Doctrine of Submission

Осенний вечер наполнен ожиданием снега. Фонари на парковке отбрасывают мокрые оранжевые блики на асфальт. Одри стоит на тротуаре у обочины, поджав плечи в своей вечно-неуместной, слишком широкой куртке. Малек видит её издалека. Она слегка покачивается в такт невидимой мелодии, постукивая каблуками по асфальту. Не танцует, скорее, ритмично переносит вес с ноги на ногу. Её лицо, кажется странно расслабленным, почти отрешённым. Губы чуть шевелятся, повторяя невидимые слова. Он подъезжает вплотную и глушит мотор. Она не слышит, продолжая медленно пританцовывать. Раздражение — острое и знакомое — колет его под ребра. Он резко нажимает на клаксон, тут же жалея об этом. Одри вздрагивает так, будто её ударили током. Глаза, широко распахнутые от испуга, мечутся к машине, к мужчине за стеклом. Она вырывает наушники, как будто они вдруг стали раскалёнными. Звук — плотный, многослойный, полный скрежещущих синтезаторов, низкого гудящего баса и стонущего мужского голоса — вырывается наружу на долю секунды, прежде чем она заглушает его пальцем на смартфоне. — Ох, простите, доктор Синнер, я не заметила, как вы подъехали, — она судорожно суёт свои дрянные дешёвые наушники и телефон в карман куртки. Малек разблокирует двери, жестом приглашая её сесть. Она послушно скользит на пассажирское сиденье, принося с собой запах кофе, мёда и луговых трав. Малек трогается, не дожидаясь, пока она пристегнёт ремень, тут же сливаясь с потоком машин. — Что за музыку вы слушали? — спрашивает он с внезапным любопытством. — Coil. Трек «Ostia (The Death of Pasolini)», — отвечает Одри, пожав плечами. Насколько же она привыкла к его вопросам, что с такой лёгкостью даёт ответы даже на всякую ерунду? — Неожиданный выбор. — Считаете, мне больше подошли бы псалмы? — спрашивает Одри с иронией. Малек вполне искренне смеётся. — Музыка для маргиналов и интеллектуалов вам подходит ещё меньше. — На самом деле она мне знакома, — говорит Одри тихо. — Конечно, в общине никто не слушал музыку, там разрешались только проповеди. О Боге, смирении, страхе, — она замолкает, но потом добавляет: — Иногда по ночам отец слушал странную музыку. Она всегда доносилась из подвала. Впрочем, это нельзя было назвать музыкой в полной мере. Скорее какофонией. Как будто металлом бьют по камню. Порой сквозь неё пробивались стоны. Я не знала, что это, но приходила в сарай послушать её почти каждую ночь, когда мама засыпала. Малек молчит. Он невольно представляет девочку, прижавшую ухо к холодному полу сарая, слушающую тайную, запретную музыку своего отца-тирана. Музыку, которая, вероятно, была саундтреком к его тёмным ритуалам или извращённым оргиям. Музыку боли, экстаза и распада. — А теперь вы слушаете это сами, — констатирует он. Одри кивает. — Это как вернуться в тот сарай, — говорит она почти с вызовом. — Но теперь это мой сарай. У него двойственное ощущение. Она сложнее и глубже, чем он предполагал. Её дикий сад требует не просто садовника. Малек чувствует, как его собственная тьма откликается на этот вызов, распаляясь от мысли о том, какие ещё бездны скрывает эта девушка. Пальцы сжимают руль чуть крепче. Игра усложнилась. И становится бесконечно более притягательной. Он решает пока не отдавать ей материалы дела.

