a propos des marguerites et des regards amoureux

от фредерика пахнет мятой и усталостью. и еще немного — шуршащими книгами; нортон этот запах любит и ненавидит одновременно. и фредерика — тоже. любит и ненавидит. с фредериком ему никогда не было легко. потому что фредерик по натуре своей — одна сплошная заноза. проблема. головная боль. иногда кажется-кажется нортону, что он скорее с ума сойдет, чем сумеет разобраться в том, почему фредерик такой. странный да глазу непривычный. как бельмо. как снег в июле. фредерик раздражает. смотрит, кажется, как будто бы свысока. моргает своими белесыми ресничками, аж тошно. тошно и от того, какой фредерик идеально-вычурный. нортон сталкивался с ним лишь однажды до кромешного ужаса, в который они погрузятся рука об руку. но нортону хватило и этого. хватило колючего, тяжелого взгляда вдоль тонкого стана, устремленного вверх на столько идеально, аж блевать, помнится, потянуло. одно в фредерике было хорошо: ремесло свое он знал потрясающе. зал гудел завороженными людьми, и нортон был в их числе тоже. на поледние деньги. композитор. нортона выворачивает и парадоксально тянет к фигуре, хромающей куда-то в сторону ворот. б е д н ы й. нортона инстинктивно несет к нему, чтобы забросить руку на свое плечо. фредерик ему вдруг и не сопротивляется от чего-то, вызывая волну жара и противоречий. нортон ждал, что аристократичная принцесса-белоручка на него криво посмотрит, скажет что-нибудь. вместо этого фредерик обмякает вдруг, бросив взгляд такой ужасный из-под ресничек этих блядских — у нортона сердце замирает. на него так никогда прежде не смотрели. и там, где тленом стелилось отвращение что-то неожиданно зацвело, пробиваясь сквозь хлипкие асфальтированные грязью горы. — зачем ты помог мне тогда? фредерик аккуратно закатывает штанину. шахтер, в общем-то и в целом ничем ему не был обязан. а помог. не просто помог, а практически выволок из того жуткого места. фредерик от дальнейшей помощи отказался тогда — прости меня, милая лидия джонс — во благо остатков собственной гордости. жаль, правда, что не на долго. потому что нортон на пороге лазарета материализовался шустро, не оставляя в относительном спокойствии ни на миг. весь нортон из этого был соткан. из громких противоречий и щенячьих глазок, коими нынче и сверлил. удивительный он человек, этот нортон. фредерик не мог угадать его дальнейшие действия, не говоря уже о мотивах. что именно рукводило кэмпбеллом так для него, вероятно, загадкой и останется. — затем. тупые вопросы не задавай. нортон грубит. а фредерик внимание на ином концентрирует, аккуратно прикладывая предварительно проспиртованную вату к разодранному колену. — ты пришел, чтобы доказать мне в очередной раз уровень своей неотесанности? нортон не слышит в этих словах ни грамма грубости; только вселенскую усталость да полуулыбку на устах, спрятанную за упавшими на щеку прядями. думает, видимо, что не заметно. еще как заметно. даже слишком. в любой другой ситуации нортон бы рожу расквасил. а фредерику только улыбнуться в ответ вдруг хочется. и помочь. прикоснуться к его коже. зачем отказался от помощи понимающих хоть что-то в этом людей? нортон не думает. нортон опускается перед ним на одно колено, театрально протянув в кривом реверансе ладонь. получается у него это все конечно хреново, но смех, щемящий в горле, убивает остатки сомнений; нортон искренне ненавидит аристократию. но с фредериком все иначе. фредерик сопротивляется. долго и упорно, решительно повесив на выстроенной меж ними стене табличку: не входить, убьет. фредерик столько лет прожил в ощущении и осознании собственной ничтожности, что теперь ему было до смешного странно чувствовать чью-то в себе потребность. а нортон именно потреблял. не просил, не предлагал, а потреблял. вероломно втискивался в намеки на личное пространство, сшибая дверь с и без него хлипких петель. фредерика это не столько страшило, сколько ставило под очевидное сомнение все привычные идеалы. а что, если…и этих а что если — по десятку на дню. нортон пах глупостью и искренностью. желанием