот прямой мундштук — символ цивилизации. Цивилизации, которая и создала Тэхена таким: совершенно непригодным к животному, необузданному, страшному. Иногда, глядя на него, Чонгук фантазирует, как бы изменился Тэхен там, на фронте, и в такие моменты его сердце сжимается, и он вспоминает ребенка, которым был сам, и запрещает себе думать об этом. Тэхен — там, где ему положено, в мире и спокойствии, и Чонгук знает, что так оно и должно оставаться. С возвращением в его чувствах к Тэхену появляется новая, непонятная нежность. Нет, нежность-то была и раньше, но тогда Чонгук чувствовал себя младшим и ведомым, очень запутавшимся и очень смешным — ничего, кроме улыбки при мысли о жизни перед службой не возникает. Он был таким глупым! Смешно. И, правда, смотрел на Тэхена, как на знатока жизни лишь потому, что тот старше и все-таки больше книжек прочитал. Теперь же Чонгуку кажется, что на его плечах висит это бремя подлинного знания о том, как бывает, и он понимает только, что его обязанность — защищать Тэхена. Вся его приобретенная тревожность находит свое воплощение в Тэхене, и это не очень хорошо, но так уж это устроено: травмирующий опыт влияет на человека годами, а некоторые душевные раны, в отличие от ран физических, не затягиваются никогда. Иногда, не слишком часто, он возвращается в воспоминаниях к событиям войны и к друзьям — к Юнги и Чимину, этой странной, отчаянной парочке. Он рассказывает о них Тэхену, и тот удивляется такой истории. В основном тому, что везение вот так вот свалилось Чонгуку на голову. — Как будто кто-то присматривал за тобой все это время, — искренне удивляется он. — Следил, чтобы ты был в порядке. Чонгук смеется и соглашается, потому что так это и ощущается. Иначе все эти странные совпадения не объяснить. Думая о друзьях, Чонгук радуется и скучает. Но вот обстоятельства их знакомств и совместный опыт, вроде Цусимского сражения, вспоминать не хочется. Но оно все равно вспоминается: прокрадывается во снах или когда на душе свободно и легко, беззаботно. А иногда при виде японских солдат в столице. Чонгук сразу вспоминает ощущение сражения — страх необычного, тотального одиночества и беззащитности посреди воды. Вот он ты: был, и нет. И, может, все сложится удачно, и близкие узнают, что ты погиб, а не просто пропал без вести. В такие моменты, в моменты воспоминаний, Чонгук меняется в лице, а иногда и просыпается посреди ночи. Не в холодном поту, не дыша тяжело, как после кошмара — нет, только лишь с неподъемной тяжестью в груди. И сначала Тэхен не замечает этого, потом пугается, а после свыкается, и только лишь поворачивается к нему, и обнимает, показывая, что он рядом. Напоминая, что Чонгук вернулся, и все хорошо. С Тэхеном Чонгук остается чаще, чем дома — туда он наведывается изредка, навестить маму. Со временем ситуация с отцом не улучшается. Но, опять же, они никогда не были близки, хотя желание подружиться, понять наконец друг друга, у Чонгука оставалось всегда. Только теперь он вырос и понимает: у всей этой строгости в детстве, у порки и у усиленного «воспитания» была цель. Отец хотел сотворить его согласно своему идеалу — сделать из него что-то похожее на него самого, но будто бы с самого начала участвовал вполсилы, с поправкой на пессимистическое знание, что с Чонгуком ничего не поделаешь. Смотря теперь на родителей и на факт того, что он является единственным ребенком, Чонгук понимает, что никогда раньше не обращал внимания на их несовместимость, на какие-то неразрешимые конфликты между ними. И это нормально для их культуры — здесь никто не гонялся за этой нездоровой, новомодной европейской «любовью». Это Чонгук не в порядке. Он с самого детства наблюдал за «ненормальной» семьей Ким, а тут еще и сам по голову окунулся в это с Тэхеном. «Это» — любовь, дающая смысл всему, что происходит вокруг. Она усиливается еще и из-за потребности сбежать от реальности: от холодных родителей и ужаса воспоминаний, от неопределенности настоящего и будущего. Но в таких терминах Чонгук не размышляет, лишь уходит глубже в эти приятные, живые чувства. Не все между ними идеально — довольно скоро назревает и первый опыт конфликта. Чонгука вдруг начинает раздражать инертность, с которой Тэхен относится к жизни: он ничего не хочет, ни к чему не стремится. Живет на родительские деньги и не заботится о том, чтобы