Doctrine of Submission

Малек подходит к бару, чтобы налить вина. То пламя, которое горит в нём от прикосновений Одри, требуется погасить. Стекло звякает о горлышко деканатера. Он залпом осушает бокал. Алкоголь не гасит жар под кожей, не смывает вкус её губ, но немного проясняет голову. Она ушла. После того, как ползала у его ног, дрожала от его прикосновений, смотрела глазами затравленной лани. Он был так близок к тому, чтобы снова её сломать, подчинить, вновь втянуть в ту воронку стыда и наслаждения, из которой ей не было выхода. Но она просто ушла. Точнее, сбежала, устыдившись Иветт. Хотя какое это имеет значение? Его мысли прерывает тихий стук в дверь. — Входи, Иветт, — говорит Малек, не оборачиваясь. Он знает её шаги. Дверь открывается. Он слышит, как она входит, чувствует запах её сложных дымных духов. — Контракт с «Верденом» лежит на моём столе. Подпишешь, когда будешь свободен, — говорит она ровно. — И прости, что так ворвалась. Я не знала, что ты… занят. Малек наконец поворачивается к ней. Иветт стоит посреди кабинета, как всегда дьявольски идеальная. Строгий костюм-двойка, безупречный макияж, уверенный взгляд. — Я уже свободен, — хмыкает он, делая глоток из бокала. — Вина? — Я за рулём. Иветт медленно, с преувеличенным интересом, обводит взглядом кабинет, задерживаясь на слегка сдвинутом с места кресле, на сброшенных с дивана подушках. Губы, подкрашенные тёмно-вишнёвой помадой, кривятся в лёгкой усмешке. — Снова взялся за старое, Малек? — спрашивает она без предисловий. — Нашёл новую игрушку для удовлетворения своих слабостей? Её слова обжигают, потому что являются правдой. — Не называй ее так, — бросает Малек сквозь зубы. — По большей части мне нет дела до твоих маленьких шалостей, — Иветт холодно улыбается. — Но не таскай своих шлюшек в клинику. Камеры наверняка запечатлели её полураздетый вид, когда она выходила из твоего кабинета. Это может навредить твоей деловой репутации. Малек смеётся. — С каких пор ты так печёшься о моём благочестии и моей репутации? Иветт раздражённо закатывает глаза. Но цепкий взгляд Малека замечает, как подрагивают её руки. — Правда, Малек, мне плевать. Я смотрю на всё это годами. Ты выстраиваешь сложные, извращённые танцы власти, заставляешь всех этих бесконечных девок ползать, умолять, ненавидеть себя. А все ради чего? Чтобы в момент, когда они тебе подчинятся, почувствовать призрак контроля. Но он ускользает, да? Как только ты их ломаешь, они тебе противны. Потому что сломанная вещь уже не может доказать твою силу, — она подходит ближе и садится в кожаное кресло напротив него, изящно скрещивая ноги. Её поза — воплощение спокойной власти. — Но мне неприятно видеть их здесь. — Я тебе ничего не обещал. — Я ничего и не требую. Это просто моё маленькое условие. Малек отворачивается, сжимая виски. — Одри другая, — выдохнул он, и в его голосе звучит неприкрытая, дикая искренность, которую он никогда бы не позволил себе при других. — Вряд ли её можно поставить вровень с теми, кто был до. Иветт замирает, и бесстрастная маска её на мгновение даёт трещину. В глазах вспыхивает что-то острое и больное, словно он внезапно её ранил. — О, — насмешливое выражение лица медленно тает, сменяясь холодным интересом. — Вот как. Это уже не игра, да? — Она медленно встаёт, смотря на него так, будто видит впервые, и её поражает открывшаяся картина. — Это ещё хуже. Значит, ты не просто садист, ты еще и влюбился в собственную жертву? — Очень смешно, Иветт, — фыркает Малек. — Уже поздно. Тебе не пора домой? — Прогоняешь? — она слегка наклоняется вперёд. — Или, может, развлечемся? Я ведь помешала твоей… разрядке, не так ли? Нужно же как-то компенсировать неудобство. Малек смотрит на неё — на эту непоколебимую, прекрасную и абсолютно неживую красоту. И понимает, что его влечение к этой женщине бесповоротно прошло. — Поезжай домой, Иветт, — говорит он, отворачиваясь к окну.