помочь и теплой летней ночью. нортон пах топленым молоком, стабильностью и страхами. глубокими, старыми страхами, о которых сам не догадывался. или просто не хотел признавать факт их существования. и в этом было их главное отличие. со своими тараканами фредерик пытался дружить. нортон же отворачивался от них показательно, старательно делая вид, что ничего не происходит. и фредерик был не из тех, кто стал бы его за это осуждать. кто он вообще такой, чтобы нортону рассказывать о разнице между добром и злом? все бы ничего, если бы нортон не пытался так отчаянно просочиться в его безбедно странную жизнь. существование, точнее. потому что жизнь живут. а фредерик свою волочет, страшась ампутировать конечности. вот и приходится их волоком на горбу тащить, хоть и понимает прекрасно, что без них было бы ему куда легче. — какие цветы твои любимые? нортон ни на шаг от объекта своего обожания не отходит. мама учила: если тебе что-то нравится, то ты должен сделать все, что в твоих силах, чтобы это заполучить. по крайней мере если ты налажаешь, то жалеть будет не так горько со знанием того, что ты сделал все, что смог. нортон вспомнил эту ересь только теперь, когда по рецепторам не просто ударило. по ним шибануло, вышибая пробки; и вдруг решил к советам покойной давно прислушаться. а вдруг из этого правда что-то дельное выйдет? в конце концов нортону это действительно нравилось. и отказы фредерика ощущались чем-то просто глупым. слегка. потому что фредерик ни разу в лоб ему не сказал к черту на куличики сходить. нортон и не планировал. по крайней мере до тех пор, пока четкого, прямого отказа не получит. не получит. нортон убежден в своем обаянии глубоко и искренне. разве может быть как-то по-другому? — я люблю ромашки. но не вздумай обдирать клумбу, эмма слишком долго возилась над ней. нортону хочется сомкнуть пальцы на запястье чужом да забыть уже про все эти глупости, формальности и излишнюю нерасторопность. неужели фредерику вот на столько все равно? нортон в это не верит тоже. потому что было бы все равно — молча ушел бы уже давно. ан-нет, сидит рядышком. и смотрит куда-то мимо. ну как рядышком: это нортон красивым и крайне приставучим довеском устроился рядом, в ногах, не чураясь задницу в грязи испачкать. а у фредерика все было до его прихода очень даже ничего. а стало ну уж совсем замечательно. — и не собирался. всего лишь пытаюсь завоевать внимание его величества. его величество опускает к нему взгляд и у нортона внутри что-то скручивается приятно. так очаровательно фредерик на него смотрит. нортону под его чарующим взглядом неизменно хочется расплыться. когда они еще вот так спокойно смогут посидеть в тишине да спокойствии относительном? пальцы машинально пару травинок рвут, смяв их после. — хоть бы рядом сел, настырный. застудишься и придется тебе выслушивать от эмили много всего о себе интересного. фредерик не знает, чего ему ждать и как реагировать. с одной стороны это все выглядит как одна большая глупость. а с другой…что в этом плохого? ни единой причины не было, чтобы отказываться. отец бы это не одобрил. хотя до смешного странно в этой ситуации вспоминать отца: отец бы в целом ничего не одобрил. отец его жизнь не одобряет, не заикаясь уже о каких-то ее нюансах. где-то в глубине души фредерику хотелось сделать все отцу наперекор. перестать уже что-то ему доказывать. и просто жить свою жизнь. а потом, может, и позволить чему-то прежде чуждому куда-то под ребра затесаться. фредерику возражать не хотелось. почему он вообще должен? потому что привык так и никак иначе. потому что устои жизненные другие. и, наверное, немножко потому, что нортон — мужчина. а нортон между тем советом, кажется, решает воспользоваться. потому что в следующую секунду фредерик даже сквозь плащ свой возлюбленный его рядом ощущает, подавляя желание стушеваться слегка. сам ведь позвал. — я тебя не укушу. только если сам попросишь. флирт у нортона прямой и грязный. фредерик этому не столько удивляется, сколько поражается. и в голове сама по себе вдруг рисуется картинка: как