avalanches

syd matters — obstacles

Потом, когда до Тэхена доходит, он плачет. Плачет долго, с короткими перерывами, несколько раз засыпая, просыпаясь, пытаясь удержаться, но все тщетно. Только через несколько часов он замечает, что до сих пор лежит в верхней одежде, и только тогда снимает ее. Что-то давнее, долго копившееся в нем, с этой новостью находит выход, и он забывается в боли и отчаянии — он теряет ощущение времени, пропускает вечернюю работу. Его больше нет. Тот, кого больше нет, не может прийти на работу. Головная боль возникает и постепенно усиливается, до того, что начинает заполнять собой все пространство. Вот так внезапно всеобщая реальность утрат и печали становится и его реальностью — прежде всего, его реальностью. И давнее ощущение, будто он сходит с ума, распространяется быстро, как вирус захватывает тело — по клеточке, но в мгновение ока. Все, что он делает, это сдавленно воет в простынь, мокрую от слез, слюны и соплей, то и дело срываясь на новые рыдания. Посреди ночи кто-то стучит в дверь и на самом вежливом на свете языке учтиво просит «заткнуться», но Тэхен не отдает себе в этом отчет. Тэхена нет дома. Из подающего надежды молодого человека он сперва опускается до среднего, а потом и ниже того — ему вообще перестают поручать сложные задачи, потому что он с ними не справляется. Он доходит до больницы, не может внятно объяснить, что происходит, и вечно рассредоточен — попросту отсутствует. Никакой больше ассистенции у врачей, никакой помощи в хирургии. После нескольких выговоров он отправляется в отпуск на две недели, «привести себя в порядок», с уточнением, что, если этого не произойдет, отпуск станет бессрочным. И это оказывается еще хуже — он остается наедине с собой. И нет рядом ни Чимина, ни кого-либо еще, кто мог бы его поддержать. В какой-то момент он решает, что отправится к родителям, все расскажет и останется висеть у них на шее — иначе он не выдержит. Но, какой-то новый, но очень знакомый голос в голове на это отвечает: «хочешь стать для них еще большим разочарованием? Дно пробить?». И хотя родители никогда ничего подобного не говорили, Тэхен бессознательно сравнивает себя с Сокджином — тем Сокджином, у которого должность при правительстве, жена-англичанка, дом и дети. Сравнивает не в свою пользу. Вместо переезда к родителям он возвращается на старую работу — по сниженной ставке, практически на волонтерской позиции. Ему плевать на деньги — он все равно не может вспомнить, когда последний раз ел — главное, чтобы было что-то, что можно делать, чтобы отвлечься от дыры в своей груди. И кажется, что еще один день дома, и Тэхен сиганет с моста Ватерлоо. Похоже, в этом Юнги был прав — неопределенность еще сложнее. Когда кто-то умирает, в это слабо верится, и хочется все отмотать назад, и остановить, и закончить. Но в конце концов приходится смириться: человека больше нет, и нужно вытаскивать себя за волосы из этого болота. Статус «пропал без вести» — штука куда более коварная. Она создает в голове амбивалентность, расщепление — не можешь поверить ни в то, ни в другое. И хотя упорная логика подсказывает, что ответ в задаче с переменными «открытый океан, военный корабль и мина» может быть только один, что-то в сердце говорит, что так не бывает, не может быть, а значит, не будет. Это все — неизбежность смерти — для всех остальных, не для Тэхена и не для Чонгука, не для их любви. Ох, как красиво. Любить — это больше, чем помнить. И кажется, что любить — это сильнее смерти и всех невзгод. Слишком много французских романов было прочитано в детстве. Целыми днями Тэхен бездумно стучит по клавишам печатной машинки, и это становится новой музыкой его жизни — и во снах, которые он теперь смотрит, как серию немых кинофильмов, к которой он возвращается при первой возможности, он слышит это клац-клац-клац, дзынь, клац-клац-клац. В этом деле он настоящий профессионал, и это гораздо проще, чем в госпитале — от того, что летаешь в облаках, не зависит ничья жизнь. Так проходят его новые будни. И то, что раньше казалось серостью, теперь кажется радугой в ясном небе — Тэхен познает все степени и грани упадка, подлинного отчаяния — того безнадежного безвластия над самим собой, когда какой-то остаточной частью все еще понимаешь, что должен взять себя в руки, должен перестать самого себя сбрасывать в эту черную бездну, должен перестать себя мучить, должен собраться. Все еще понимаешь, но ничего с собой не можешь поделать — лавина тяжелых чувств оказывается сильнее всяких рациональных убеждений. Тридцать первого мая немцы впервые бомбят Лондон, и все переворачивается: вводятся новые правила, и в давно погруженной в войну стране возникает настоящий хаос. И, да, тогда Тэхен начинает порой оставаться у родителей, потому что больше не выдерживает. Все происходящее — больше, чем человек может выдержать в одиночку. И Тэхен часто ловит себя на мысли: если это так тревожно и страшно — быть в городе, который подвержен бомбежкам, то как это — быть на фронте? Как это — знать, что вероятность выживания стремится к нулю? Раньше, думая о таких вещах, Тэхен ужасался. Но теперь, когда посреди дня бежит куда-то — как правило, метрополитен, потому что только в нем и удается спрятаться — он совсем не чувствует страха. Он подхвачен людской толпой, несущейся вперед в отчаянном, исступленном желании жить, но сам он его не понимает — что-то на уровне инстинктов тянет его вперед, но умом ему кажется, что не будет особой разницы, если он просто останется посреди улицы. Он так-то и не против уже умереть — когда он думает об этом, в голове осветительным снарядом посреди темноты проносится «так бы мы могли снова увидеться». Да, точно, религиозное мышление — если не получается здесь, в жизни, то, может, получится там, за гранью. По принципу «попробовать что-то, что не пробовал до этого». Ведь все эти верования должны быть построены на чем-то, откуда-то должна эта идея происходить… Так, может, попробовать? Он думает об этом, но вместо того, чтобы пробовать, вместе со всеми бежит в бомбоубежище. Эти мысли — как случайные телеграммы от темной, самодеструктивной части личности — приходят несколько раз в день и очень его занимают, но чаще Тэхен остается в адеквате. Жизнь продолжается — не заканчивается, нет, наоборот. Наоборот. В этом приходится себя убеждать. Порой он задумывается о том, что можно было бы отдать все это в руки судьбы: работоспособного молодого человека, знающего медицину, оторвут сейчас на фронте с руками — то, что он все еще не там, чудо. Тэхен думает, что мог бы отправиться на фронт и там решить этот вопрос. Если его время придет в любом случае, нет никакого смысла накладывать на себя руки. Но можно поторопить события. Вместо того, чтоб принимать такое решение здесь, отправиться в среду, где это привычно, даже обыденно. Он думает об этом буднично — будто летний отпуск планирует. Совершенно абстрагировавшись от реального значения вещей. И в такие моменты смерть не кажется трагедией — скорее, следующим этапом. Но убивать себя от отчаяния, когда в твоей смерти на фронте нуждаются миллионы — как-то совсем нелепо, как в небо стрелять. Непонятно, чего этим хочешь добиться. Размышления об этом становятся для него новой арифметикой — как некоторые складывают случайно встречающиеся в течение дня цифры, Тэхен взвешивает и анализирует безрадостные перспективы. А когда это настроение отступает или попросту надоедает своим заунывным тоном, он погружается в воспоминания о Чонгуке — он пытается вспомнить все в деталях, но память вероломно подводит, исключая многие моменты. Тэхен не помнит всего. И, стараясь восстановить хронологическую последовательность, вспоминает лишь отдельные точки на прямой: ему десять, Чонгук видит его в платье, и после этого Тэхен впервые возбуждается, думая об этом; потом они избивают друг друга, потом как-то странно становятся друзьями, и Тэхен бессознательно засовывает все это куда подальше; потом, позже, оказывается, что Чонгук влюблен в него — и когда Тэхен хочет об этом поговорить, у него случается истерика. А потом начинается то, что Тэхен за все эти двенадцать лет так и не смог уложить в голове — военная карьера Чонгука, японцы, неожиданное