***

Квартира Малека тонет в чернильных сумерках. Он не включает свет, предпочитая видеть только сгущающийся мрак, медленно пожирающий очертания мебели. В руках он держит старую студенческую работу. «Клинический анализ диссоциативных расстройств в контексте посттравматического синдрома». Автор: Элиза Мортон. Маленькая Лиззи, девчонка из мира ресторанных вывесок и театральных огней. Блестящая, подающая надежды студентка-психолог. Её любовь была открытой раной, агонией, которую она носила в себе с благоговейным трепетом. Она чутко слушала сны его, успокаивая ровным дыханием душу, отгоняя мрак сиянием светлых волос. Ангел Элиза, хрупкая лилия, сотканная из лунного света. Его оберег от непроницаемой ночи. Малек создавал для нее эмоциональные американские горки, где он был единственной точкой опоры, источником и боли, и спасения. Он помнил, как горели от стыда её щёки, как дрожали пальцы. Он собирал эти моменты, как коллекционер, каталогизируя этапы психологического разложения. Первый раз он поцеловал её в своём кабинете, прижав к стеллажу с книгами. Её неопытные губы, солёные и влажные, заставляли кровь рычать. Он растягивал предвкушение, доводя до слёз, а потом резко отстранялся, наблюдая, как её тело, готовое к кульминации, замирает в мучительном недоумении. Она сидела у его ног, как прирученное животное. Она была идеальна. С ней было весело развлекаться. Элиза, уже развращённая, разгорячённая от вина и кокаина, забиралась на стол и лихо отплясывала, задирая платье, томно касаясь оголившихся бёдер. А затем склонялась к нему и шептала на ухо: — Я буду танцевать до тех пор, пока ты меня не полюбишь. Он хватал её за руку, грубо притягивая к себе и прикасался равнодушием к губам её, призывно раскрытым для поцелуя. Что с ней делали в диагностическом крыле «Гудлама»? Малек знал лишь общую схему. Но Элиза была хрупкой. Эксперименты отца — погружение в управляемые кошмары, химически индуцированные панические атаки, испытания на пределе выносливости — не закалили её, а наоборот, раскололи. Дежурный врач позвонил ему глубокой ночью. — Доктор Синнер… это касается мисс Мортон. Произошел инцидент. Он примчался в клинику. Санитары уже смывали с тротуарной плитки кровь. При падении с такой высоты у маленькой Лиззи не было шансов. Он помнил, как сейчас, этот душно склеенный воздух и пурпурный гранит, с которого уже унесли кровавый кулёк, оставшийся от Элизы. Она оставила ему записку. Короткую, отчаянную и ничего не значащую. Но он всё равно сохранил её, как трофей: «Малек, я так больше не могу. Прости, что разочаровала. Я пыталась держаться. Но здесь так холодно. И так высоко». Все эти годы он не чувствовал раскаяния. Но потом в его жизни появилась Одри. И всё перевернулось. Одри… Истекающая кровью Христесса. Войти в её реальность значило провалиться в триптих Босха, написанный на пергаменте из детских страхов. В её глазах было знание о тьме, которое могло поспорить с его собственным. Её страсть и её покорность — две природы, слившиеся в одну прекрасную лигатуру, подобно причудливому соцветию. Одри впервые заставила его желать большего, видеть не данные, а последствия. Если Элиза была сырьём, чья стоимость определялась степенью его разрушения, то Одри это готовая формула. Её сущность — в обмене, и она не растворяется в реторте его влияния, готовая на всё, чтобы остаться. Нет. Алхимия их взаимодействия взрывает все привычные сосуды. Когда это внешнее противостояние достигает критической массы, их слияние проявляется в виде взрыва. В виде акта насилия. В виде секса. В ней нет тяги к заблуждениям, лишь тошнотворная трепетность истины. Она — контр-импульс, отрицающий его танатологию. Малек по-прежнему не раскаивался. Раскаяние — удел слабых. Но только встретив Одри, в нём впервые за много лет, шевельнулось осознание собственной, абсолютной порочности.

