Бог экзекуции. Ядерный рай

Очнулась я уже в чьей-то палатке, накрытая старым дырявым спальником. Надо же. Люди тут, на удивление, сама доброжелательность. Погрели, накормили, ещё и спать уложили. Главное, чтоб не прибили потом, а в остальном мне здесь нравится. Проверив, что моя сумка при мне, я вывалилась из палатки и осмотрелась. Большие берёзы, запах какой-то молочной каши с кофе, покрапывающий дождь. Птицы не поют, не видно червей. Землю сильно размыло, ходить по ней, всё равно, что выйти на каток. Пахнет костром и сыростью. Сыростью, но совсем не свежестью. Растения тут выглядят не очень презентабельно – вывернутые ромашки, искривлённая кровохлёбка, чабрец, пахнущий чем угодно, но не чабрецом – зато вот мха и плесени тут в избытке. Как и везде, в прочем. Когда-то эта роща, должно быть, была живой и дышащей, зелёные листы скрывали людей от палящего солнца. А теперь лишь призрачное подобие былого, пострадавшее от всепроникающего дыхания атома. Сейчас даже деревья не деревья, а проклятые скелеты. Хлюпая по грязи, я направилась есть. Если они накормили меня в прошлый раз, почему бы им не сделать это снова? Я наглая? Может чуть-чуть, но не попробуешь – не узнаешь. В любом случае, бог сделает всё так, как нужно, а если я всё ещё жива – в этом есть смысл. Солдатам нужно учиться добрым поступкам. Я подошла к пенькам, на которых сидят те три парня, что встретили меня вчера. Я, в целом, зря боялась, военных не так много, как я представляла. Не более пятнадцати душ, хотя есть ли у них души – вопрос другой. -Доброе утречко. – Я пододвинула свободный пенёк к ним и криво улыбнулась – чего они не увидели из-за респиратора на моём лице. Моё появление явно не оценили, гримасы у них хуже некуда. Снова на меня уставились разноцветные глаза – зелёные, серые, карие. Кто-то из них шмыгнул носом, и они молча продолжили есть. Скромные какие! А может, они просто не хотят со мной разговаривать. А может, они просто военные. Не знаю, у этих парней осуждающее лицо видно выдают с формой. Кристалл Пирита скромно ткнул меня под рёбра ложкой, указывая в свою тарелку. -Будешь? Там осталось меньше половины чего-то странно-серого цвета. Я произнесла быструю молитву перед приёмом пищи, сняла белый респиратор и неловко взяла его ложку в левую руку. На вкус это нечто из тарелки оказалось смесью бетона, пластмассы и клубничного варенья. Жизнь раскорячит – будешь жевать картон и радоваться. В некоторых моментах я картон и жевала. В целом, вкус еды уже и не имеет значение. Меня успокаивает, что эта еда хотя бы есть, а то всякое бывало… После завтрака начали одна за другой падать палатки. Они складываются в большие рюкзаки, гремит железная посуда. Военные всё делают молча, даже играют в карты без слов. Лишь иногда на них прикрикивает Кристалл Пирита – видимо, он у них главный. Я в целом перестала что-либо понимать с того момента, как меня запихнули в «Буханку». Вокруг меня просто что-то происходит, что-то звенит, рябит, дёргается. Не люблю такое. Люблю находиться во главе ситуации или хотя бы знать её. Моя жажда контроля, моя воля и верность сделала из молодой девушки в городе местную знаменитость, авторитет. Ко мне приходили за советом, некоторые меня боялись, потому что я имею статус. На самом деле, я была не так страшна, как многие говорят, в этом и суть. Люди сами того не зная запустили цепную реакцию. Истории про моё хладнокровие возвели в разряд легенд и сказаний, их передавали трепетно, как графин с жуками в виде черепа из тонкого стекла. Мне оставалось лишь поддерживать эти легенды и не противиться тому, что обо мне говорят. Вскоре в автобус уже укомплектовались все военные. Меня подозвали как собаку, которой ещё не придумали кличку, я покорно села на заднее сидение у окна. В самом окне всё затряслось. Деревья рощицы остались позади, уступив место хмурой степи. Я немного потянулась и сняла респиратор, тут, уж наверное, дышать можно чуть свободнее. -Имя. Я напряглась. Меня спрашивает Кристалл Пирита - уж больно я привыкла в голове к этому его прозвищу. -Экзекуция. -Имя. – Повторил он уже громче. Мой ответ его не устроил. -Экзекуция. -В городе там все шизофреники, Старшина. – Шепнул ему в ухо тот низкий нищий граф. – Вот и от имён отказались, я про это слышал от тех солдат, которые там уже были. Ты же помнишь, радиация, все дела. С мозгами у них не всё хорошо. -Че сказал!? Лучше свои имена назвали бы, раз у нас такая душевная атмосфера. Они у вас наверняка хуже моего. -Старшина. – Представился Кристалл Пирита. Видимо тоже безымянный в широких кругах. – Это Ван, - он ткнул в грудь обнищавшему графу, - а это Агнец. У самих позывные! Чем им моё имя не угодило? -Как я понимаю, вы в наш город так, ненадолго? – На губах у меня сама собой растянулась улыбка, которая моим собеседникам явно не понравилась. -У нас туда чёткое задание. -Держать дисциплину, да? Знаем-знаем. Все всё понимают. На самом деле, в городе живём мы не так плохо, как было. Стали привозить питьевую воду, даже лекарства иногда… Но у вас в столице, наверное, про это громче всех говорят. Я сжала челюсть. На самом деле «не так плохо, как было» из моих уст звучало слишком болезненно, а про лекарства так вообще чистой воды обман из столичных новостей. Сами выживаем! Сами всё возим! Столица любит присваивать себе чужие успехи. -Мы мало что слышали про ваш город после вашего митинга. – Закатил глаза Ван, будто показывая, что плевал на меня. – Только про радиацию и про наводнение. Расскажи больше. Нам не помешает. Меня затошнило. То ли от злости, то ли от того, что меня укачало. -А что рассказывать? Жахнули по городу южнее от нас, года четыре назад, из-за того, что там ракетная дивизия – это всем известно. Пошла радиационная волна. До нас добралась, а как же ей не добраться. Некоторых эвакуировали, конечно, но забрать сумели далеко не всех. С дикими собаками проблема была ещё и до этого, но, скорее всего, из-за облучения они стали агрессивнее и опаснее. Позже от продолжительных дождей город начало затапливать, прорвалась дамба и он разделился водой на две части. Многие дома до сих пор находятся в аварийном состоянии. Помимо этого, из-за радиации пошла лучевая болезнь и какая-то ещё инфекция, чёрт её знает что такое. Местами горит степь, но хоть где-то наводнение нам помогло. Хотя любая стихия в избытке – это беда для всех людей. Вода из-под крана стала не то что непригодна для питья, а так и вовсе опасна, а всё благодаря ошибке администрации. Люди начали митинг, мэра сняли, но нового, по сути, так и не поставили. -А господин Голубев? -Простая говорящая голова. Ничего он не делает, дай бог вообще появляется в администрации. Только наш бог нам помогает. Само собой, после того как народ показал неповиновение, сюда отправили военных. Еды становилось всё меньше, доставлять её сложнее, с