***

Сегодня освещение в кабинете «Гудлама» кажется Одри невыносимо ярким. Она сидит, сосредоточенно изображая спокойствие, кропотливо выстроенное на прошлых сеансах. Расслабленные мышцы, ровное дыхание — всё это результат методов доктора Синнера. Она почти поверила в то, что контролирует хаос. Не зная, что сегодня Малек разрушит эту иллюзию. Он начинает, как обычно, с простых вопросов, но небрежно устраивается в кресле напротив. Раньше он никогда не сидел так близко. Его неживые глаза сегодня, кажется, проникают до самых корней её стыда. Свет настолько ярок, что они кажутся ей абсолютно прозрачными, и это пугает. Одри неуютно поводит плечами, ёрзая в своём кресле. — Мы серьёзно продвинулись в работе с физиологией и сенсорными триггерами, мисс Мартин, — говорит он своим обычным тоном, но в нём появляется новая, опасная нота — словно лезвие, прикрытое шёлком. — Однако корень ПТСР часто лежит глубже. В когнитивных искажениях. В убеждениях, навязанных травмой. Сегодня мы коснемся ваших убеждений о себе и своей ценности. А также о вашем теле. Знакомый холодок бежит по спине. «Тело»... Это слово в его устах звучит как приговор. — В сектах, особенно с патриархальной иерархией, как ваша, — продолжает он, не отводя взгляда, — женское тело часто рассматривается как источник греха, как объект контроля и унижения. Это ключевой момент для проработки чувства стыда. В вашей общине женщин заставляли чувствовать себя «нечистыми»? Расскажите, проявлялось ли что-то подобное конкретно в вашем случае? Вопрос врезается в неё, как удар ножом. Ей нужно рассказать о стыде, который она похоронила глубже всех остальных кошмаров? Немыслимо. Воздух будто густеет. Она пытается отвести взгляд, но его пристальное внимание удерживает её, словно бабочку, приколотую булавкой. Она хочет сбежать, но не может двинуться, пригвождённая этим взглядом. — Они… — голос срывается. Одри зажмуривается, будто перед прыжком. — У нас были собрания, на которых каждая женщина была обязана предоставить свидетельство своей чистоты. В частности, обнажиться перед всеми. Также женщины… должны были… публично каяться в своих «нечистых» мыслях. Во взглядах на мужчин. Даже в… менструациях. Всё это считалось грехом. — Она открывает глаза. Слова выходят рвано, с усилием. Воспоминание о себе, стоящей перед всеми, под суровым взглядом отца, вынужденной шептать о вещах, о которых нельзя было говорить, вызывает стыд. Его жар мгновенно обжигает лицо и шею. — Конкретнее, Одри, — его голос становится тише, но твёрже. Он не даёт ей отступить. — Что именно вы должны были говорить? Как вас заставляли это делать? Опишите ощущения в вашем теле, которые вы чувствовали тогда. Она вновь зажмуривается. Эта картина слишком яркая, слишком живая. Она вспоминает свой голос, почти детский, дрожащий: «…и я почувствовала вожделение, глядя на брата Тома… моё тело возжелало греха…». Смешки мужчин. Презрительный взгляд отца. Ощущение липкой и всепроникающей грязи. Желудок скручивает спазмом. Малек продолжает держать её своим немигающим взглядом. Он парализует, точно змеиный яд, заставляя её язык продолжать. — Они говорили, что я… возжелала… одного из парней, — шепчет она, и её голос кажется ей чужим. — Что тело моё… осквернено похотью… просто от взгляда на него. Отец заставлял меня стоять на коленях, пока «дух не сокрушит гордыню», — она открывает глаза, полные слёз унижения. — Самое… самое неприятное было... — она сжимает кулаки, ногти с силой впиваются в ладони, — когда отец при всех поливал мою голову ледяной водой после «чистосердечного раскаяния». Он называл это «смывать скверну». Я до сих пор ощущаю себя нечистой. — Хорошо, — говорит он, когда она умолкает. Как ни странно, этот рассказ даётся ей легче, чем она представляла. — Вы отлично справились с этим воспоминанием. Понимаете, что это значит? Вы пережили его снова, и оно не разрушило вас. Теперь следующий пласт. Сексуальность. В таких условиях инициация редко бывает добровольной или