***

Три недели в «Гудламе» превращаются в однообразный, монотонный процесс. Одри чувствует себя винтиком в гигантском механизме, смысл работы которого она не понимает. Все попытки копать глубже натыкаются на непроницаемые стены шифров, а холодная вежливость коллег и бдительность Санди Халед не оставляют шансов на неформальные расспросы. Даже Ник избегает её общества, и Одри кажется, что она придумала себе тот разговор. Зато эти недели приучают Одри к дисциплине и строгому протоколу. Поэтому, когда в её расписании в системе внезапно появляется запись «20:00 — Сопровождение пациента А. Кладиса. Сеанс релаксации», её первой реакцией становится не страх перед подонком, облапавшим её в лесу, а профессиональное недоумение. Стажёров её уровня не назначают для индивидуальной работы с пациентами без серьёзной причины. Это нарушение внутреннего регламента. Набравшись смелости, она подходит к Нику, который, уткнувшись в монитор, ритмично постукивает пальцами по столу. Тот с готовностью вынимает наушник из уха, завидев Одри. — Ник, это ошибка? Меня назначили к пациенту. Ник бросает взгляд на её планшет и фыркает. — Поздравляю. Тебя повысили до уровня няньки для VIP-шизы. Радуйся, что выберешься из архива, дурочка. — Я не думаю, что это хорошая идея, — тихо говорит Одри. — У меня недостаточно опыта. —У тебя недостаточно уверенности, Мартин, — парирует Ник. — Просто стой, кивай и записывай всё в протокол. Главное правило работы с пациентами — никаких личных реакций. Они как дети: если видят, что могут вывести тебя из себя, то будут делать это снова и снова. — А можно как-то узнать, чья это инициатива? — спрашивает Одри. Ник берёт её планшет. — Здесь подпись мистера Синнера-старшего. Осознание того, что этот приказ санкционирован сверху, заставляет её кровь похолодеть. Кладис выбран явно не случайно. — Эй, теперь у тебя есть доступ к базам данных пациентов. Посмотри, кого за тобой закрепили. Информация не будет лишней, — советует Ник. — И… будь осторожна. Поблагодарив Ника и вернувшись за свой стол, Одри пытается успокоиться. Малек пообещал ей, что Кладис её не тронет… Но то было в Корнуолле, и кажется, с этой охоты прошла целая вечность. Она вводит логин и пароль и открывает базу данных пациентов. Доступ к полному досье Кладиса закрыт, но основная информация доступна: «Артур Кладис. Диагноз: F65.9 — Расстройство сексуального предпочтения неуточненное. Сопутствующее: F60.2 — Диссоциальное расстройство личности. Курс: модуляция импульсного контроля и поведенческая терапия. Ответственный терапевт: Майкл Синнер». Гиперсексуальность в рамках диссоциального расстройства… Малек не солгал. Это объясняет его поведение, но не делает его менее опасным. Вероятнее всего, её жалобы на некорректное поведение будут восприняты как профессиональная несостоятельность. «Пациент проявляет поведение, соответствующее диагнозу, мисс Мартин. Ваша задача — помогать ему, а не осуждать», — словно слышит она голос Халед. Одри закусывает губу, размышляя. Если система отказывается ее защищать, она должна защитить себя сама. В её кошельке лежит брелок-диктофон, купленный для того, чтобы записывать лекции. Он совсем крошечный, но его микрофон чувствителен в радиусе нескольких метров. С профессиональной точки зрения её задача совсем простая: сопровождать пациента, наблюдать за его состоянием, фиксировать вербальные и невербальные реакции в специальном бланке и немедленно сообщать о любых признаках агрессии или ухудшения состояния. Всё. Никаких личных бесед, никаких ответов на провокационные вопросы. Перед сеансом Одри заходит в туалет и прикрепляет диктофон к изнанке лацкана своего пиджака. В отражении она видит своё бледное, напряжённое лицо. Она чувствует себя шпионом в плохом фильме, но кто знает, что Кладис сможет ей наболтать. Кладис ждёт её у лифтов. Он одет в дорогой кашемировый свитер, и его поза излучает расслабленную уверенность. — Какая