Doctrine of Submission

Одри всегда ненавидела утро. Дым фабричных труб окрашивал солнце серым цветом — цветом вечного повторения. Над Темзой стелился вечный туман, накрывающий город будто остывшим пеплом. Каждый раз, спеша в колледж, она проходила мимо теней, растворяющихся в холодном тумане, так напоминающих ей обитателей секты. Слишком тоскливые декорации. Слишком печальный город. И пусть прошлое осталось далеко позади, Лондон периодически напоминал ей, что творилось в одной из его деревушек. Сегодня, после очередной лекции у профессора Синнера, ей вдруг вспомнился день, когда она оказалась в приюте. Одри тогда казалось, что у неё остановилась кровь, и сердце стало неподвижным. Она долго сидела на одном месте, раскачиваясь, как китайский болванчик, вспоминая белое измученное лицо матери, когда её выносили на носилках. Зачем она вернулась и увидела это? Лучше бы пожар забрал и её тоже. Лучше бы она не послушала маму... Тогда вся её жизнь канула, точно камень, в пропасть невыразимого горя. Она сидела так до тех пор, пока перепуганная работница приюта не вызвала доктора, и ей не вкололи седативное. Воспоминания о матери, как одинокий остров, лежат посреди океана боли. Господи, как же временами она тоскует по ней! И вечный вопрос почему? мучает её так же сильно, как и десять лет назад. Одри стирает набежавшие слёзы и достаёт наушники. Грубый эмбиент без слов вкручивается в уши, и ей становится легче. Можно вновь задвинуть их на край памяти и забыть на какое-то время. Пока воспоминания вновь не начнут подходить к глазам невыплаканными слезами, стоит ей остаться наедине с собой.

***

Сердце Одри колотится так, что, кажется, заглушает даже назойливое тиканье часов в её крошечной комнатке. Сегодня первая сессия с доктором Синнером. Наедине. В пространстве его никогда не виденного ей кабинета. Где он может делать, что захочет... Одри отгоняет эти мысли, трезво рассуждая, что за неё говорит её тревожность. Всё будет хорошо. Не то чтобы этот аутотренинг помогает, но монотонное повторение одной и той же фразы настраивает на иной лад. Чтобы отвлечься, она переодевается, сменив толстовку на оверсайз свитер. Затем подходит к зеркалу, поправляя волосы. Тени под глазами выдают бессонную ночь, а лицо кажется бледным, почти прозрачным. Цокнув языком, Одри подводит веки чёрным лайнером, затушёвывает предательскую синеву консилером, а затем влезает в широкие джинсы, полностью скрывая своё тело за слоями одежды. Ещё одна иллюзия безопасности. Ровно в назначенное время девушка спускается на стоянку, и перед ней тут же бесшумно тормозит чёрный автомобиль. Одри не разбирается в марках, но даже ей очевидно — это что-то запредельно дорогое и мощное. Машина под стать её владельцу — символ абсолютной власти и безупречного вкуса. Дверь бесшумно открывается сама по себе. Внутри салона скрывается мир тишины и роскоши, о котором она могла только мечтать. Глубокие кресла, обтянутые кожей цвета карамели. Идеально чистые коврики под ногами. Тонкий, изысканный аромат полироли и ветивера. И ещё музыка. Причудливая, мелодичная, зловещая, безжалостная — ей не подобрать точного определения. Музыка, от которой ноет и замирает сердце. Доктор Синнер сидит за рулем. Сегодня на нём очередной тёмный пиджак, и он без галстука. В этой расслабленности Одри чудится что-то близкое, словно Синнер хотел таким образом встать с ней на один уровень. Он оборачивается и приветствует девушку. — Пунктуальность это одна из добродетелей, мисс Мартин, — произносит он, и в его голосе нет ни тени насмешки. — Пристегнитесь, пожалуйста. Его тон абсолютно профессионален. Никаких лишних слов, никакой фамильярности. Девушка немного расслабляется, но всё ещё чувствует себя