уважительной. Скажите, Одри, как вы лишились девственности? — Простите?.. — она возмущённо округляет глаза. И не может поверить, что он действительно задал этот вопрос. — Мне повторить? — бесстрастно спрашивает он. — Я не стану отвечать вам! — гневно говорит Одри, вскакивая. — О, поверьте, Одри, я спрашиваю вас о том, лишились ли вы девственности не для того, чтобы после решить, как вас трахнуть — жёстче, если вы уже не девственница или быть нежным, — грубо отвечает он, и её начинает тошнить от его неприкрытого цинизма. — Вы считаете, что это этично? — выдыхает она, поворачивая голову, чтобы смело встретить его взгляд, в котором происходит сейчас тихая бойня мыслей. Уголок его рта кривит горький, саркастический изгиб. — Что есть этика, Одри? Разве ты спрашиваешь у палача, этичен ли его топор? Представь, что я сейчас твой палач и хочу отсечь твой стыд, чтобы ты стала свободной. Всё, что я делаю, только для того, чтобы помочь. Он встаёт и идёт к двери, а затем становится у неё за спиной. Она не видит, но чувствует его приближение. Шаг. Ещё шаг. Воздух сдвигается, принося запах его одеколона — кедр, чёрный перец, дёготь — что-то дорогое и экзотичное. Он останавливается сзади, совсем близко. Тепло его тела чествуется сквозь тонкую ткань блузки, которую она так неосмотрительно надела сегодня. Мурашки бегут по спине. — Нет… — вырывается у неё хрипло. — Я не могу… — Можешь, Одри, — его голос звучит как удар хлыста. — Это часть тебя и твоей травмы. Игнорирование её так и оставит тебя в плену страха и одиночества. Она бессильно падает обратно в кресло. Давление невыносимо. Как тогда, когда отец запирает её в амбаре с «братом Иаковом», младшим сыном одного из старейшин, в качестве «искупления» за её «похоть». «Пусть познает грех во плоти, дабы возненавидела его». Запах сена, пота, спиртного изо рта мальчишки. Боль. Унижение. Мольбы, которые никто не слышит. Чувство предательства собственным телом, которое откликается на грубые прикосновения сквозь ужас и боль. Позор страшнее самой боли. Всё это она говорит ему через силу, сквозь леденящий ужас и жгучую боль воспоминания. Но от близости мужчины, что так изысканно её унижает, внизу живота оживают те тонкие пружины, открывающие возможности постельных удовольствий. — Продолжай, Одри, — говорит он, и она продолжает. Дьявол любит эксперименты. И этот — самый изощрённый. Расчленение души на глазах у палача. Внезапная, пульсирующая влажность между ног. Мгновенная, предательская реакция тела на его голос, на его властный тон, на саму ситуацию беспомощного подчинения его воле здесь и сейчас, когда он заставляет её выворачивать душу наизнанку. О Боже. Нет. Нет-нет-нет. Ужас охватывает ее с новой силой. Не только из-за прошлого, но и из-за настоящего. Из-за этого чудовищного, неконтролируемого возбуждения, вспыхнувшего в ответ на его жестокий допрос. Она скрещивает ноги, вжимается в кресло, пытаясь скрыть предательство собственной плоти. И чувствует себя оскверненной вдвойне. — Достаточно, — произносит он внезапно, его голос снова становится ровным и бесстрастным. — Вы молодец, — он возвращает церемонное «вы», будто проводя черту. Одри сидит, не в силах пошевелиться. Не только от воспоминаний. От осознания того, что только что происходит внутри неё. От этого чудовищного, запретного возбуждения, спровоцированного им и её же травмой. — Не нужно меня подвозить. Я доеду на такси, — говорит девушка замороженным голосом. Она встаёт, пошатываясь, не глядя на него. — Конечно. Я вызову машину, — он встаёт тоже, блокируя ей путь к двери. — Одри, — его голос звучит мягко и утешающе. — Реакция вашего тела сложна. Страх, стыд, гнев — это ожидаемо. Но могут быть и… смешанные состояния. Тело иногда реагирует на интенсивные переживания парадоксально. Не спешите с выводами. Не осуждайте себя. Мы просто работаем над вашей травмой и ничего больше. Его слова — масло, вылитое на пламя её стыда. Она кивает, не в силах говорить, и почти выбегает из кабинета.