нортон неуклюже поправляет непривычный ему пиджак; как стоит с постным видом и всячески делает вид, что ему интересно или как минимум хоть немного нравится. фредерику хочется улыбнуться ему. потому что в его голове это выглядело крайне забавно. — а если и попрошу? то что? ткань медленно стекает с худых плеч; нортону до сих пор тяжело поверить в реальность происходящего. но вопросов лишних он не задает. нет, они ни к чему здесь и сейчас. здесь и сейчас его волнует мерно дышащий рядом — под ним — фредерик. точно куколка фарфоровая, к которой и прикоснуться-то страшно, пусть и хочется. нортон хочет притронуться к нему одновременно везде. затронуть каждый кожи миллиметр. прикоснутья к каждому кусочку. пальцы ложатся на бока, мягко подталкивая к кровати. комната как комната. только в отличии от его, значительно более чистая. вычурная даже, если присматриваться. фредерик идеалист и чистюля. и нортону кажется, что своими прикосновениями он эту чистюлю попросту пачкает. за это, правда, не стыдно. а наоборот. у фредерика мягкие, теплые ладони. нежные. нортон чувствует их на своих щеках. чувствует, как пальцы огибают контур скул, притягивая к себе. в его, в нортонском представлении, фредерик ни за что не стал бы с ним целоваться. побрезговал бы попросту. но, как водится, у нортона есть два мнения: его и неправильное. потому что фредерик к нему тянется. нортон ему отказать не способен. нортон накрывает губы своими, ощущая волну скользнувшей вдоль тела дрожи. потому что целуется фредерик просто восхитительно. с трепетом, с какой-то немного циничной, но лаской. ладонью уперевшись в матрас, свободную нортон посвящает поглаживаниям бережливым. так, как умеет, а умеет хреново. нортону даже кажется, что будь он на месте фредерика, то уже сбежал бы от такого партнера. нерадивого и косолапого. — ты очень много думаешь. фредерик до сих пор не понимает, почему они здесь. но это и не важно. концентрация его внимания сошлась на попытках отвлечь нортона. фредерик людей увствует удивительно. и нортона — тоже; и все его сомнения, волнения и прочую мишуру. ему это, наверное, и нравилось в особенности. эта щемящая искренность, которой нортон оказался пропитан насквозь. нахальная морда рассыпалась крошкой, стоило к нему хоть немного нежности проявить. и фредерик поплыл следом, сам того не замечая. пальцы, облаченные в тонкие перчатки, опускаются на плечи. и, с тихим «позволь мне», фредерик так же мягко перебирается к нему на колени. про таких, как они, говорят: собачку с улицы подобрал. и приласкал. но фредерик упорно открещивается от подобной формулировки. никого он не подбирал. нортон прибился сам. а он просто не сумел ему отказать. фредерик целует его опять. неторопливо, медленно, с осторожностью. потому что и сам хочет распробовать. каково это, когда с мужчиной. каково это, когда власть не до конца в твоих руках. особенно когда его попытки показать нортону, что такое нежность, заканчиваются сомкнувшимися на талии ладонями. фредерик вздрагивает, ощущая приятную щекотку вдоль тела. пусть. пусть нортон продолжает. главное, чтобы голову сильно не напрягал. а все остальное расслабится само по себе. в прочем, с выводами фредерик явно поторопился. потому что нортону это, оказывается, понравилось куда сильнее, чем он ожидал. и нортон его в руках своих сомкнул крепче, когда во рту на границе с тихим вздохом очутился чужой язык. да боги, где он научился этому? кто учил простого шахтера так целоваться? нортон не отступает. наоборот, напирает. нортон чувствует, как по швам трещат сомнения, когда в ответ на его поцелуи влажные раздается сдавленный полувздох. значит он делает все правильно? значит все так и должно быть. у нортона опыт с парнями был единожды. по пьяни. случайно, некрасиво и грязно. так, что он даже на ночь не остался, сбежав, стоило мыслям прийти в порядок. здесь все как будто бы иначе. и здесь нортону, кажется, даже доверяют. если отсутствие зажатости в грациозном по обыкновению фредерике можно было назвать доверием. нортон сам себе не доверят. особенно в те секунды, когда