что-то менять. И Чонгук, как мальчик с самыми добрыми и правильными намерениями, стремится открыть Тэхену глаза: вот, мол, занялся бы уже делом. Тэхен, однако, реагирует на это неожиданно и без благодарности: говорит почему-то, что Чонгуку бы не помешало на себя посмотреть, и вообще, какое ему-то дело? Чонгук не знает, какое дело ему, но после беседы на эту тему они не разговаривают несколько дней. На их протяжении Чонгук успевает вспомнить все отторжение, с которым Тэхен встретил его неловкое признание, и решает, что вот оно — не любит его Тэхен и никогда не будет. Но после, пройдя все стадии принятия, он находит в себе силы проглотить гордость и заявляется к Тэхену с извинениями, которые вскоре приобретают очень приятную форму. И после они долго разговаривают и сходятся на том, что не будут советовать друг другу, как и что делать. Сходятся на обоюдном доверии, какое бывает в парах, у которых нет обязательств перед обществом — которые существуют словно вопреки ему и его интересам. Чонгук не думает о том, что его претензии к Тэхену — на деле, претензии к самому себе и к тому, что за два месяца с возвращения он все еще не определился, чем и кем быть дальше, как жить и чем заниматься. Он наблюдает за Тэхеном, беззаботно читающим книги, таким спокойным в своем безделье, и это раздражает — еще и потому, что собственная способность быть беззаботным утрачена навсегда. Они больше не говорят о политике, и Чонгук больше не встает ни на чью сторону. После пережитого расставания оба сходятся на мнении, что все это внешнее не так важно. И ощущение, что чем дальше держишься от политики, тем сохраннее оказываешься. Это пока не проверено, но следует попробовать: сосредоточиться на себе и на Тэхене, на собственной жизни, на своем внутреннем мире, а внешнее пусть остается внешним. Все лето они проводят вместе, кочуя по трем домам и часто выбираясь на море. Иногда они остаются там на несколько дней, с ночевками в небольшом шатре-палатке. Там же посреди дня можно прятаться от палящего солнца и дремать под шум волн, заполняя легкие солоноватой свежестью. Не понимая этого, они оба остаются вечными детьми моря и соли, что высыхает на коже после плавания. Чонгук не видел ничего другого, Тэхен же это «другое» помнит очень смутно. Они оба любят эту несуразную среди больших держав, но такую родную страну. Любят той любовью, которую невозможно навязать — лишь воспитать невмешательством. Любовь к стране, как и любовь к родителям, присутствует в человеке изначально. Вопрос лишь в том, поддерживает ли страна, как родители, эту любовь. Чонгук много думает об этом, сравнивая свои чувства с тем, что видел в Японии. Японцы, все-таки, очень гордятся страной. И это — совсем не та трепетная нежность и благодарность, которую он чувствует к своей. Он много думает об этом, а потом вдруг понимает, что о таких вещах можно думать бесконечно. Думать и так не прийти ни к чему. Наконец он выбирает не думать. Просто так. И это легче, чем может показаться. Отключается от происходящего, потому что бесконечные размышления ни к чему не приводят. Будто кто-то отключает его дистанционно из не-такой-уж-далёкой-страны, в которой в последний раз наблюдалась какая-то связная мысль, какая-то разумная цель. Той целью было возвращение домой, и он ее выполнил. И теперь ему кажется, что цели масштабнее и значительнее в жизни уже не будет. Он перегорает. Остается в моменте. На берегу моря, в волнах, на песке. Кажется, что с Тэхеном, но на деле — в каком-то утвержденном, устоявшемся одиночестве, которое не преодолеть ни словами, ни прикосновениями. Он познает это одиночество довольно рано — раньше, чем это обычно случается с людьми. Чонгук узнает на глубинном уровне, что невозможно поделиться переживанием, что люди только интерпретируют чужую боль, но никогда не могут ее понять. И в этом — амбивалентность человеческой природы: каждый стремится донести свои чувства, закрывая глаза на то, что это в принципе невозможно. Но Чонгук быстро, с легкостью уясняет это. Просто начинает рассказывать меньше, как-то сам собой закрывается, больше начинает слушать Тэхена. А тому не достает ни интуиции, ни эмпатии, ни простого житейского опыта, чтобы уловить перемену. Между ними все остается по-старому, но эти сумбурные, однозначные выводы остаются с Чонгуком надолго и во многом