водой всё тоже плохо, привозят, конечно, из центра области. Да вот только дай бог 10 газелек, которых на всех не хватит. Некоторые люди лишились дома, некоторые родных, а некоторые здоровья. Встала ребром в горле беда бандитизма и «пиратов». Защищать себя приходиться не только от изголодавшихся горожан, но и от таких как вы, потому что обнаглели в край. Стреляют в нас, как в дичь, и все плевать на это хотели, лишь наш бог нас защищает. Появились мутировавшие животные и насекомые. Как вам клещ, размер с фалангу пальца? Пауки у нас и так ядовитые и большие были, ибо степь, а теперь и вовсе собак жрут. В столице об этом не говорят, верно? Какая жалость. -Не только у вас, проблемы во всей стране. Также топит и ваш центр области, у нас поблизости может тоже радиация есть. А бандиты были всегда. – Фыркнул Ван и разгладил свои жиденькие «гусарские» усы. -Да? А так почему центр области топит? Почему хотя бы с этим вы ничего не делаете? Ни вы, ни правительство, всем плевать на нас. Почему часть левого берега центра области под водой? Почему неделями не привозят еду? Почему нам доставляют противогазы и респираторы в маленьких количествах? -А почему у вас нет противогазов или респираторов!? -Потому что не привозят, гений ты усатый! – Да он смеётся надо мной! - Не делают ни черта потому что! И не хотят делать. Нам сопереживают, но где-то из далека. Куда уходят пожертвования? Куда уходят деньги из бюджета на восстановление платины? Куда уходят деньги из бюджета на восстановление домов? Прошло 4 года, но за это время мы только скатились в тотальную разруху, из которой вылезем сугубо самостоятельно! Почему мы оказались оторваны от остальной страны!? Если бы государство занималось этим, то нам не понадобилась бы помощь бога. Меня держит за руки Старшина. Он невозмутимо сдавливает мои запястья, но боль физическая лишь разгорячает боль внутреннюю. Возможно, чтобы я не ударила солдатика, возможно, чтобы просто меня успокоить. Ван остаётся с лицом призрения. -Потому что проблемы негра шерифа не касаются. И тут тело размякло. Челюсть сомкнулась с такой силой, что кажется, я смогла бы перекусить арматуру. Это не слова военного – это позиция государства. Нет смысла с ним спорить, ведь, по сути, он прав. Наши проблемы не касаются государства. Да, столица сейчас тоже не в самом лучшем положении и… очевидно все деньги идут туда. Новый мир можно выстроить только самим, нам бог всегда так говорил. -Как давно у тебя этот шрам? – Ткнул в моё лицо Агнец, до этого молчавший. Я как-то даже растерялась. Недоумения явно помогает от агрессии. -Года 3 уже. Может 2. Поножовщина. Мой левый глаз действительно пересекает кривой глубокий шрам, прямо до губы, обнажая небольшой участок челюсти и клыки. Моё лицо ранее скрывал белый респиратор, а потому не удивительно, что эту «особенность» солдаты достаточно рассмотрели только сейчас. А может просто не хотели спрашивать о шраме до этого. Он, увы, у меня не один. На руках, на груди, на животе и на ногах. Жить у нас не просто, но я не жалуюсь. У многих всё и хуже, а одноглазость… Мне говорили, что она меня даже чуть-чуть украшает. -У вас есть сигареты? -Куришь? – Старшина недовольно выгнул бровь, отпуская мои руки. -Табак? Нет, но вам надо будет как-то выживать. У нас это вместо денег. За 4 года в очень непростом положении наш город стал немного… особенным. Впрочем, сами посмотрите. Но сигареты лучше держите при себе, если такие у вас имеются. Молчание накрыло нас, как большое одеяло. Даже странно как-то. Всегда думала, что военные поразговорчивей, - я часто слышала истории о них от своих товарищей, - но возможно на этих давит то, куда именно они едут. Всё-таки местечко у нас не радужное, курортом назвать проблематично, но это только для них! А для меня места лучше на земле и не найти. В окнах мелькнуло здание. Потом ещё одно. И ещё. Я оживилась, а вот солдаты поникли окончательно. -Где мы можем остановиться? -Думаю, мой дом может открыть свои двери, вас не так уж много. - Военные под рукой могут быть мне полезны. – Остановите напротив администрации. Во дворах. -В центре живёшь? -А что? Родители у меня были не сильно бедные люди, в этой же администрации и работали. Правда архитектором и внешним пилотом дрона, но это уже не так важно. Поверьте, веселье есть и в центре. Я вам всё покажу! Машина с визгом затормозила. Солдаты вывалились из неё, пугая тех, кто случайно оказался утром вне дома. Люди озираются, проверяют оружие в карманах, накидывают капюшоны или в панике убегают. Да уж, военная форма творит чудеса. Небо над городом плачет. Трубы заводов упёрлись в облака, исчезая. Дома смотрят пустыми окнами. Некоторые забиты, некоторые выбиты, а в некоторых до сих пор загорается свет иногда. Асфальт пострадал от воды и танков. Здания мрачные, побитые, несчастные, и я бы могла сравнить их с нами, но мы счастливы, потому что с нами бог. Зато церкви до сих пор блестят свои куполами. Сейчас как никогда ранее человек готов верить в бога. Верить хоть во что-то, как будто бы. Верить, что всё это не напрасно и что тебя ждёт вознаграждение на том или этом свете за все твои мучения. Бог обещал нам, что мы будем прибывать в вечном блаженстве. Нужно только немного постараться. Только из всего. Небольшие мосты затоплены, по городу разъезжают танки и внедорожники. Иногда по улице проходят люди, на них респираторы, противогазы и шарфы. Сейчас радиация уже не такая дикая, но расслабляться сильно всё ещё нельзя. Люди кашляют, на любой шорох хватаются за своё оружие. Ходят бездомные безумные собаки, изо рта у них капает кровь, у некоторых пениться пасть. Псы тощие, кости у них выпирают, а глаза дикие и непонимающие. В затуманенном разуме они кидаются на людей, но с ними можно ужиться, по крайней мере, это неплохо получается у меня. В подвалах домов шипят мутанты. Ещё 4 года назад они были кошками, ежами и голубями, но спустя несколько поколений в край одичали и поплохели. По ночам на улицу выходят бандиты, а животные начинают охоту… Подъездная дверь со скрипом открылась, встречая меня запахом канализации, который я еле как учуяла из-за вечно забитого носа. Теперь весь город так пахнет, мы привыкли. Либо так, либо мертвечиной. Открытый подвал, в котором мы прятались во время волны радиации, побитые каменные ступеньки со следом крови. Это наш сосед с третьего этажа. Ужасно запил, когда его жена умерла от лучевой болезни, и решил закончить жизнь самоубийством. Его бездыханное тело тащили почти всем подъездом. Военные полумаршем поднимаются за мной. Такое чувство они совсем не знают усталости. А вот и пятый этаж. Железная дверь. Одна, потом вторая. Родная квартира. -Располагайтесь. Воду из крана не пить, связь есть не везде и не всегда, в квартире её нет уж точно. Ванна и туалет прямо по курсу, там дверь одна не