и вынужденное взросление. И потом Чонгук возвращается, и они впервые любят друг друга, и это неприятно, неловко, и Тэхен долго потом чертыхается на себя, что вообще повелся на этот бунт гормонов. Но они учатся, и эти любовь, страсть и нежность становятся постоянными элементами жизни — постепенно уходят неловкость и стыд, и становится нормальным любить друг друга в каждую подвернувшуюся минуту. И это так странно сейчас — этого не было уже очень давно, и эта любовь кажется чем-то из прошлой жизни. Если бы тогда Тэхену сказали, что он будет способен прожить без секса шесть лет, он бы посмеялся — неделю бы прожить… Вспоминая все это, Тэхен невольно удивляется: сколько же всего было, сколько всего успело произойти. А потом понимает: шесть лет в Британии прошли как в тумане, и он все еще кажется себе тем застывшим в моменте Тэхеном. Но он — не тот, прежний Тэхен. Он родился в 1884 году и большую часть жизни провел в стране, которая больше не существует. Последние шесть лет он, оторванный от нее, только и делает, что пытается найти внутри эту утерянную опору — найти самого себя. А ведь время идет — в конце 1916 года ему исполнится тридцать два. Казалось бы, к такому возрасту уже нужно найтись. Он старается не думать, но все равно думает, именно в такой формулировке, о том, что Чонгуку исполнилось бы тридцать. На свою старую работу он не возвращается, полагаясь на волю случая: жизнь — она как река. Если никуда не грести, то течение само принесет тебя туда, куда приносит большинство. В годы Первой мировой войны большинство оно приносит на фронт. И, чтобы ничего не решать, Тэхен ему поддается. Словами не описать, насколько он устал уже думать о вариантах и взвешивать их. Его жизнь утратила всякий смысл и сам он стал менее, чем тенью себя прошлого — с тем Тэхеном его объединяют лишь жизненный опыт да привычка бриться раз в три дня. Он становится совершенно асоциальным — о том, что случилось с Чонгуком, не рассказывает никому, даже матери, от которой он все эти годы не скрывал ничего, кроме своих отношений. Как ребенок, уверенный, что действительность зависит от него, он чувствует, будто все это станет правдой, как только он расскажет — как будто говорить об этом можно будет лишь тогда, когда будет известно точно, что Чонгук мертв. А это неизвестно — новых писем от Юнги не поступало. Впрочем, сам Тэхен уже в этом практически уверен. Постепенно он возвращается к прежнему уровню заработка — надо чем-то платить за квартиру и еду, а еще за этот вечный английский чай: каким-то образом остров заражает своими странными традициями, постепенно приучает к своим порядкам. И говорить начинаешь с этой смешной претенциозностью, и ловишь себя на том, как раз за разом заходишь за чаем, которого никогда прежде не пил и пить не собирался. Тэхен живет один и редко видится с семьей — они так и не восстановили прежний уровень общения после долгих лет разлуки, но никому это и не надо. Он запросто справляется один. Один ходит на работу, один ходит по магазинам, один ложится спать. И в этой совершенной изоляции внутри себя самого время летит незаметно. И проходит зима, и наступает новый год, и потом начинается весна, и становится теплее. Бомбежки становятся регулярной частью жизни, а его никуда не призывают. И это странно, ведь он находится в самом разгаре призывного возраста. Но, видимо, возникает путаница из-за его расовой принадлежности. Классика. Жизнь продолжается. Так, однажды Тэхен возвращается домой и, выкладывая продукты из сетчатого мешка, прислушивается к пению птиц за окном, выходящим во внутренний двор. Они так и горланят, приветствуя новую весну, и кажется, что вдруг, что военное безумие однажды закончится, и не будет больше карточек на базовые продукты питания. Все они однажды выдохнут спокойно, ведь равновесие мира в любом случае восстанавливается рано или поздно, и все системы в итоге стремятся к уменьшению внутренней энтропии. Тэхен пересыпает чай в жестяную банку, когда в дверь стучат. Тэхен не слышал этого звука многие месяцы, и сперва не понимает, что это вообще значит. Но потом