Игра

Стадион ревел. Толпа на трибунах казалась единым телом, живым и ликующим, и его голос перекрывал даже рев ветра. Оскар сидел на своей метле, сердце билось так, будто вот-вот пробьёт грудную клетку. Глаза заслепило вспышками. Рядом с ним его товарищи по команде хлопали по плечу, обнимали, кричали — он не слышал ни одного слова. Только шелест победы в ушах. Он сделал это. Он поймал снитч. Он победил Сайнса. Слишком хорошо. Слишком красиво. Слишком… горько. На другой стороне поля Карлос стоял, опираясь на метлу, и смотрел на землю. Он был великолепен — как всегда. Даже в поражении. Даже с разбитой губой, рассеченной бровью и разорванным рукавом,который оголял смуглое плечо. Даже таким он казался… идеальным.  Блядь. — Оскар, ты идёшь? — окликнул его кто-то сзади. Он кивнул рассеянно, но не пошел. Его взгляд снова скользнул по Карлосу. Тот на секунду поднял глаза  и встретился с ним взглядом. В этом взгляде было все: гнев, усталость, отчаяние , но словно это все не только из-за поражения. И Оскар отчаянно хотел разорвать расстояние, прикоснуться к коже, почувствовать… Но Карлос уже отвернулся.  Вечер был странно тихим. Его команда ушла праздновать в Подземелья Слизерина, но Оскар не смог. Слишком многое копошилось внутри. Он брёл по коридорам, не думая, куда идет, пока ноги не принесли его туда. К раздевалке Гриффиндора. Он остановился у двери. Рука дрожала. Он не знал, чего ждал. Карлоса уже не должно быть тут. Все разошлись. Но… лампа всё ещё горела. Под дверью — слабое мерцание. Оскар постучал. Ответа не было. Пиастри тяжело вздохнул. Времени обдумывать что-то не было.  Он толкнул дверь. Карлос сидел на деревянной скамье, полуголый, с растрёпанными волосами и ссадинами по всей груди. Он был не просто усталым — он был опустошённым. Сжимал палочку в левой руке и едва шептал заклинание, которое лениво тянулось светом по коже. Механически. Как будто уже не верил, что оно поможет. Он не удивился, увидев Оскара. Только поднял бровь. — Что, хочешь отпраздновать победу прямо здесь? — язвительно спросил он, не отрывая палочку от плеча. Оскар сглотнул. — Нет. Карлос фыркнул и отвернулся. Оскар закрыл за собой дверь. Звук щёлкнувшего замка отозвался в груди. В комнате было тепло, пахло пылью, травами и... Карлосом. Он сел напротив, на другую лавку. Несколько секунд просто смотрел. — Ты действительно думал, что выиграешь сегодня? — спросил он вдруг, не узнавая свой голос. Карлос бросил на него уставший, злой взгляд. — Я всегда думаю, что выиграю. Иначе зачем выходить на поле? — Потому что ты упрямый. И невыносимый. — Оскар почти улыбнулся. — И всегда с таким видом, будто мир тебе должен. — А ты — идеальный слизеринец. Холодный, расчётливый, скользкий. Но, признаюсь, сегодня ты был… чертовски хорош. Последние слова вышли тише. Почти как признание. Карлос отвёл глаза. Оскар чувствовав, что внутри него сердце трепещет словно бабочка под стеклом.  Оскар встал. Подошёл ближе. Ему хотелось тронуть плечо Карлоса, провести пальцами по его локонам, смыть эту усталость поцелуем. Губы Карлоса такие пухлые, большие, сочные, словно самая сладкая вишня. Но он не смел. — Почему ты злишься, когда я побеждаю? — спросил он, тихо, почти на ухо. Карлос дернулся, но не отстранился. Оскар почувствовал, как словно электрический разряд прошел по спине испанца.  — Потому что когда ты улыбаешься после победы… — он замолчал. — Это красиво. И меня это бесит. Оскар смотрел на него. На его губы. На глаза. Он чувствовал, как что-то внутри срывается с цепи. Он поднял руку — всё еще нерешительно. Дотронулся до скулы Карлоса, легко, как бы проверяя, не сон ли это. Карлос закрыл глаза. Губы дрогнули. — Скажи, чтобы я остановился, — прошептал Оскар. Его язык был тяжелым.  Карлос молчал. Его длинные ресницы дрожали, отдавая тенью на щеках.  И тогда Оскар поцеловал его. Сначала мягко, несмело. Как будто боялся, что Карлос исчезнет. Но Карлос не исчез. Он застонал тихо, притянул его ближе. Их поцелуй стал жадным, горячим, голодным. Руками Оскар держал его за плечи, ощущая под пальцами жар и дрожь. Карлос отвечал срывающимся дыханием, будто всё это — последнее, что он получит в этой жизни. Его большие руки прижимали Оскара к себе, словно он был чертовой метлой во время состязания.  Но потом… Резко. Внезапно. Карлос отстранился. — Мы… мы не должны, — выдохнул он, отступая назад. — Оскар… это… — Это что? — спросил Оскар, в голосе дрожал страх. — Это было неправильно? Карлос молча смотрел на него. И в этих глазах было столько боли, что Оскару стало страшно. — Это правильно. И потому страшно, — наконец прошептал он. Он схватил мантию, быстро натянул её через плечо, и не обернувшись — вышел. Оскар остался. Один. Разбитый. С сердцем, которое билось слишком громко. Он чувствовал боль внутри, которая словно сковала его тело.  *** Следующее утро настало слишком скоро. Казалось, что Оскар не спал почти до рассвета. Его мысли тянулись нитями сквозь его сознания, каждый раз возвращая его к Карлосу. От одного воспоминания ему было и больно и сладко.  Свет сквозь окно был мягким. Холодный утренний воздух щекотал щеку. Оскар потянулся, зарываясь в подушку, и заметил... что-то. На простыне — аккуратно сложенный пергамент. Он сел, откинул волосы с лица и развернул его. «Продолжим сегодня в том же месте?» Никакого имени. Никаких уточнений. Улыбка наконец-то появилась на лице. Оскару не нужно было знать от кого. Единственное было дождаться вечера, а не напасть на Карлоса уже за завтраком.