ошибётесь, «ваша» комната справа, следующая дверь моя. Не хватит места на диване и на полу в зале – положу кого-нибудь на полу на кухне. Так же еще есть свободная кровать в моей комнате, но это совсем крайний вариант. – Протараторила я и растерянно шагнула в квартиру. Раньше тут жила вся моя семья, а теперь я только. Зато еды нужно меньше на одну меня… Надо будет навестить бабушку. Думаю, она соскучилась по мне. Я перевезла бы её к себе, да вот только Царь сказал не тревожить… А ещё она тяжелая и к кровати прикованная. Перевозить её с телевышки в центр города на пятый этаж было бы как минимум проблематично. Прошла мимо зеркала. Да уж, я поплохела. Давно пора бы его разбить. Короткие волосы до плеч запутались, в них ветки и трава из степи, синие глаза заплыли. Нужно меньше пить. Или, наоборот больше. Улыбнулась. Стала ещё страшнее. Зубы кривоваты, в некоторых местах они заменены золотыми – остатки «предвоенной» роскоши, которые мне обеспечил отец, сейчас такое уже не делают, теперь проблемы с зубами решаются их выбиванием. Нос крючком, страшным-страшным крючком, который ненавидят множество людей, такие горбы обычно бывают у верблюдов на пачках сигарет, а у меня на носу. Кожа зеленоватая то ли от усталости, то ли от радиации, то ли от нехватки еды, синяки под глазами, даже не синие, а тоже зелёные с фиолетовым отливом, руки трясутся. Захотелось разбить зеркало, лишь бы не видеть это печальное зрелище. -Когда у вас ближайший завоз воды? – Меня ткнул в плечо Ван, пока я разглядывала себя. -Пять минут назад. А так он будет только завтра, проще уж сегодня вечером заглянуть в пункт временного размещения. Там вода чаще появляется. На улице автоматы с водой стоят – вы оттуда не пейте. Это канализационная вода. Вам же хуже будет. -Знаем. Инструктаж нам проводили. -Да чёрт вас знает! Кто пойдёт со мной в магазин за едой? Может надо кому… -Я и пойду. – Я закатила глаза. Этот парень мне определённо чем-то не нравился, уж шибко он заносчивый столичный индюк. – И Старшина. -Пока вы ходите, я могу приготовить обед на всех. – Спохватился другой солдат, которого я до этого не замечала, несмотря на его высокий рост. -Э… хорошо. А тебя как звать? -Макс Авиатор, рад знакомству. Ну, так что? -Делай что хочешь. Отдаю в распоряжение неработающий холодильник и нижние полки. – Я пожала плечами, оглянувшись на монстра в зеркале. – Если сумеешь сделать из моих запасов что-то съедобное – лично премию дам. Старшина, стоящий в зале, погружен в бумаги. Я успела даже в них заглянуть. Ни один солдат не уходит от его взгляда. Ведёт перепись всех, кто приехал с ним. Чётко, без ошибок, без допросов Старшина записывает полные инициалы и дату рождения, комплект вещей и запасы еды. От его взгляда не скрывается ничего, он помнит каждого, вносит их в потрёпанную, красную, записную книжицу. Наблюдать за этим даже интересно. Наверное, рассматривать чужие записи неприлично. Но это может быть полезно моему Государю. Я как-то даже прониклась к Старшине уважением за то время, что вижу его. Он собран, серьёзен, знает своё дело. Чем не настоящий солдат! Вот только души в нём будто маловато. Но может у меня такое впечатление за недостатком информации о Старшине. Хах. Чудное у него прозвище. И так сразу понятно, что он у них главный, а «Старшина» звучит совсем властно. Думаю, нужно будет взять его в оборот. Подружусь с ним – с остальными солдатами проблем не возникнет. -Товарищ бритая башка Старшина, бросьте свои записульки и извольте с нами прогуляться за пополнением припасов. – Вальяжно так? Либо я слишком возвышаю Старшину, либо это Ван обнаглел! -Так ли тебя учили общаться с командиром роты? -А я думал, что тут мы можем расслабиться, друзья, как-никак. – В голосе Вана чувствовалась такая детская обида, будто он и правда был прав. -Так что пойдёшь… пойдёте… - право, даже не знаю как к нему общаться, - тут пять минут до магазина, а пользы до черта! Можете и сигареты взять, сколько не жалко. Полезно будет. -Можно и на ты. Всё равно жить вместе. – Старшина что, улыбнулся? Неплохо, значит, он это умеет. – У вас работают магазины? -По-своему… Но работают. Поменялось всё, но мы стараемся не терять «человеческий вид». По возможности, конечно. Но, я считаю, у нас очень даже неплохо это получается. -Вот и посмотрим. Я проверила свою сумку на наличие нужных мне вещей, доложила, отложила, переложила и стала абсолютно готова. Мы втроём неспешно и молча спускаемся на первый этаж. Подъездная дверь. На дворе ядерный апрель. Пепел, прибитый токсичным дождём, лежит на грязном поломанном асфальте. Мы шаркаем по нему, ботинки солдат тут же становятся грязными. Горит степь вдалеке. Чёрный дым пятном расстилается по западной части горизонта. -Не думала свалить отсюда при первой возможности? – Старшина даже не смотрит на меня, будто боится убить взглядом. -А когда эта возможность будет? Не всем она достаётся. А мне… и тут хорошо. Деваться мне некуда. Мой город – моя клетка, но разве это плохо? Нам говорят, что в неволе есть свобода, есть счастье, есть божественное. Остаётся только получать удовольствие от того, как все мы постепенно превращаемся в животных, пока строим Эдемский Сад. Но в животных… Животные бывают и хорошие, райские животные! На ангелов мы не похожи, но может, станем похожи на белых голубей и чистых агнцев. -Хорошо? Ты шутишь? – Хрюкнул Ван, потирая длинный нос под военным респиратором. Насколько вообще может дотянуться до носа. – Я только приехал, а уже в ужасе от этого места. Под берцами хрустнул чей-то позвонок. Гаркнул больной ворон на лысом дереве. Магазин стоит в метрах 20 от моего дома. Неприятное чувство опасности теснит мне грудь. Ощущение чего-то нехорошего. Оно двигается, идёт ко мне, улыбаясь. Дай бог это не то, о чём я думаю! -А кого мне любить, как не свой город? Я жила тут всю свою жизнь. Да, не была я в вашей столице, в других странах не была и что? Убиться мне, что ли? Там они живут не многим лучшего нашего! Я это по радио слышала… А тут хоть своё, любимое. Да, тут не просто. Но можно же жить! Если люди отсюда не уезжают – на то есть причины. Мы народ приученный к трудностям. Потерпим лет пять, а там уж и… райские врата встанут перед нами… Грустно, что такое с городом происходит, что люди переживают всякое… и я много что видела, видела даже слишком много для своего возраста. Может это просто этап взросления? По радио много что говорят, и с некоторыми заявлениями я даже согласна. Единственное в чём тяжело усомниться – это в боге. Пошарпанный, поблёклый магазин. Он многое видел. Сейчас магазин работает не совсем в привычном виде – за деньги ты тут ничего не купишь. Больше скажу, сейчас в городе за деньги ты можешь только их съесть. У нас в ходу вода и сигареты, патроны, бинты и консервы. Получается этакий обмен не сильно нужного на просто необходимое. Сначала