фредерик смещает свои руки к его шее, уложив ладони по бокам. как приятно это, оказывается, чувствовать. нортон перехватывает одно из запястий, зубами потянув кончик перчатки в сторону. если фредерик до этого еще сомневался в том, что собрался переспать с неотесанным животным, то теперь этих сомнений у него не должно было остаться. в прочем, судя по приятной тяжести, проехавшейся по его бедрам, фредерика эта перспектива более, чем устраивала. нортон опрокидывает его на спину неожиданно, быстро, губами прижавшись к лебединой шее. целовать фредерика оказывается невыносимо приятно. куда приятнее, чем нортон себе это представлял. губы скользят влажными прикосновениями вдоль нежной кожи, собирая ее зубами в алый след. фредерик хмурится, а нортону хочется рассмеяться. и продолжить. и нортон продолжает, исследуя поцелуями шею мгновение за мгновением. а появление края белоснежной рубашки не становится преградой. напротив. нортон пуговки наспех расстегивает, обдавая ключцы своим теплым дыханием. слова застывают в горле. вместо них вырываются тихие стоны — фредерик оказывается не в состоянии это контролировать. вопросов у него предостаточно, но ни один вслух не задается; фредерику просто некогда. потому что горячие губы отвлекают его. потому что горячие губы ласкают его, запуская ток неконтролируемый вдоль поясницы. если бы фредерик был чуть менее воспитанным и еще чуть менее сдержанным, то, вероятно, уже вцепился бы пальцами в рубаху чужую, умоляя взять его прям здесь и прям сейчас. у фредерика в этом плане все весьма и весьма категорично. никаких просьб! никакой мольбы. никогда. это его должны умолять и просить. но хочется. потому что мозолистые пальцы нортона, каким-то образом проползшие к этому моменту под ткань светлую, сминают кожу и там тоже, провоцируя на вздохи жадные. нортону каким-то чудесным образом удается быть одновременно везде, заставляя теряться испуганно. и тогда фредерик понимает, на сколько крупно он влип. это ведь уже не походило на просто близость ради близости. это походило на желание. сильное, приятно жгучее желание, от которого все вокруг смешивалось в единую кашу. он к нортону тянется почти рефлекторно, смыкая пальцы на краях его рукавов где-то в районе плеч. что-то сказать хочет, а вместо этого скулит сдавленно, ощутив, как целуют его где-то за ушком в этот момент, мурашками да румянцем покрываясь. фредерик себя на столько слабым и уязвленным давно не чувствовал. это вызывает смесь восторга и ужаса. так хорошо, что даже немножечко страшно. потому что нортона в следующую секунду он обнаруживает между своих ног. вклинившегося так безбожно и неожиданно. и ощущался он там безумно правильно. и прежде, чем рот открыть успевает, в очередном поцелуе тонет. фредерику хо-ро-шо. приятно. немного волнительно, но от того не менее чудесно. за новой порцией поцелуев он и сам бы полез. к черту эту одежду. в ней нет потребности. нортон пугается в множестве застежек на белоснежных брюках — все в фредерике, включая его одежду, было сложным. но в конце концов управляется и с этим, бережно потянув явно дорогую ткань вниз. цена в эти секунды для него не имела значения. нортон, вероятно, мог бы и порвать их. приятная на ощупь, эта ткань наверняка была непрочной. такую носят для красоты, а не для практичности. нортон бы ни за что себе не признался в том, что это работало. конечно же он не заглядывался на фредерика, высунув язык. конечно же нет. ни в коем случае. фредерик просто был красивым. всегда и везде. в одежде и, как выяснилось, и без нее тоже. без нее — в особенности. фредерик в принципе без множества своих пафосных штучек обнаружился очаровательным. он стал как будто бы миниатюрнее и нежнее. нортон такое видел дважды. так же выглядел фотограф. такой же элегантный и утонченный охотник, с чьей саблей нортон был, к сожалению, знаком не понаслышке. и кровавая королева. фредерик как будто был их потерянным родственником. это вызывало восторг. восторг во всех его исключительных проявлениях. — нортон. голос фредерика выдергивает из приятной неги, в