стук повторяется, и Тэхен понимает. Это, наверное, Чимин вернулся в отпуск — недавно он писал об этом в письме. Никто другой к нему обычно просто так не заходит — кому это может быть нужно? Он идет открывать дверь вместе с банкой, даже не думая привести себя в порядок — Чимин не удивится, что друг одичал и ничего не планирует с этим делать. Не задумываясь, Тэхен открывает дверь, поднимает глаза и… Слышит, как ударяется об пол и отскакивает к стене несчастная жестянка. Ох, замучается же он собирать чаинки с пола… Реальный мир сталкивается с миром фантазий, и Тэхен забывает, как дышать. А еще тестирование реальности отключается окончательно, и он больше не понимает, сон это или явь. Перед ним на пороге стоит Чонгук. Изрядно потрепанный, осунувшийся, со щетиной — повзрослевший и совершенно далекий от того образа вычищенного юного лейтенанта, к которому Тэхен так привык — в котором он видел его в последний раз. Тогда, когда корабль с Тэхеном отплывал все дальше, а Чонгук оставался на берегу, уменьшающийся в своем прощальном значении. Кажется, теперь он знает, как выглядит японский дезертир, сумевший добраться на другой конец света и переодеться в гражданское. Горло сдавливает, и только тогда Тэхен глубоко вдыхает — вспоминает, что это ему надо для поддержания жизни. Голова начинает кружиться, и немая сцена плывет перед глазами. Да, точно, сон. Чонгук много раз снился ему, и снится на этот раз — снится, как он смотрит на него, не в силах вымолвить слово, так, будто пришел к нему, нашел его, будто это взаправду. Тэхен щипает себя за запястье и не просыпается. Чонгук этого жеста не замечает вообще — только смотрит так, будто сам не может поверить в то, что видит. — Сокджин… — выдавливает он, тоже, очевидно, испытывая проблемы с дыханием. — Сокджин дал мне твой адрес, — и звучит это так, будто он за что-то оправдывается. Вместо ответа Тэхен тянется к нему, хватает и втаскивает в квартиру с силой, о которой раньше не подозревал. Дверь захлопывается, и Тэхен крепко обнимает Чонгука, и прижимается к нему, и упирается носом в воротник рубашки. Проверяет. Может, он все-таки умер, и вот она — жизнь после?.. Неужели такое может быть реальным? Может быть настоящим? Чонгук дышит глубоко и, словно неуверенно, тоже обнимает его — будто позволяя себе вернуться. Тэхен чувствует его руки на спине и удивляется самому себе — как он еще от такого не растаял? Вместо того, чтобы таять, он млеет — от близости, тепла и давно забытого любимого запаха. И сомнения рассеиваются: ни один сон еще не был так реален. Он чувствует, как щекочет в носу, и не может сдержать слез. И тогда он плачет, еле заметно содрогаясь в плечах. Чонгук это чувствует и начинает поглаживать его по спине — не приободряя и не утешая, но лишь показывая, что он здесь, с ним. — Ты жив… — шепчет Тэхен, словно попадая в реминисценцию — где-то они вот так же уже встречались, когда-то давно, в той забытой прежней жизни на краю света, после того, как Чонгук уже казался погибшим. — Ты жив, ты жив, ты жив… — Я ведь обещал, что найду тебя, — шепчет Чонгук в ответ. На это Тэхен только стискивает его в объятиях сильнее — так, будто это предотвратит любую разлуку в будущем. Так, будто больше не отпустит его никогда. И если надо, он будет стоять так всю оставшуюся жизнь, лишь бы история не повторилась — лишь бы больше не оставаться одному. Он совсем не знает, что еще сказать, будто никакие слова не подходят. Так что он молчит. И Чонгук молчит тоже — его рука поднимается выше, он пальцами зарывается в его волосах, и Тэхен обмякает от удовольствия, и опускает уставшие веки. А ведь он и представить не мог себе, насколько это ему было нужно — удивительно, как стойко он все-таки держался все это время. Они оба, мечтавшие поговорить о столь многом, встречаясь, лишь молчат, слушая эту тонкую негу близости и поющих за окном птиц. Скоро они все-таки отлипнут друг от друга, взглянут еще раз, рассмотрят в деталях, вспомнят и другие оттенки этой сопредельности. Но пока они лишь стоят, привыкая друг к другу. И все остальное будет потом. Когда-нибудь, позже.