я, конечно, не особо хотела отдавать что-то своё, но потом… потом не осталось выбора. Я быстро взяла с полок пару уже чуть зачерствелых батонов - какой-никакой, но завоз припасов имеет место быть, мы не настолько дикари, - и банку фасоли. Эти люди торгуют чем могут и чем позволяют. Хлеб они пекут сами, бог знает как и из чего, консервы ищут по заброшенным домам. -Здравствуйте! -Здравствуй, Экзекуция, здравствуй… а это кто с тобой? -Пополнение. – Я вынула из кармана 4 сигареты и кусок бывалого бинта. -Аккуратнее с ними будь. – Шепнула мне продавщица, укоризненно глядя на солдат, будто они только что прострелили её мужу ногу. -Знаю. Но они вроде неплохие. Пока что. Старшина недоверчиво на меня взглянул. Знаю, он до сих пор мне не доверяет, слишком мало меня знает. Я вот ему тоже не доверяю. Но его сомнения мы исправим! Военный в друзьях в нашем городе вещь мощная, а главное – неоспоримая. Конечно, не особо одобряемая, но силу имеет уж точно. На улице ревёт ветер. Нам на встречу, словно призрак, бесшумно, двигается тело в чёрной пожёванной. Человек прячет лицо за шарфом, но даже так мне хорошо знаком. -Рад тебя видеть. Ну, нет! Нет-нет-нет-нет-нет! Только не Он! Убейся! Сгинь! Пропади пропадом! Я не всегда была важной в городе, далеко не сразу заблистала моя «кровавая» слава. Я забиралась на этот Олимп не просто и явно не без чужой, божьей, помощи. Но вот когда в самом начале я оказалась на дне в выжженном городе, появился Он. Он хотел, чтобы я упала ниже, чем находилась, но, слава богу, ни черта у него не получилось. Ну, почти. Поножовщина. Та самая поножовщина, где у меня отняли глаз. Я Его не боюсь, но остолбенела. Руки затряслись и похолодели. -Это твои новые дружки? Они даже не местные! Я не говорю уже о том, что должностные! А сколько раз я звал тебя пройтись со мной? Звал, конечно Он звал. Но я лучше умру. Слышу, как скрипнула челюсть у Старшины. Вполне разделяю его негодование… -Замолчи. Руки сжались в кулаки. В ушах запульсировало. -Ты же понимаешь, что я не хочу боли для тебя. Ты меня вынуждаешь… Через секунду я уже направила на него чёрное дуло пистолета. -Что-то ещё? Ты что-то хотел мне сказать. -Только то, что ты тварь. Я спустила курок. Крик. Маты. Кровь. Я ранила его лишь в плечо, задела немного… почему я к нему так великодушна? Почему не могу его убить? Убью его – убьют меня. Размен такими фигурами мне не нужен. Своя шкура мне нужна целой. Да и законы… У нас есть законы. Даже выстрелить, о, какой кошмар! Господи, прости! Прости, меня! Я ведь… Ты ведь… Ты ведь сам знаешь, Господи! Если бы не ты, Господи, и Он, и я, были бы уже продырявлены. Помню, что ты запрещал мне, но ведь один раз можно? Я ведь не смертельно… Я ведь из-за злости. А может я это для того, чтобы показать военным, что я тоже ношу оружие для дела. Как подбитый зверь Он уполз в кусты зализывать раны. Дикий, оскалившийся, с пеной у рта. -И че, у вас это норма? – Ошарашено и глухо спросил Ван. -Вполне себе. За 4 года уж точно в привычку вошло. – В голове всё ещё гудит и бурлит от злости. – Хотя мне всё равно не стоило. -Да, я слышал про то, что перестрелки тут нормально. Полиции у вас уже нет, так? Нам про них не сообщали. -Давно уж нет! из «правозащитников» только вы, Царь и людской самосуд. -Царь значит… - Старшина пробубнил это настолько тихо, что я подумала, что мне показалось. В подъезде на третьем этаже лбом столкнулась с каким-то неожиданным препятствием. Это оказалась женщина лет сорока, темноволосая, полноватая и низенькая – это тётя Сара, моя соседка. -Ты к нам солдатиков теперь водишь? – Она ухмыльнулась и надела медицинскую маску. У неё тоже горбатый нос. -Да. А им деваться некуда, часть-то пираты разбомбили ещё неделю назад. Ребята неплохие, из столицы приехали… -Прям оттуда? – Тётя Сара недоверчиво подняла бровь, будто сомневалась, а существует ли эта самая «столица». -Да-да. Они хорошие. Наверное. Я за них ручаюсь. -Смотри, Экзекуция. Самоубийство – дело не благородное. Тётя Сара гулко посмеялась, оглядела Старшину и Вана и двинулась по своим делам, вручив мне какой-то свёрток. В нём жалкой горсточкой лежат семечки и кусочки сахара. И снова я стою на пороге своей квартиры. 4 года назад тут жила семья. 3 года назад мне было больно от утраты. 2 года назад чувства притупились. Осталось лишь что-то волнительное и ноющее каждый раз, как я вспоминаю о прошлом. По маме скучаю. На удивление дома пахнет не смертью и канализацией, а даже чем-то съедобным. Даже нос пробило. -Ай да Авиатор! Ай да казачий сын! Хоть какая-то от него польза! – Старшина радостно кинул свои тактические ботинки у входа. -Это наш повар. – Шёпотом пояснил мне Ван. В следующий раз, когда он приблизиться ко мне настолько близко - надо бы прострелить ему колени. На кухне пахнет даже лучше. Не шедеврами Мишлена, конечно, но мы и не такое едим! Из сковородки на меня радостно глядит суп, который смачно пожарили, добавив муки для вязкости. -Ты из чего это приготовил? Чего такого я не знала о своих запасах? -Что было в холодильнике – то и взял. Ну, и по полкам пошарился. Чёрт знает что получилось… -Главное чтобы оно елось! Кухня у меня не мелкая, но даже её не хватает на такую ораву. Хаки рябит на полу, на стульях и на подоконнике. Звенит железо походной посуды. Никогда бы не подумала, что со мной будут обедать военные. Ещё и столько! -И как вы собираетесь тут «дисциплину держать»? -А мы для устранения сюда приехали. – Чавкнул один из молодых солдат, так чую, мой ровесник, за что тут же получил от Старшины мощную заушину. -Чего?... -Он молодой, глупый. – Встрял жидкоусый Ван. -Ну, он-то глупый, а я не тупая. Договаривайте, раз начали. -Мы должны сообщить, что место для жилья неприспособленно, вывезти людей и по возможности вещи. К сожалению, город не спасёт даже наличие рабочих заводов. Всё слишком плохо. – Старшина продолжил звенеть железной ложкой. Очень безучастно. Очень безэмоционально. Очень… грубо… -И куда вы МЕНЯ собрались вывозить? -А я почём знаю? Куда придётся. В какую-нибудь общагу в ближайшей области или же на север. А если повезёт, то и в столицу. Но это уж куда распределят. В целом, если и хочешь в столицу – скажи мне, заполним бумажки… -Это место необыкновенное! Его нельзя покидать! Тут люди, звери, мутанты, все живут в понимании. Не без конфликтов, но где их не бывает. Это новый мир. Хочу заметить, жить тут можно. Лучше бы город восстановили. Звон ложки умолк, а на меня посмотрели ледяные, беспристрастные, зелёные глаза. Меня пробила дрожь. В его глазах плещется безразличие к судьбам людей, холодная рассудительность, безмерный тёмно-зелёный ледовитый океан. -В городе работают все заводы. Тут есть рабочие места. Но что от этого государству, если жить тут отвратительно. Это место убито. Может, оно хотя бы не разделено на две части стихией? Или