***

Bugatti La Voiture Noire сливается с сумеречным асфальтом. Малек ведет машину одной рукой, пальцы другой ритмично отбивают такт на дорогой коже руля. Одри Мартин. Образ девушки всплывает перед его внутренним взором с кристальной чёткостью. Интересный объект, совершенный в своей сложности. Сильный интеллект, спрятанный за осторожностью дикого зверька, тихая красота. И эта её парадоксальная реакция на откровенный рассказ.... Страх, переплетённый с возбуждением. Стыд, подогревающий пламя где-то в глубине. Конечно, он всё заметил. Ей нравится всё это, чёрт возьми, констатирует он с бесстрастностью доктора. Она возбуждается от его вопросов и тона, не оставляющего выбора. Это не просто ПТСР. Это глубоко укоренившаяся схема: Боль + Власть = Принятие. Наследие отца-пророка, вбитое в плоть и кровь. И ее тело, проклятое и восхитительное, откликнулось на этот паттерн здесь и сейчас. Малек чувствует знакомое, острое возбуждение исследователя, стоящего на пороге открытия. Но под ним скрывается и что-то другое, что-то более тёмное. Желание использовать эту червоточину в ней. Взять клубок её страха и вожделения и распутать его так, как хочется ему. Он вспоминает, как Одри сжалась в кресле, пытаясь скрыть реакцию своего тела, как стыд горел на её щеках ярче румян, и пальцы его невольно крепче сжимают руль. Он сворачивает с шоссе и едет к элитному жилому комплексу у реки, где живёт Иветт, управляющая в «Гудламе». Эффектная и амбициозная блондинка. Их отношения — чистая функциональность, основанная на взаимном удобстве. Просто секс, чтобы перезагрузиться после сложного дня. Сегодня разрядка ему особенно необходима. Иветт встречает его в полупрозрачном шёлковом пеньюаре цвета палой листвы. Он не оставляет пространства для воображения, поэтому Малек сразу переходит к делу. — Классная грудь, — взгляд мужчины скользит по её изгибам, чувствуя, как его одолевает желание. Такое неправильное, тёмное, порочное. Но он давно научился не бороться с инстинктами. — Это всё, что тебя интересует? — Иветт жеманничает и морщит нос. И ей ужасно не идут подобные ужимки. Малек не отвечает. Он без всяких церемоний хватает её за шею, притягивая к себе. Жадно и грубо целует в губы, точно снимая пробу. Он мог бы распластать её прямо в коридоре, вбивая свой член раз за разом в её податливое, горящее похотью тело, но понимает, что той такое не понравится. Слишком изысканна эта женщина, хоть и живёт внутри неё такая же шлюха, как и во всех встреченных им до и после неё. Поэтому позволяет ей увести его в гостиную и налить вина. — Тебя долго не было, — томно говорит она, изящным движением ставя бокал на сервировочный столик. — Был завал на работе, — бросает он. Его пальцы развязывают пояс её халата. Шёлк сползает, открывая ухоженное тело. Белокурые волосы рассыпаются по плечам, освобождённые из плена заколок. Иветт вздыхает, запрокидывает голову, ожидая поцелуя. Его губы касаются чувствительного места под ухом. Он знает её тело так же, как расположение органов на анатомическом атласе. Он слышит её учащенное дыхание, чувствует, как она выгибается навстречу. Но его мысли остались в кабинете клиники. Одри. Это её он представляет, когда целует Иветт. Не это уверенное, откровенное тело, а хрупкую фигурку в кресле, сжавшуюся от стыда и возбуждения. Представляет её гладкую, как обкатанный жемчуг, кожу, красные губы Кармен. Непонятное выражение лица, собранное из осколков дерзновенности, интереса, растерянности и лёгкой грусти. Её глаза — широко открытые, полные страха и того самого запретного огня. Её восхитительную покорность. Эта мысль — как электрошок. Его движения становится резче, грубее, и Иветт вскрикивает. Она цепляется за него, шепчет что-то похотливое. Малек не слышит. Он слышит только воображаемый сдавленный стон Одри. Оргазм настигает его внезапно, волной почти болезненной интенсивности, подпитанной не реальностью, а химерой. Податливая Одри в его воображении. Её неконтролируемая, предательская отдача. Он отстраняется от Иветт так же резко, как начал. Его интерес тут же пропадает, ведь в ней осталось не больше интимности, чем в прокатном стане. — Малек? Всё в порядке? — Всё прекрасно, — он берёт рубашку и брюки. Я в душ и домой. У меня завтра ранняя встреча.