влияют на его будущие решения. Но сейчас все остается по-старому, и лето постепенно подходит к концу, и в один из таких жарких августовских деньков они в очередной раз забегают в воду наперегонки, как дети малые, и там уже Чонгук хватает Тэхена, и прижимает к себе спиной — не так, как делают дети, а затем разворачивает, и тогда Тэхен со счастливой улыбкой опускает руки ему на плечи, и они целуют друг друга неистово — они никогда не видели фильмов, и долго еще не увидят, чтобы сравнивать свои поцелуи с чьими-то еще. Но они оба знают, что ближе не будет, что ближе невозможно, и оба улыбаются, а потом и смеются. Прохладный морской ветерок лениво копошится в мокрых волосах, и соленые капли бегут по коже, и глядя на своего Тэхена, Чонгук убеждается в несостоятельности любых сомнений: вот он, в его руках, влюбленный и любимый. И Чонгук знает почему-то, что такое невозможно сыграть. Да и зачем, собственно? И будто в довесок Тэхен склоняет голову на бок и невзначай произносит важное: — Я люблю тебя, — и улыбается — снова улыбается, сводя Чонгука с ума. И дальше все движется по известному сценарию. Они ласкают друг друга в воде, и Тэхен мажет губами по шее Чонгука, от наслаждения прикрывая веки. Оказывается, не так много времени нужно, чтобы изучить друг друга в деталях, чтобы привыкнуть к особо чувствительным точкам, чтобы уяснить сходства и различия их телесности. Всего три с чем-то месяца, и они знают друг друга наизусть, как знают все влюбленные. Влюбленные, которые особенно остро в первые месяцы не могут насытиться близостью. Чонгук тает под палящим солнцем от этих губ, что ласкают ключицы с животной умелостью — будто этому и не нужно обучаться, потому что такое умеешь с самого начала. И от этого он прижимает Тэхена сильнее, водя ладонями по его спине. Вода волшебно меняет ощущение, так и завлекает продолжить, но они уже опытные ребята — уже пробовали и знают, что это ощущение обманчиво. Так что они, ни слова не произнося, выбираются на берег и укрываются в шалаше — под покровом ночи они бывают особенно смелыми и практикуются прямо на берегу, но посреди дня нельзя быть уверенными, что никто не подглядывает. Если их заметят, то… Если их заметят, то все будет быстро — никто не станет церемониться. Чонгук думает, что и его отец не поможет, даже если захочет. Чонгук укладывается на тонкое летнее покрывало, и Тэхен опускается на него, прижимаясь своей нежной тяжестью — так, как это чувствуется лучше всего. Они оба обнажены, и от этой горячей наготы голова кругом — Чонгук опускает руки на любимые бока и оглаживает их уже привычно, хотя прошло совсем немного времени. Из посредственной их близость становится очень чувственной, чуткой, и Чонгук, не веря своему счастью — своей удаче — рассматривает Тэхена, особенно красивого в свете солнца, проходящего и рассеивающегося сквозь светлую ткань. Они постоянно обсуждают, что хочется научиться любить медленнее, не спешить, долго наслаждаясь друг другом. Но всякий раз страсть захватывает с головой, и вот уже ни о какой медлительности никто не вспоминает. В нетерпении Тэхен тянется за пузырьком масла и выливает немного на ладонь, тут же растирая пальцами и проливая на живот Чонгука. Он торопливо смазывает, не жалея масла — он знает, что слишком много не бывает, а потом приподнимается и касается себя там, внизу, и от этого вида у Чонгука сердце замирает. И, видимо, он выдает себя, потому что у Тэхена на губах появляется довольная, даже похабная улыбка — поймал с поличным. А за улыбкой следует ужасное: опускаясь, но не убирая ладонь, Тэхен начинает двигаться вперед и назад, медленно, как опытный провокатор. И от такого и без того возбужденный Чонгук совсем теряется. Он дышит тяжело, не может отвести глаз от Тэхена, а тот, будто этого только и ждет — это его раззадоривает, и он больше вкладывается, словно сам становится одним этим плавным и сильным движением. У Чонгука стоит так, что хочется повалить его и закончить все это в несколько движений, но что-то не позволяет — что-то удерживает его, словно зачарованного, в этом ритуальном танце. Он позволяет Тэхену вести — он позволяет Тэхену делать все, что тот пожелает, потому что кажется, будто в этом и есть значение и смысл любви. Раньше Чонгук думал только о себе и о своем удовлетворении, но теперь начинает понимать, что