тут течёт хорошая вода из-под крана? Может вы тут не грызётесь за каждую косточку? Нет? Значит, он бесполезен для страны и непригоден для человека. Подумай, вы адекватно даже на улицу не выйдете, не прикрыв лицо. Не везде так. Есть места в нашей стране, что очень даже хороши. Нужно развивать Сибирь. А общежитие… не такое уж плохое место, если так посмотреть. Сухо, сыто и не скучно, по себе говорю. А тут все в масках ходят и за еду грызутся. -Понимаешь ли э… Экзекуция, - слащавым голосом добавил Ван, складывая руки в замочек, - город не спасти. А вас ещё спасти можно, надеюсь. Мы знаем, что вы будете против, но это ради вашего же блага. Вы поймёте. -Нет. Не поймём. Мы из грязи вытаскиваем свой дом, отстраиваем, налаживаем быт, вылавливаем вещи из холодной воды, а вы хотите перетащить нас в бараки? Это место – будущий рай! -Вы и так живёте в бараках не лучше. – Усмехнулся Старшина, но при этом его глаза остались безразличными лесами. -Это наш дом! -А это позиция государства. Ты пойдёшь против решения государства? -Хорошо. Подловил. – Я скрипнула зубами. - Как хотите. Когда вы собираетесь всё это делать? -Месяц мы собираем информацию. Дальше как пойдёт. -Хорошо. Благодарю за пищу и сведения. Мне нужно заняться делами. -Ну-ну. Не забудь рассказать своим друзья и коллегам какой я злой. Я рванула в свою комнату. Щёлкнул замок. Дела у меня действительно есть. На жалкой жёлтой бумажке широкими крючками карандашом я пишу человеку, выше меня по статусу. Не тут, но там, за дикой рекой, на другой стороне города. Лично я возвела её в своей голове выше себя, её я слушаю, её советам я следую. Есть у меня такое хобби – подчиняться. У неё есть власть, ресурсы, большие возможности, самособранная армия, авторитет… в общем нас, мелких князьков, тут достаточно, чтобы что-то предпринять. «…Антимонии с уважением. Твоя Экзекуция». Тёмная комнатка с завешенными окнами давно уже перестала давить на меня одиночеством, жалостью к себе без желания отсюда выходить. Танец свечи, старая запись музыки с одной стороны и бормотание радиоведущего с другой. «Паводок набирает силы… Начался отстрел беглых собак и мутантов… К нам на помощь прибыли новые военные!» -Ага, да… Это всё я уже знаю. Как хорошо, что на самом деле никаких собак они не отстреливают! Хотя некоторых надо… Люди больше собаки, чем сами собаки. Придёт почтальон, заберёт письмо вместе со страхом и отдаст их другому. Почтальоны у нас люди уважаемые. Связывают нас между собой, одну часть города с другой, телефоны давно превратились в кирпичи. Застрелить почтальона – обрести вечную неудачу, а может даже вскоре погибнуть самому. Они обычно приходят с утра и вечером, принося вести и слухи, а потом унося их к другому дому. Музыка гудит электрогитарами, но я её почти не слышу. Радио потрескивает и рассказывает о том, как город в скором времени будет восстановлен. В коридоре возня. Топот. Шуршание. Ну что ж. Они по другую сторону баррикад, но не совсем мои враги. Царь говорил, что поспешные выводы ведут к ошибкам, а ошибки ведут к греху. Не буду торопиться. У них просто своя правда. Они плохо знают нас. Плохо знают город. Они не понимают, что это уже целый мир, совершенно отдельный и отличающийся. Тут расположено наше сердце, а куда ты денешься от сердца? Нас, маленьких князьков, тут много, но главный Царь всего один. Это не я. Это не Антимония. Это не тот придурок, что привёз меня в степь. Это в целом не человек. Что-то большее. Кто-то больше. Но что мой лепет для солдат из столицы! Они не могут этого понять, они простые люди. Но если они приехали сюда, то должны приклонить колени! Поймут. Обязательно поймут. И Старшина поймёт. Что-то я задумалась… Нужно бы пойти к бабушке за вином… Увидеть бы её… Я отворила дверь, пустив прохладу квартиры. У меня в комнате горит свеча и ещё как-то работает обогреватель – мне его настраивал мой хороший друг Мох. Тепло у меня в комнате. Мой уютный кокон. Из зала слышится мягкое пение. Что-то такое волнительное и печальное. Пение брошенного человека. Поёт-то это Старшина! Такое завывание подбитого волка… Он заполняет свою книжицу, замечаю, как аккуратно строит таблицу именами тринадцати солдат. -Занят? Пение прервалось, Старшина прокашлялся. -Я почти закончил. Что-то нужно? -Думаю да. Мне нужно подняться на холм. Там телевышка. А под ней дом. Моя бабушка… Да и вино мне бы взять… Вы же пьющие? Слова путаются. Старшина навивает на меня страх, грусть и непонятное покорение его персоне. Может из-за того, что он командир роты? Или, потому что это пение чуть растопило его сердце для меня? -Тебя сопроводить? Но в его глазах я будто увидела «с чего бы мне это делать?». Уж слишком в них холодно… -Было бы славно. Если тебе не сложно, конечно… В одну сторону идти полчаса. Плюс там в районе часа. На всё 2 часа. Он откажется. Наверняка откажется. И ведь правда, с чего бы ему это делать? Хотя мне было бы приятно идти туда не одной. Я бы смогла побольше его расспросить, рассказать про наш мир… -Сайгак, Курганник! Ничего не трогать, ничего не грызть, на четвереньках не бегать. Ромео – следить. Надеюсь, хоть с чем-то ты справишься. Я на 2 часа по делам. Агнец, ты идёшь со мной. Из кухни выглянули два молоденьких парня, больше похожих на школьников. -Вас понял! – Сказали они в унисон и скрылись. После появления Сайгака и Курганника из кухни – как я поняла, это были именно они, - скрючившись, как знак вопроса, вышел тощий чернобровый Агнец. Ранее не замечала, насколько печальны его серые глаза. Он, покорно опустив голову, встал рядом со Старшиной, напоминая юного провинившегося сына. А я остаюсь в замешательстве. Чего-то теперь Старшина подозрительно добрый. Хотя я хочу ему верить. Хочу верить, что где-то в глубине души ему не плевать на нас. И на меня, наверное. Мы быстро вышли на улицу, взяв курс на большой шпиль на горизонте. Это наша городская телевышка. Она с наступлением непростых времён продолжила работу, даже став пристанищем для голодного люда, местом постоянной работы и символом знаний о событиях. Оттуда же транслировалось радио, и отправлялись кодом Морзе послание в вышестоящие инстанции, но часто мольбы наши о помощи оставались незамеченными. Только бог нас слышит. -И на кой тебе понадобилось тащиться к бабке? -Её нужно проверить, а вы поможете мне дотащить нужные вещи. Агнец боязливо озирается по сторонам, в этой местности привычка похвальная. Я тоже поглядываю, но в основном на крыши домов, чаще всего там засиживаются разные личности с ружьями. -А это наш городской центральный парк. До сих пор там люди ходят, место мира, нейтральная территория. На аттракционах, конечно, больше не покатаешься, но развеяться всегда бывает полезно. Оружие здесь доставать запрещено в целях безопасности. Не сказать, что все соблюдают правила, но люди хотя бы пытаются такое пресекать. Слева от нас грустно и бессмысленно, серым пятном глядит полуразрушенный парк. Где-то в кустах мелькают хвосты пугливых, но злобных собак. Мне всегда печально смотреть на это место. 