очень скованно, оказавшись в столь тесном пространстве наедине с мужчиной. Машина трогается с места настолько плавно, что Одри понимает, что они едут лишь по медленному смещению пейзажа за тонированным стеклом. Гул мощного двигателя едва различим сквозь безупречную шумоизоляцию. Одри чувствует, как накатывает паника. Она сидит, вцепившись в ремень безопасности, уставившись в окно, но не видя проплывающих мимо улиц. Каждый мускул напряжён до предела. Телефон вибрирует сообщениями от Рут, но Одри только смахивает их, не отвечая. Она ждёт, что Синнер заговорит, ещё сильнее обозначив её неловкость, но он молчит. И это молчание давит сильнее, чем любые слова. Она старается дышать глубоко и ровно, считая вдохи и выдохи, и понемногу успокаивается. Ей кажется, что прошёл, по меньшей мере, час, но на деле — пара минут. Одри ловит себя на том, что краем глаза изучает его профиль: острые скулы, жёсткая линия сжатых губ, в которых, кажется, живёт ненасытность невысказанного, странные, неживые глаза цвета слезоточивого света — такого, когда долго смотришь на заблюренное облаками солнце. Она переводит взгляд на его руки — длинные пальцы пианиста или хирурга — держат руль с безупречной уверенностью. Одри уверена, что они никогда не дрожат. Но если приглядеться к краю манжет, можно увидеть тончайшую, почти невидимую паутину шрамов у самой ладони. — Красивая музыка, — говорит Одри, ничуть не кривя душой. Ей вдруг отчаянно хочется разрушить молчание между ними, чтобы он не подумал, что она беззастенчиво на него пялится. — Это Вагнер, опера «Тристан и Изольда». Сейчас звучит третий акт, ария «Liebestod». Смерть от любви, — отвечает он бесстрастно. — Она похожа на прохладный сон. Или непролитые слёзы. — Наверное, когда Тристан и Изольда умерли, смерть их тоже была похожа на сон. Эта музыка — не реквием, панихида по их не случившейся любви. Одри замолкает. В интонации доктора ей мерещится что-то личное, но он резко переводит тему, возвращаясь в деловое русло. — Дорога займёт около сорока пяти минут. Сегодняшняя сессия — вводная. Мы сосредоточимся на сборе анамнеза, обсудим ваши текущие симптомы, но без погружения в травмирующие детали. Моя задача — составить максимально полную картину вашего текущего состояния, чтобы выработать эффективную стратегию лечения. Никаких неприятных сюрпризов, мисс Мартин. Только объективная оценка. И да, не стоит меня бояться. По мере того, как они приближаются к «Гудламу», нервозность Одри возвращается, но на этот раз она иного рода. Клиника всегда представлялась ей подобием мрачной крепости, но на деле она являет собой великолепный образец современной архитектуры: стекло, сталь, светлый камень, и всё это утопает в зелени безупречно ухоженных газонов. Слишком красиво и слишком выхолощено. Эта безупречность вызывает у нее инстинктивное недоверие. Как будто за идеальностью скрывается что-то зловещее. За зданием клиники начинаются дюны и виден кусочек моря. С другой стороны от дороги начинается лес. Доктор ведёт её через просторный, залитый светом холл. Вокруг минималистичная мебель, на стенах развешаны дорогие абстрактные картины, большие плазменные телевизоры, передают чёрно-белый фильм без звука. Кабинет, в который он ее приводит, разительно отличается от университетского. Он больше и светлее — мягкий, регулируемый свет заливает всё вокруг. Огромное панорамное окно выходит в осенний сад. В углу стоит кресло, отдалённо напоминающее стоматологическое, но гораздо более комфортабельное на вид. Рядом с ним — мониторы и приборы, назначение которых Одри совершенно не понимает. Посередине комнаты стоят два глубоких кожаных кресла, разделенные низким столиком. Никаких личных вещей или книг на виду. Кажется, будто