удовлетворение только множится от того, что начинаешь больше заботиться о другом. И другой — Тэхен — тоже чувствует это. В эти моменты удается чувствовать друг друга на уровнях куда более высоких, чем доступны обычно людям. До того, что сразу становится ясно, очевидно даже, как люди жертвуют собой ради любви и как во имя нее совершают самые немыслимые вещи, как возводят ей памятники и пишут оды. Тэхен сжимает их обоих, и Чонгук тихо охает, и глядит зачарованно в его глаза, и мир вокруг замирает. И тогда вся хваленная выдержка идет прахом: Чонгук приподнимается на локтях, затем выпрямляется и обхватывает Тэхена за талию, и когда тот послушно обвивает шею руками, подается вперед и укладывает его на спину — так, как было в первый раз, и так, как случается теперь постоянно. Волшебно, совершенно беззащитно Тэхен глядит на него снизу вверх и шепчет еле слышно: «Поцелуй меня», и Чонгук склоняется к нему, и целует, опуская веки, и растворяется в горячей, вечно новой неге близости, после которой всегда кажется, что это все, что окончательно, что больше не будет нужно, что больше не будет хотеться вот так, до одури… Но нет же, всякий раз хочется — хочется до того, что готов себя предать. А вместе с собой и все, что когда-либо знал. Чонгук снова берет пузырек и снова смазывает их обоих — на сей раз быстро, без театральности. А потом, не сводя глаз с Тэхена, входит медленно и бережно, и тот сминает одеяло пальцами и запрокидывает голову. Он полностью отдается происходящему, тихонько постанывая, а потом кивая — показывая, что привык, и что можно уже двигаться. — Ты готов? — еще раз уточняет Чонгук, боясь причинить вред. Опыт показывает, что лучше переспросить. — Да, давай… — шепчет Тэхен. — Пожалуйста. И тогда Чонгук начинает двигаться. Сперва медленно и аккуратно — до того, как только позволяет сила воли. Несколько толчков, и вот уже Тэхен сам обхватывает его ногами и сам двигается навстречу, провоцируя Чонгука не сдерживаться. И Чонгуку этого достаточно. Он входит в ритм коротких толчков, от таких в ушах — шлепки кожи о кожу. Ритм захватывает обоих, и оба теряются, и Тэхен тянется обессилено к своему члену, и Чонгук накрывает его ладонь своей, помогая. И тогда Тэхен кончает быстро — буквально от нескольких движений, и Чонгук меняет угол, поднимает его щиколотки до плеч, и тоже доходит до разрядки. А потом в тяжелом изнеможении опускается на Тэхена, так, что тот кряхтит с улыбкой: — Ах-ах, задыхаюсь… Чонгук скатывается с него в сторону, но все равно закидывает поверх руку и ногу — милый элемент близости, приобретенный также недавно. Они лежат, тяжело дыша, и Тэхен нарушает молчание: — Знаешь, мама всегда говорила, что я должен радоваться, что у меня есть такой хороший друг, как Чонгук, — от этого Чонгук улыбается лениво. И Тэхен повторяет с усмешкой: — В самом деле… Такой хороший друг… Чонгук хочет ответить какой-нибудь бессмыслицей, но усталость так велика, что он может только удивляться, как Тэхен умудряется складывать слова в предложения. Видимо, устал не так сильно. Точно. Чонгук ведь один тут впахивает за двоих… Ему очень жарко, ведь лето все еще в самом разгаре, и хочется вернуться в воду и охладиться, но на это попросту нет сил. Чонгук улыбается, сильнее стискивает Тэхена в объятиях и проваливается в сладкую дрему, что следует обычно за оргазмом. Так проходит их беззаботное лето — лето, которое они оба заслужили. Словно эти волшебные месяцы легкости и отдыха достались обоим за то, что пришлось пережить перед этим. Лето — это прекрасно, и это лето — в особенности. Но как и всякое лето, оно имеет свойство заканчиваться. Проходит мимо в этих чудесных днях моря, песка и страсти. Заканчивается внезапно, как заканчивается все хорошее. Приводит за собой осень. Не слишком веселую, даже мрачную в этот год. Осень довольно скоро становится холодной и дождливой — будто в подтверждение того, что мир, действительно, сошел с ума, и ничего, даже продолжительность сезонов, больше не остается на местах. Однако в ноябре происходит что-то совершенно особенное по степени оторванности от реальности — что-то такое, что только самые смелые видели в ночных кошмарах последние пару лет — все остальные не могли о таком и подумать. В ноябре 1905 года, после «позорного и недостойного», по словам отца, подписания договора, Корея становится