4 года назад тут бродили женщины с колясками, тут смеялись дети и гуляли старики. Где они все? Да нигде теперь уже… -Впереди «Больничный Городок», конгломерация разных больниц города, раньше заводу принадлежала. Там до сих пор люди есть, нас там даже лечат. Неплохое место, но собак много не всегда дружелюбных. Больничный Городок тоже выглядит печально. На улице копошатся люди в халатах, что-то обсуждают, приветливо глазами улыбаются солдатам – хоть кто-то им улыбается у нас! Уж не знаю, почему врачи так уважают людей в форме, но дело их… Тут растут высокие голые деревья, постукивая в окна больным; выходят покурить усталые, хмурые медсёстры. Агнец и Старшина от этого места остались не в восторге, судя по их очень выразительным лицам, которые больше на камни схожи. Это они просто не знают, сколько жизней оно спасло! -А вот частный сектор. Тут немного до телевышки осталось, а на самом верху моя бабушка живёт! – Наверное, я даже скучала по тому, что могу кому-то о чём-то рассказать. Антимонии я рассказываю иногда о чём-то, но все мои рассказы уже давно для неё обрели форму колеса, которое крутиться всегда одинаково. - То, что собаки лают – не пугайтесь. А еще тут имеются петухи, коровы и козы! Их выгуливают в степи или прямо в городе. Радиация большая, но надо же что-то есть! Нам осталось только подняться на холм… Мимо нас проехал трактор, синий и вонючий. Кругом пахнет канализацией, это немудрено. Её прорывает чаще, чем рабочие – а точнее немногие люди, что ранее были рабочими, - успевают это исправить. Старшина брезгливо поправляет чёрный военный респиратор, а Агнец натянул тёмные очки. Сколько бы это не казалось смешным, учитывая, что солнца мы не видим, но действие весьма небесполезное. У нас случаются песчаные бури, что приносит из степей, а глаза тебе дороже понимания моды. Частные домишки с покосившимися крышами смотрят на нас недоверчиво, выглядывают поверх заборов, гудят собаками и дымят трубами. Боязливо бродят по участкам люди, прячутся при виде курток хаки. Лицо Старшины решительно ничего не выражает, так и не дёрнулся ни один мускул. Ему… всё равно? Возможно, он просто привык к такому, кто знает. Если он военный, то участвовал ли он в битвах, которые спровоцировали ядерную атаку? Наверное, да. А вот Агнец напуган чрезвычайно. Его серые глаза бегают по крышам домов, вглядываются в трещины заборов, сверлят людей. Его лицо выражает искреннее непонимание, а может даже сочувствие к нам. Не думаю, что нам нужно сочувствие. В его мыслях наверняка крутится что-то на подобии: «да как же так!? Как же тут живут люди?», но живут же. На газоне одного из домов одиноко стоит корова. Простая такая, но весь её мирный вид смущает пятая нога. Копытце неуклюже скребёт землю, не зная, куда податься, путаясь в ленивом хвосте. Жалкая трава газона питательностью не блещет, но голод явно не тётка даже для коров. Нам на встречу торопливо шаркает женщина в платке. Сгорбленная, боязливая, как собака, которую бьет хозяин, в грязной общипанной шубе. -Здравствуй! Ты ж моя хорошая… - В ней я не сразу разглядела соседку бабушки. – Как там Александра? Ты, видно, к ней идёшь? А это… еще кто? – Она тараторит, язык заплетается, зубы нервно стучат. -Рада Вас видеть! Бабушка? Да так… Царь над ней постарался, Вы же знаете. Я уверена, скоро она снова сможет ходить. Вот ещё чуть-чуть и точно встанет. -Ах, он действительно дан нам свыше! Да-да. Бог великодушен, не смог смотреть на рабов своих… Старшина такое лицо скривил, что соседка испугалась ещё больше. Он отдёрнул меня за рукав, я лишь отмахнулась. Эти столичные гуси всё равно ничего не поймут, сколько не объясняй! Но я постараюсь до них донести нашу… религию? Скорее всего, да, но это уже больше, чем религия. Соседка пошаркала дальше, озираясь на солдат. -Это что сейчас было? -Что, что. Разговор. А ты поступил невежливо. Не видишь, что наши вас боятся? Старшина нахмурился и хрустнул руками. Не напугаешь, солдатик! Я тоже так умею. Хотя, может и напугаешь… -Что за цари у вас тут появились? Откуда у вас монархия? Монархия – зло, поверь мне. Разве вы не знаете, что с такими делают? Расстреливают. Почитай историю. -На что мне твоя история? Ты ничего не понимаешь и говоришь конкретный бред. -Бред – это то, что тут происходит. -Не говори о том, чего не знаешь! Царь, он… наше спасение. Он мессия! Он исполняет наши желания. Он оживляет и лечит. Он нас любит. Он воистину капля божественного… При упоминании Царя у нас принято вжимать головы в плечи, молиться или благоговейно вдыхать. Старшина, понятное дело, ничего из этого ни то что не сделал, так ещё и откровенно насмехается над ним. Нельзя, чтобы об этом кто-то услышал! Нас же съедят! И меня вместе с ним за потворство еретикам… Немыслимо просто! Ну, он пока глупый, он ещё поймет. -А ты его хоть видела? Вдруг это какой-то хмырь, что вас за нос водит. Людей он оживляет, на ноги поднимает! Иисус в нём проснулся, что ли? По воде ещё ходит, да? Воду в вино, должно быть, превращать умеет тоже? Ты себя хоть слышишь? -Старшина, может, правда, не стоит. Чужая религия, всё-таки. Чувства ты их оскорбляешь… -Чувства? Да чихать я хотел на эту сектантскую ересь! Если в мире и есть что-то «божественное», то это точно не тот упырь, что им мозги пудрит. Царь! Не спускался никакой бог на нашу грешную землю. Больше верь им, сам фанатиком станешь. Всё. Не хочу про это говорить. Нет, ну, может в нём всё такие есть что-то… человеческое, а? Он же совсем тупоумный. А я ведь думала, что он сообразительный, благородный… Я ему покажу Царя. Он извиниться. Он поймёт, да. Я ведь из уважения хочу, чтобы он меня понял. Но проговорить всё это я не смогла. Какой-то ком обиды засел в горле. Поднимаясь всё дальше, я начала отхаркиваться. На меня радиация повлияла крайне неблагоприятно, и так слабое здоровье ухудшилось окончательно. Сердце лениво и не в такт перекачивает кровь, конечности остаются холодными даже в лютое пекло, голова саднит каждый раз, как надвигаются бури, а желудок иногда просто отказывается воспринимать обычную пищу. Чешется и гноится кожа, раны долго не заживают или заживают очень странно, в общем, букет разнообразный. Старшина от моего кашля явно напрягся, а глаза Агнца даже под очками заметно округлились. Я скрючилась, сняла респиратор, чтобы выхаркнуть кровь из горла. В глазах потемнело, дорога извивается и дёргается. Лица Старшины и Агнца стали для меня совсем туманными, и я уверена, что сейчас же грохнусь на пыльный поломанный асфальт. -Эй! ЭЙ! Давай дыши! Черт бы тебя побрал! Давай! – Старшина, грязно матерясь, начал бить меня по спине с такой силой, что готов