кабинет специально создан для того, чтобы не выдавать ничего о своем владельце. — Присаживайтесь, где вам удобнее, — предлагает он, указывая на кресла. Сам же занимает кресло спиной к окну, автоматически оставляя Одри лицом к свету. Стандартный терапевтический прием. Она это понимает, и это знание почему-то не успокаивает. Он снимает пиджак и аккуратно вешает его на спинку стула. Под пиджаком — простая чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. Сейчас он выглядит менее формально, чем в университете, и Одри ловит себя на мысли, что так он кажется моложе своих тридцати пяти. Она выбирает кресло, садится на самый край, словно боясь занять слишком много места. Руки по привычке ложатся на колени. — Как я уже говорил, сегодня мы собираем информацию. Я буду задавать вам вопросы, а ваша задача отвечать настолько подробно, насколько считаете возможным. Если какой-то вопрос покажется вам слишком сложным или вызовет дискомфорт, просто скажите «стоп», и мы перейдем к следующему. Договорились? — Договорились, — уверенно отвечает Одри. — Хорошо. Тогда начнём с настоящего. Опишите, пожалуйста, своё обычное состояние за последние, скажем, три месяца. Я не имею в виду конкретные события, а, скорее, общий фон. Что вы чувствуете чаще всего? Тревожность? Напряжение? Или, может быть, наоборот, у вас много энергии? Как-то же вы справляетесь с тем, чтобы быть одной из лучших студенток. Одри замирает. Она готовилась к вопросам о прошлом, о секте, к болезненным воспоминаниям. А он спрашивает о настоящем. О том, что она чувствует каждый день. Это неожиданно. Но так, наверное, немного проще. — Я почти всегда чувствую себя настороже, — начинает она осторожно, глядя на свои руки, крепко сцепленные на коленях. — Как будто постоянно жду, что вот-вот случится что-то ужасное. Порой шум или громкие звуки, особенно если они неожиданные, вызывают у меня панику. На очень короткое время, но всё же это неприятно. А иногда я будто отключаюсь от мира. Вижу всё словно через толстое стекло. Это длится минуту, может быть, чуть дольше. Нисколько не мешает мне жить, я уже привыкла, но порой я хочу от этого избавиться. Он слушает, не перебивая. Его лицо сосредоточенное, но абсолютно нейтральное. Он ничего не записывает, просто смотрит на неё, всем видом показывая, что полностью поглощен её словами. — Снятся ли вам кошмары? — спрашивает он, после того как она замолкает, ожидая дальнейших вопросов. — Да, — вздыхает Одри. — Но в последние три года гораздо реже, — она всё-таки решает умолчать о своём последнем сне, спровоцировавшем паническую атаку. — Есть ли какие-то люди или ситуации, которые приносят вам облегчение? Где это постоянное напряжение немного снижается? Она вспоминает тихую гостиную Мартинов и запах свежеиспечённого яблочного пирога. — Да. Мои приёмные родители и их дом. Когда я у них, то чувствую себя в безопасности. — Если не ошибаюсь, в приюте вы пробыли всего несколько месяцев, а затем вас отдали в приёмную семью? — Полгода, — уточняет Одри. — Вам тогда было пятнадцать? Одри кивает. — Любопытный выбор. Взять под опеку не малыша, не милого глуповатого младенца, а пятнадцатилетнюю девочку с комплексным ПТСР. С историей систематического насилия. С доверием, разбитым вдребезги, — он слегка наклоняется, и его ледяные глаза фиксируют малейшую реакцию на её лице. — Вы были готовым продуктом травмы. Почему, спрашивается, вас так быстро удочерили? Люди редко берут в дом бомбу замедленного действия только из чистого великодушия, — в его голосе слышится совершенно не профессиональная усмешка. — Они хорошие люди, — отвечает Одри сухо. — Если бы не мистер и миссис Мартины, вряд ли бы я сидела здесь. — Я не пытаюсь в чём-то уличить ваших