протекторатом Японии, восторжествовавшей в регионе после победы над Россией. Вместе с Россией Япония победила имидж отстающего государства, извечное противостояние с Китаем и те остатки совести, которые сдерживали ее от жестокости и террора. Договор был подписан шантажом и обманом, насилием — как еще назвать ситуацию, в которой императора и министров насильно удерживают японские военные? И так и не стало понятно, кто поставил императорскую печать, как сильно пострадали несогласные — об этом очень скоро перестали говорить. И количество японских солдат в столице удвоилось, и те жестокие стычки, которых не было в конце весны, в конце осени стали повседневностью. И хотя многие уверяли, что «такое не пройдет», «мировое сообщество не позволит», Чонгуку, знающему японцев, было понятно, что все пройдет, что мировое сообщество позволит, что с Японией теперь считаются и Британия, и Россия, и Европа, и даже США. Никто не посмеет слова сказать японцам. Да и о чем? О Корее? Что это такое? Непутевое государство на краю света, которому не повезло оказаться ближайшим к растущему монстру? Сколько бывало таких неудачников в истории и сколько еще будет? Чонгук не пускается в иллюзии по поводу того, что будет с ними — он не знает только, как далеко это может зайти в жестокости. Но никакого ложного оптимизма нет. После всего этого отец, до того общавшийся сухо, вовсе перестает с ним разговаривать. Оказывается, происходящее — это прямая ответственность Чонгука. Оказывается, это из-за него и таких предателей, как он, японцам все так легко далось. Оказывается… Под конец этого разговора оказывается, что отцу было бы спокойнее и лучше, если бы Чонгук умер на той войне — умер или пропал без вести, но не возвращался и не «позорил» честное имя великого рода. Слышать это до того неприятно, что Чонгук собирает вещи и уходит тем же вечером. Уходит пешком, чтобы больше не нужно было возвращать лошадь. Отрекается, ставя крест на любых служебных и политических перспективах — ни один кореец в своем уме не станет портить себе репутацию, связываясь с таким непутевым сыном. Но в свете последних событий это уже и не так важно… Плетясь вдоль дороги в город, Чонгук уверяет себя, что не пропадет. В крайнем случае можно и в доки пойти — после службы он переживет все. И только добираясь до дома, до квартиры Тэхена, он срывается на слезы — короткие, будто проблеск слабости в безупречной маске силы. Так обычно срываешься вдруг от понимания, что родитель никогда не полюбит тебя и никогда не даст тебе того принятия, в котором нуждается каждый ребенок. От понимания, что никакая любовь не заполнит этой пустоты внутри. Такую пустоту можно игнорировать, вытеснять, закрывать фанеркой — вот, мол, ничего тут нет, все ровненько, но она все равно проклюнется на поверхность и все равно раз за разом будет сбивать с ног. До конца жизни. Если, конечно, не оказаться лет через двадцать где-нибудь в Лондоне, где Фрейд, разойдясь уже с Адлером и Юнгом, собирает новый комитет спасения всех заблудших душ… Но Чонгук быстро успокаивается, напоминая себе, что он сильный — это уже складывается в привычку. Он успокаивается быстро, аккурат перед тем, как зайти, чтобы Тэхен ничего не заметил — Чонгук может клясться в вечной любви, но вряд ли когда-то сможет показать такую слабость. Слабость непозволительна. Слабость в себе надо побеждать, вырывать ее, как гадкий сорняк — что сильнее, чем слабость, приближает к убогим, ущербным, нуждающимся? И Тэхен, спасибо ему, не замечает. — Я ушел из дома, — говорит Чонгук задумчиво, стоя на пороге нежданным гостем. Это все сумбурно, непонятно, и вообще, они ведь не договаривались, но он все равно пришел… — Нет, — говорит Тэхен, мягко улыбаясь и забирая у него один из мешков с вещами. — Ты пришел домой. И тогда Чонгук опускает второй мешок на пол и делает шаг вперед, чтобы обнять Тэхена. И в его словах больше правды: просто очень старый конфликт наконец разрешился, и больше не нужно делать вид, будто что-то можно наладить. Чонгук будет видеться с мамой. Просто больше без этого самообмана, что они с отцом когда-то будут ладить. Но пора отдалиться от этих мыслей. Чонгук обнимает Тэхена — свою вновь обретенную крепость — и умиротворенно опускает веки. Как-то особенно легко становится верить, что все будет по плечу, если они и дальше будут вместе.