был сломать мне позвоночник. Наконец приступ закончился, я равнодушно надела респиратор обратно и на ватных ногах зашагала дальше на холм. -Это что сейчас было!? -Последствия радиации, приятно познакомиться. -Я думал, ты откинешься сейчас! – Старшина трясущейся рукой сжал моё плечо. Оторвёт ведь. -Иногда такое бывает, не пугайтесь. Какой же нежный, посмотрите. Вроде военный. Хотя не буду лукавить, его реакция крайне лестная. Значит переживает. Значит и для него я не такая уж бесполезная. На вершине холма стоит дом за красным железным забором. Маленький, одноэтажный и кирпичный. Вокруг него сад, за которым я слабо присматриваю, в доме работает электрическая печь, согревая комнаты. На вид хоть и не ухоженный, но вполне жилой. Я ключом отпёрла скрипящую калитку. Над нами нависает еще зелёный виноград, слева стоит баня и киндейка с мутным окном. Всё кажется таким мирным и хорошим. Что-то из детства. Даже Старшина как будто невольно улыбнулся, не поймёшь под респиратором. Но я хорошо знаю, что меня ждет дома. Тяжёлое и страшное. Царь обещал мне помочь, и я ему верю, он обещал, что моя бабушка не будет умирать, что она обязательно восстановиться, если я не оставлю её. В сенях я недовольно поправила респиратор. Старшина закашлялся. Наверное, тут до сих пор плохо пахнет, не знаю. Конкретно этот запах я уже не различаю, привыкла. Глаза Агнца чуть не выкатились наружу. Да, всё-таки они слабенькие. -Не разувайтесь. В доме полы грязные, а вам ноги ваши ценнее. Дай бог, ещё понадобятся. Старшина моей шутки не оценил и насупился. Он посильнее прижал свой чёрный респиратор к лицу и начал дышать менее охотно, чем до этого. В самом доме лицо Агнца приобрело гримасу такого неподдельного ужаса, что мне самой стало не по себе. Но всё как обычно. Полы липкие, грязные, напротив входа грозной горой лежит грязное белье и одеяла. На кухне на диванчике спит бабушка. Кожа у нее уже давно желтоватая с непонятными пятнами… Царь сказал, что так из нее выходит гниль. На руках в некоторых местах чёрные пролежни. Она пока не ходит. Рядом с ней на табуретке стоит лапша быстрого приготовления. Она к ней не притронулась даже… Должно быть не голодна. -Внуча… Я слышала её голос, но никогда не видела, чтобы она шевелила ртом. Это не беда. Это ничего. Она же разговаривает. Я открыла окно, впустив прохладу. Старшина и Агнец заходить на кухню не стали, а лишь переводили взгляд с меня на бабушку. -Внуча, как ты? Ты так выросла! -Всё хорошо, ба. Вот гости к тебе пришли, они хорошие. Я взялась за метёлку, быстро скребя ею по полу. Должно быть, без меня бабушка ходит, сколько не подметай – грязи становиться больше. -Да? Ты только следи за ними… Вот тётя Аглая… Хорошая была, да все ордена дедушкины украла… А я не уследила… -Ничего! Они таким не промышляют. Я к тебе ненадолго. -Ой как хорошо! А мама где? Она обещала прийти… -Так ты чего, ба. Мамы уже давно нет. Такого ужаса в глазах Старшины я ещё не видела. Столько вопросов пробежало в его зелёных глазах, но не один он до сих пор так и не озвучил. Будто призрака увидел, ха! Столько ужаса, столько непонимания и печали. Он смотрит на меня даже… с сочувствием, что ли. -А Матюша? -Он уехал, баб. Давно еще уехал, ты разве не помнишь? -Ой, не помню, доча, ой не помню! Ты прости меня, старую, ты же знаешь, я не специально. В соседней комнате одиноко тикают часы. Из бабушкиных картин на меня грустно глядят ежи, пейзажи деревень расстилаются за деревянными рамками, портрет какого-то мужчины на старом побитом блюде. Поскрипывает дверца шкафа, которая лет 10 как уже плотно не закрывается. На столе кучкой отдыхают черствые, старые как ядерная война, пряники. Рядом с ними цветные леденцы в железной баночке, на которой мне подмигивает озорной котик – бабушка их очень любит. -Конечно, знаю! Ты не расстраивайся, я всё понимаю. Старшина вышел из дома, аккуратно придерживая Агнца за плечо, который брёл за командиром роты как неваляшка. Чего это они так? Это невежливо. -А Матюша с Лиорой на меня ругались столько… Всегда кричали на меня. А я же не специально. Из головы всё вылетает и всё! Всё забываю. Вот только дедушка твой… Как будто недавно тут ходил. -Дедушка умер ещё до моего рождения, ба. -Ой, прости! Ой, прости! А как будто только недавно… Или давно уже… Ой ужас, ничего не помню. А это кто сейчас был? Люди. Девочки что ли? -Ба, это солдаты. – Я улыбнулась и посмотрела на нее. Всё тоже. – Я в погреб за запасами, а потом домой. -Конечно! Ты же знаешь, это твой дом, хозяйничай тут как надо! Всё что тут есть – всё твоё. Пока-пока! Передавай Матюше привет! Я вышла из дома и закрыла дверь. В меня упираются два зелёных испуганных глаза. -Это что сейчас было!? -Это моя бабушка. Что за вопросы тупые! Я зашагала на задний двор. Там в гараже и находятся мои драгоценные запасы самодельного вина. Как хорошо! Хоть что-то поможет мне расслабить голову! Минимум переживаний, только лёгкие мозги и привкус спирта на языке. -Это же труп! -Не говори так! Она живая. Просто ей плохо. Царь сказал, что скоро она начнёт ходить. -Это же бред… Какой же это бред. – Пробурчал Старшина сквозь маску. – Ведь трупы же не говорят! Так с кем ты разговаривала? -С бабушкой. Серьезно, Старшина, с утра мозги у тебя работали лучше… -Нет, в том смысле… - Он будто меня не слышит совсем. Что-то пытается себе объяснить, но судя по его лицу – получается это скверно. – В том смысле, что тебе никто не отвечал. Никто с тобой не говорил. -Я бы назвал это шизофрения. – Вставил Агнец и поглядел на растерянного Старшину в поиске одобрения. -Сами вы шизофреники! Что на вас нашло? Это просто моя бабушка, она просто болеет, скоро она придёт в норму. Всё очень просто! А вы усложняете почём зря. -Она мертва, Экзекуция. Руки затряслись. Да как он смеет! Она говорила со мной! Разве мёртвые говорят? Конечно нет, а значит она жива. Она наверняка ходит потихоньку, пока меня нет. Старшина этого не видел. Он не верит, что чудо может быть. Чувствую, что ещё чуть-чуть и заплачу. Я скучаю по ней, скучаю по тому времени, когда она ещё ходила. Как он этого не видит? Я правда жду, что она выздоровеет. Царь обещал мне, он не может лгать. Старшина не верит мне. Он не видит того, что вижу я, не переживал то, что переживала я! Зачем он так… Мне ведь правда обидно… -Не говори о ней так! Не говори! Не смей! Она живая. -Она холодная! Её трупные пятна тебе ни о чем не говорят? А белёсые глаза? А кожа, которая уже мышами поедена? Нет? Не убедительно? -Она болеет. Старшина устало выдохнул. Вот сейчас он накричит на меня, скажет какая я глупая, а может даже ударит. Он солдат, им свойственно такое поведение. Но он лишь посмотрел на меня. В зелёных лесах глаз блистает неизвестная звезда. Полная скорби и отчаянья, она понимает меня. Понимает меня и сам Старшина. Он безмолвно прочитал всё то, что