приёмных родителей. Просто рассуждаю вслух. — Они дали мне дом, любовь и стабильность. И уж точно не являются причиной травмы. Поэтому я говорю «стоп», — холодно произносит Одри. Он кивает. — Я вас понял. Тогда следующий вопрос. Пытались ли вы выстраивать, скажем так, близкие связи? Романтические, дружеские? Это тот вопрос, которого она боялась больше всего. Одри отводит взгляд. — У меня есть лучшая подруга, её зовут Рут. Пожалуй, она наиболее близкий мне человек, после моей приёмной семьи. Что касается романтических отношений… — она сглатывает ком, внезапно появившийся в горле. — Мне это пока не нужно. Она отвечает слишком быстро и отводит глаза. Конечно, Синнер считывает это. — О, мисс Мартин, мы договаривались об откровенности. «Мне это не нужно» — самая удобная ложь, которую я слышу в этом кабинете чаще, чем своё имя. Одри вздыхает. Этого следовало ожидать. Она отвечает слегка с вызовом: — Да, я боюсь близости, боюсь прикосновений. И я никому не доверяю. Мне проще быть одной, доктор Синнер. Это безопасно. — Я понимаю, — произносит он. — Страх естественная реакция на пережитую травму. Он защищает вас. По крайней мере, пока. Но он же, к сожалению, и изолирует. Он продолжает задавать вопросы. О концентрации, о физическом здоровье, о повседневных ритуалах, о триггерах, избегая прямых вопросов про секту. Одри расслабляется. Нет, она не теряет бдительность, осторожный зверёк внутри все ещё на стрёме, но ледяная хватка страха в груди начинает ослабевать. Он не нападал. Не копался в сокровенном. Он просто собирал данные. Профессионально, уважительно, соблюдая личные границы. Его спокойствие заразительно. Впервые за долгое время кто-то слушает её историю не с ужасом, не с жалостью, а с холодным, отстранённым интересом. И в этом есть странное, почти болезненное облегчение. Её кошмар перестаёт быть её личным монстром, а превращается в набор симптомов, которые можно классифицировать, изучить, возможно, даже вылечить. Ей больше не нужно нести свой крест в одиночку. Но затем он касается темы матери. И Одри чувствует, как возвращается тщательно спрятанная боль. — Расскажите о матери. В вашем детстве она была источником поддержки или страха? Или и того, и другого? Одри чувствует, как горло пережимает судорогой. Перед глазами всплывает картинка: мать, прикрывающая её собой от отцовского гнева, её зарёванное лицо в полумраке их комнатки, её шёпот, полный отчаяния и любви: «Беги отсюда, спасайся…». — Она пыталась меня защитить, — говорит Одри, и слова даются ей с трудом. — Как могла. Но сама боялась отца до одури. Этот страх её и убил. Я предлагала ей сбежать, когда у нас ещё был шанс это сделать вместе, но она до последнего оставалась верна отцу и его учению. Считала, что любовь к нему — её влачимый крест, и она обязана нести его до конца жизни, — голос дрожит, едва не срываясь, но девушка держит себя в руках. Она всё-таки сказала это вслух. В стерильном, безупречном кабинете, далеко от деревни, где прошло её детство, далеко от теней прошлого. И сад камней в её душе становится чуть-чуть легче. Доктор Синнер не давит, не углубляется в детали. Он просто кивает, и его взгляд на мгновение становится чуть менее отстранённым. — Спасибо, Одри, — произносит он, впервые назвав её имя. Оно звучит не как фамильярность, а как признание проделанной работы. Как награда за её откровения. — Это была очень информативная сессия. Вы хорошо поработали. Мы сделали важный первый шаг. Он поднимается, жестом предлагая ей сделать то же самое. Сессия закончена. Ровно через пятьдесят минут. Одри чувствует облегчение и тревогу одновременно. Она открыла дверь в тёмную комнату, и теперь не знает, что её там ждет. Но, по крайней мере, она больше не одна.