которой нортон им готов был любоваться вечно. фредерик возвращает его в реальность, напоминая о том, что вот он, весь такой красивый и рядом. и нортону не следует слишком долго отвлекаться. — нортон, у меня никогда прежде не было мужчин. голос фредерика сообщает ему жуткую новость. жуткую и вместе с тем абсолютно великолепную. хотя на несколько секунд нортону делается страшно. страшно случайно навредить или сделать что-то не так. он будет первым. и последним. сказал бы кто нортону, что белоручку, с которой он так упорно препирался несколько недель назад, он будет нежно целовать — посмеялся бы да у виска пальцем крутанул. более того, устроится между ног его, губами прижавшись к стройному колену. тогда, нортон, кажется, с презрением взглянул на своего сокомандника. подумал, что не повезло именно ему. вот лично ему, а не всей команде. потому что смотрели на него свысока, губы поджав. размазать бы кровь по этим губам да напомнить ему, что он не девчонка. а теперь смотрел с восторгом, глядя, как румянец вдоль щек худых перекатывается. нортон старательно выкидывает из головы все, что успел о фредерике подумать. что было, то прошло. это уже и не важно! — не волнуйся. нортону легко говорить! фредерик, правда, в конечном итоге к нему прислушаться решает. не бойся, расслабься. не боится! по-девчачьи пищит, разве что, когда его за бедра к себе тянут, рефлекторно впившись пальцами в руки нортонские. и смотрит на него нортон вдруг почему-то очень ласково, вызывая желание ему треснуть хорошенечко. нортон ужасен. — смазка в тумбочке. будешь вопросы задавать — к черту отправишься. вот он, характер. нортон в ответ на заявление это усмехается только, извлекая из резного деревянного ящичка бутылек необходимый. фредерик такой нежный. и хмурной — нортону от этого делается почему-то очень весело. главное фредерику этого веселья не показывать — разозлится еще. нортон с мерным нажимом проводит вдоль впалого живота. очерчивает пальцами ребра выступающие, ощущая, как вытягивается рядом с ним почти по-кошачьи фредерик. нортон в восторг еще больший от этого приходит. он его хочет. желает. хотеть — слово неправильное будто бы. слишком грязное для такого, как фредерик. нортон целует его опять. целует глубоко, чувственно, избавляя от потребности говорить что-то. не нужны ему никакие слова. ему только фредерик нужен. фредерик, которого избавляет любезно от остатков одежды, нырнув рукой вниз, фредерик ему что-то простонать в губы пытается, а нортон этот стон глотает своими, как ему это и предназначалось. пальцы вокруг затвердевшего члена смыкаются сами собой; нортон частенько делал это с собой. но чтобы кому-то другому…в прочем, волновало его это слабо. главным было то, что это нравилось фредерику. потому что от его мерных движений фредерик под ним заерзал неаккуратно, четко своими движениями понять давая, что ему все нравится. нортон облизывается, от этого осознания приходя в восторг. в который уже раз. что за чудеса с ним творились рядом с фредом? сложно объяснить словами. нортон и не пытался, когда, стараясь не расцепить поцелуя — фредерик как будто бы почувствовал что-то — баночку со смазкой не с первого раза, но открыл. массирующими движениями поглаживая колечко мышц напряженных, нортон чувствовал прекрасно, как пальцы фредерика за него цепляются почти в легком отчаянии. нортон чувствовал, как в нем нуждаются. чувствовал, как просят. отказать ему — выше любых сил. да и это самое настоящее кощунство — отказывать, когда тебя так просят. нортон проникает во внутрь неторопливо. вначале — на одну фалангу, затем на две. потом и вовсе полностью палец погружает до костяшки, ощущая, как приятно вокруг него сжимаются. у нортона от желания, кажется, скоро не только пах сводить начнет, но и голову в тиски. но он, по натуре своей существо крайне эгоистичное, думал не о себе. он думал о фредерике. о его комфорте. о его удовольствии. и только потом — о себе. фредерику хочется плакать. страх сменяется любопытством. любопытство — приятной, щемящей болью. бегло, с непривычки, скорее, чем что-то