прелесть. Вот следующий раз и случился, зайчонок, — он растягивает губы в улыбке, оглядывая её строгий пиджак. — Мистер Кладис, — кивает она, игнорируя его слова и глядя ему прямо в переносицу. — За мной, пожалуйста. Она вновь в зимнем саду. Воспоминание о Малеке, шепчущем ей на ухо метафоричные непристойности, заставляет сердце болезненно сжаться. Одри твердит самой себе, что нужно сохранять спокойствие. Нельзя показывать Кладису волнение или уязвимость. Воздух в саду всё такой же влажный и пряный, наполненный шелестом листьев и щебетание птиц в клетках. Они устраиваются на бамбуковых креслах у небольшого искусственного пруда. Одри достаёт планшет и принимает нейтральное, слегка отстранённое выражение лица, как учили на тренингах «Гудлама», но не успевает задать свой вопрос, потому что Кладис её опережает. — Значит, вы теперь работаете в клинике. Ну, как вам здесь? — спрашивает Кладис, затягиваясь электронной сигаретой с ментоловым картриджем. — Мне сложно судить, мистер Кладис. Я здесь недавно, — нейтрально отвечает Одри. — Артур, пожалуйста. Мы же друзья, не так ли? — он подмигивает девушке. — Надеюсь, вы простили мне моё поведение там, в Корнуолле? Одри делает вид, что заносит что-то в планшет, избегая его вопроса. — Давайте придерживаться протокола. Что привело вас в клинику на этот раз? Согласно досье, вы покинули «Гудлам» три месяца назад. Кладис смеётся, словно Одри его чем-то развеселила. — О, знаете, обычные мужские проблемы. Скука и пресыщенность. Доктор Синнер называет это «компульсивным поиском новых стимулов». А я называю это желанием жить полной жизнью. Но иногда эта жажда становится слишком навязчивой и мешает бизнесу, — о пристально смотрит на неё. — Вы ведь знаете, о чём я? Такое бывает, когда видишь что-то… очень желанное. И не можешь перестать об этом думать. Одри сглатывает, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — В «Гудламе» вам помогают контролировать эти импульсы? — Ну разумеется, — он вновь затягивается, выпуская облачко пара. — В противном случае я не стал бы платить десятки тысяч долларов за эрзац-терапию. — Как вы оцениваете свое состояние сегодня по шкале от одного до десяти? Испытываете ли вы тревогу или импульсивные позывы? Кладис усмехается. — Прямо по протоколу, а? Мило. Мое состояние… на твердую восьмёрку. А позывы… — он обводит её взглядом с ног до головы, — …постоянны, дорогая. Это же моя проблема, или вы не читали досье? Одри делает пометку в планшете, игнорируя укол. — Как сказано в вашем досье, цель текущего курса — научиться распознавать эти позывы и перенаправлять энергию. Ваш психотерапевт Майкл Синнер, и он использует экспериментальную терапию, — Одри стискивает края планшета. — Вы чувствуете, что новая терапия вам помогает? — О, Майкл творит чудеса! — он широко улыбается. — Чувствую себя обновлённым. Как будто мне выскоблили все эти ненужные моральные тормоза. Это как очистить жёсткий диск и перезаписать поверх более интересные данные. Одри хмурится. Он играет с ней или всё-таки по-настоящему безумен? — Это болезненно? — рискует она спросить. — Зависит от пациента. Некоторым нравится. Это как очень яркий, очень реалистичный сон. Ты просыпаешься и не сразу понимаешь, где твои воспоминания, а где просто фантазии, — он наклоняется к ней через столик, понизив голос. — Например, мне до сих пор снится, как мы с вами танцевали в Корнуолле. Такой яркий сон… Я почти чувствую запах ваших духов. — Вы ошибаетесь, мистер Кладис. Мы не танцевали, — недоумённо отвечает Одри. — Не танцевали? — он притворно удивляется, и в его глазах пляшут черти. — Как странно. А ведь я помню это так ясно. Как и то, как вы хороши в постели, — он откидывается на спинку кресла, наслаждаясь её смятением. — Страшно, да? Не знать, что из твоих воспоминаний правда. Внезапно его игривость исчезает и лицо становится серьёзным. — А вам разве не страшно, мисс? Работать в месте, где играют такими тонкими материями? Где вас могут стереть, как ненужный файл? — Я не понимаю, о чём вы, — твёрдо отвечает Одри, заставляя себя встретиться с его взглядом. — Манипуляция памятью — это серьёзное заявление, мистер Кладис. Вы можете это подтвердить? — Подтвердить? — он вновь смеётся. — Зачем мне это? Дорогая, я плачу за результаты. И они… — он многозначительно трогает свой висок, — …вот тут. — Хорошо, — кивает Одри, понимая, что не стоит проявлять чересчур сильное любопытство, уверенная, что камеры пишут каждое их слово. — Давайте всё же придерживаться протокола. Одри делает себе пометку разобраться в методах Синнера. А значит, ей придётся ещё раз встретиться с Кладисом. Он по-прежнему ей неприятен, но она не может не отметить, насколько сдержанно и почти механически он ведёт себя с ней. Это настораживает. Вполне возможно, что Синнер не лечил Кладиса, а калечил базовые механизмы желания, создавая удобную, управляемую оболочку. И теперь она, сама того не желая, становится частью этого эксперимента. Конец дня. Бледный неон потолочных светильников раздражает глаза, уставшие от синего света мониторов. Одри возвращается к лифтам, чувствуя, как тяжесть рабочего дня давит на плечи. Она всё ещё гоняет в голове тревожные мысли, связанные с Кладисом, внутренне радуясь тому, что идея с диктофоном оказалась удачной. Одри протягивает руку, чтобы нажать кнопку вызова, и в этот самый миг, с другой стороны, к ней прикасается чья-то другая рука. Родная до боли. Его длинные уверенные пальцы на мгновение ложатся поверх её тыльной стороны ладони. Знакомое тепло растекается по её венам, как наркотик, к которому у неё до сих пор нет иммунитета. Время останавливается. Секунда растягивается в вечность. Одри замирает, не в силах пошевелиться, не в силах отдернуть руку. Её сердце, которое она столь тщательно запирала в клетку разума, срывается с цепи и начинает биться о рёбра в сумасшедшем, болезненном ритме. Она медленно поднимает взгляд. Малек стоит так близко, что сама мысль о подобной близости лишает девушку дара речи. Какие слова могут описать это? Никакие. Язык ломается о непостижимость. Их взгляды встречаются. В его глазах удивление и что-то глубокое, и раненое, что он тут же, хоронит под слоем ледяной сдержанности. Между ними нет дистанции — только чистое отражение, где его черты становятся продолжением её черт. Пламя, которое она так тщательно хоронила под пеплом, вспыхивает и мгновенно перекидывается к нему по невидимому проводу взгляда. Но лишь на долю секунды. Он первый убирает руку. Воздух снова становится холодным и безжизненным. — Одри, — произносит он её имя. Её лицо — идеальный слепок спокойствия. Лишь тень во взгляде, легчайшая дрожь в уголках губ, которую заметит только он, может выдать бурю. — Малек, — кивает она в ответ. Собственный голос звучит легко и отстранённо. Он смотрит на неё, и в его глазах — бездонная пропасть всего несказанного. Извинения, которые никогда не будут произнесены. Объяснения, которые она не получит. Прощание, которого между ними так и не случилось. Раздаётся мягкий щелчок. Двери лифта открываются, предлагая убежище. Малек делает шаг назад, уступая дорогу. Одри проходит внутрь кабины, не глядя на него. Она чувствует его взгляд на своей спине, жгучий, как прикосновение. Двери медленно смыкаются, и последнее, что она видит, — это его одинокая фигура в пустом коридоре, прежде чем стальная створка окончательно скрывает его от её глаз. Одри прислоняется к холодной стене. Боль не уходит. Она лишь видоизменяется, принимая новые, причудливые формы. Её перманентные модификации отточены до кинематографической точности, и каждый эпизод отпечатывается на сетчатке с пугающей чёткостью. Вся вселенская нежность, что когда-либо существовала, спрятана в них — в изгибе его шеи, в дрожи её пальцев. Как жаль, что их ладони никогда больше не соединятся. Судьба стреляет на поражение, не выбирая стороны.