серьезное. потому что потом становится неожиданно приятно. и вдруг почему-то непомерно мало. и нортона, и ощущений. и вообще всего и сразу. потому что фредерик нетерпеливый. потому что жадный. в особенности, когда дело касалось его удовольствия. и нортона, воистину волшебным образом затесавшегося в эту симфонию. фредерик даже понять ничего не успел толком, а уже заскулить захотелось, рассыпав собственное достоинство по полу; а потом нортон добавляет второй палец и у фредерика искры из глаз сыплются. на столько это удивительно вдруг и очень приятно. приятно до головокружительного всплеска эмоций где-то по ту сторону ребер. сердце колотится и правда, как ненормальное. и фредерик этому ощущению поддается полноценно, позволяя себе застонать опять. вновь, вновь и вновь. и кажется ему, что амплитуда толчков сзади прямопроворциональна этому. нортон как будто специально ускоряет руку. хотя почему как будто? фредерик выдыхает мерно, за плечи его к себе притянув. и о боже, эти глаза. нортон чувствует, как вдоль плеча скатывается капелька пота. но оно того стоит. — я хочу тебя. почти рычит в губы, им же и зацелованные. фредерика хочется. хочется смять в своих руках, вытрахивая из его горла еще больше мелодичных звуков. фредерик натура музыкальная. и голос у него музыкальный. да весь он соткан из переливов нежных. и просто хочется. всего и сразу. а еще хочется видеть его глаза. привыкший своих партнеров нагибать, с фредериком нортон предпочел бы совсем другую позу. в прочем, здесь и сейчас это решают за него. когда фредерик вдруг толкает его в грудь, бедра ловко седлая. нортон за ним такой прыти не замечал в принципе; поэтому это шокирует и горячую волну восхищения по венам запускает. нортон пальцы опускает ему на ягодицы, смяв их по-свойски. фредерик хочет подоминировать? нортон не отказывает ему и в этом. фредерик опускается медленно. вначале собственной прыти даже пугается слегка, задумавшись о том, чем это вообще может закончиться. но мысли быстро сменяются действиями. потому что нортон ему ненавязчиво, но помогает. чем выбивает звучный всхлип. фредерику нужно привыкнуть. фредерик дрожащими пальцами упирается в полуобнаженную распахнутой рубахой грудь да в спине чуть прогибается, почувствовав, как пальцы ловко ленту с его волос стаскивают, позволяя светлым прядям рухнуть на плечи и лопатки. нортон не спасает ситуацию. он ее усугубляет. пусть и не торопит, пусть и не подталкивает к действиям словами. фредерик двигаться начинает сам, губы облизывая. а теперь ему много. вот теперь ему действительно много. только это самое много порождает желание получить еще больше. фредерик выпрямиться пытается, бедрами плавно повиливая, но выходит не очень. по крайней мере ему так кажется, пока он в глаза нортону случайно не заглядывает. нортон смотрит на него с восторгом. нортон смотрит, как будто перед ним бог. фредерик это по его глазам читает и в груди что-то щемит приятно. в осоебнности когда нортон кончиками пальцев ласково касается его щеки, потянувшись навстречу. и ощущается это чем-то безумно сакральным, потому что фредерик своей грудью ощущает, как быстро колотится сердце нортона. потому что нортон кончиком носа об его потирается, в глаза по-щенячьи заглядывает и смотрит так, как никто на него никогда прежде не смотрел. фредерик расплывается. целует опять. снова и снова, чувствуя, как нортон толкается внутри в такт с ним, выбивая из легких кислорода остатки. и ощущается это как что-то даже более интимное, чем могло бы быть. больше, чем просто секс. в особенности когда фредерик что-то нежное на родном языке мурлычет, а у нортона внизу все от удовольствия еще сильнее стягивается. — так какие, говоришь, твои любимые цветы? фредерик взгляд теплый переводит к нему неспешно, болтая ногами. нортон такой нортон. даже теперь, когда ему никакие подарки не нужны, чтобы нырнуть в объятия — нортон это прекрасно знает. но смотрит почему-то виновато, глазками стреляя; фредерик брови изгибает вопросительно, но понимает быстро, когда заводит взгляд куда-то за спину. — эмма тебя убьет.