я хотела ему сейчас сказать. Он понял. Возможно, и не принял мою позицию, но понял. Понял, что я скучаю, что мне её не хватает, что я очень жду её выздоровления. -Хорошо, будь по-твоему. Кто же знал, что у вас даже смерть это просто болезнь. В гараже до сих пор пахнет машинным маслом. Выцветшие газетные вырезки на железных стенах. Посреди гаража гроб. Большой, фиолетовый, просторный. Стоит и ждёт. Кого он ждёт? В погребе сыро, на полу рядочком стоят бутылки с живительным вином. На деревянной полке выставлены соленья. С потолка мерно капает, холодно. Я присела, рассматривая цветные бутылки разных форм. Вот в виде скрипки, бабушка её очень любила, там плескается самогон из шишек, вот пузатая, в ней перцовая настойка, вот тонкая аккуратная, она с кагором внутри. Запасы у меня не маленькие, всё же я стараюсь их пополнять время от времени. Я взяла бутылки с вином и одну с перцовой настойкой. На первое время должно хватить. Как только случился взрыв и нас начала душить радиация и вода – алкоголь стал моим вечным спутником. Не сказать, что я напиваюсь до состояния свиньи, но какой-то процент спирта в крови позволяет мне… иронично трезво думать. В моих мозгах пропадает белый шум из переживаний, пропадает жалость к тому, к кому не надо, пропадает всё то, что мешает мне совершать что-то во благо бога. Мне легче спать, легче стрелять в людей, гораздо проще скормить кого-то бешеным псам. Я не жалею, не скорблю долго, не задумываюсь над ценностью жизни того, чья душа по местным меркам не стоит и сигареты. И все 4 года я избегала полной трезвости. Мама всю мою жизнь показывала, что это нормально. Мама любила меня, любила страшно, от того иногда делала мне больно. Но ведь боль и любовь одно и то же, ведь так? Мама сама показывала мне, что жалость – это плохо. Сама показывала мне, что алкоголь может помочь от головных болей и от лишних мыслей. «Ты думаешь это тебе больно? А как же я? Мне не больно, что у меня такая дочь?». Для стойкости духа она выставляла меня на снег в одной пижамке. Для стойкости духа она душила меня ночью. Для стойкости духа она повторяла мне, что я не её дочь. Она била меня с целью урока «не думай о чувствах других». Это почти получилось. Я почти усвоила её урок. Но иногда мне становиться кого-то жаль. Тогда я вспоминаю: а жалел ли кто-то меня? Отец, может. Он тоже любил меня. Но где он? Он уехал. Один. Он работает на государство, определенно это важнее. Но он присылает мне провизию и вещи иногда. Он до сих пор любит меня. Папа научил меня стрелять, научил обращаться с ножами. Он же подарил мне пистолет. Может, меня жалел мой старший брат? «Матюша» так же как и мать любил бить меня. Но при этом вместе с уроками телесными от него поступали уроки и устные. Он рассказывал об истории нашей планеты, о войнах, об убийствах мирного населения. Именно он рассказал мне, на что могут пойти солдаты, защищая страну, а не народ. Не знаю, любил ли меня Мат, но тренировал неплохо. Я научилась сражаться с тем, кто крупнее меня. -Ты там ещё долго? – Крикнули мне сверху, и я поняла, что застыла прям напротив солений. -Я уже закончила. Ноги сами поволокли тело к ржавой лестнице. Я передала Старшине бутылки, а потом поднялась и сама. Нужно меньше думать. Или больше пить. -Чего ты там застряла? -Задумалась. – Я выдохнула и посмотрела на Агнца, который внимательно и с воодушевлением ощупывал гроб. – Даже не пытайся. Там никого нет. Это для бабушки был. -А вы от него всё-таки отказались, как я вижу. Целый склеп у нее. – Старшина хмыкнул, а вот я помрачнела. Не нравятся мне такие шутки, ой не нравятся. Скрипнула калитка. Я закрыла её на замок, и мы пошли домой. Я, солдаты и запас спиртного. Брат учил меня не доверять военным, но что делать, если так хочется? Хочется. Мне много чего хочется, но надо оставаться начеку. Агнец – сама невинность, правда, странный немного. А вот со Старшиной вообще всё непонятно. Я даже не знаю, как про него думать. Он не любит этот город, я вижу это по его лицу, но при этом попытался понять меня – часть этого города. Неужели с ним всё не так безнадёжно? Проходя Больничный Городок снова, я остановилась у одного непростого дерева. Это лох серебристый. Я начала аккуратно срывать с веток маленькие желто-черные шарики и набирать их в ладонь. -Это ещё что за обряд? -Ты что! Это же ягоды! Их ещё называют костянками. Вы что не ели их никогда? Ну, ничего, сейчас наберу на всех. Я вытянула руку с аккуратными ягодками лоха. Старшина осторожно взял одну, а вот Агнец набил себе в рот штук десять и с круглыми глазами попытался разжевать. -А я что не говорила, что они вяжут? – Лицо Агнца была настолько беспомощным, что я не могла не улыбнуться. - Осторожней, там косточка большая. Остатки ягод я сунул в свой карман. Возможно, поем их позже. -Надо же. Даже не задумывался, что они съедобны! – Я не видела полностью лица Старшины, но было видно, что он тоже улыбался. Так он кажется менее грозным. -Они ещё и полезные! Против малярии могут помочь, ну и ещё по мелочи от болезней. У меня бабушка на них настойки делала. Проходя мимо парка, я заметила странный свет в небольшом домике там. Будто костёр. Пляшут тени, раздаются странные песни. Я поморщилась. У нас в целом принято этот дом избегать, хотя многие знают кто там живёт. Нейтральная территория, ничего не поделаешь. -Ничего, это местные сектанты – Неверные, так сказать. Странные ребята. В Царя не верят, бог знает кому покланяются. -А разве не все вы тут сектанты? -Не смешно. – Сколько уже можно, а? Самому не надоело? Только и может, что над чужим богом издеваться. -А по-моему очень даже смешно. Никогда не видел, чтобы люди так велись на бредню. Хотя в вашем положении и не в такое поверишь… -Разве у вас нет своего бога? -Нет. Мы сами себе боги. -Такого быть не может. Человек ничего не решает. -Если человек ничего не решает, то кто тогда нажал на кнопку запуска ядерных ракет? Иисус? Или дьявол? Или Будда? Может Арес? Ну, так кто? Отвечаю, если тебе это сделать затруднительно – это сделал человек. Невероятно, да? Может, ты ответишь мне кто начал войну, в таком случае? Сатана? Баал? Марс? Может это сделал Тюр? Опять-таки нет! Отвечаю – это сделал человек. Человек может слишком многое. Он может отнять жизни других, нажав на курок… Может толкнуть кого-то в реку… Задушить. Это ещё не всё что может человек и далеко не всё! Он может накормить голодающих, дать ночлег жаждущим. Просто нужно действовать по совести. Или по ситуации. А возомнить себя чем-то неземным, избранным богом, может каждый, в этом и проблема человечества. Но людям всё же хочется во что-то верить, беда. -Вот именно. Не лишай её веры. – Тихо промямлил Агнец, боясь даже посмотреть на командира роты. -Да кто же их лишит! Эта вера слишком глубоко в них засела! Но вот вопрос: хотел ли бог ядерной войны? -Люди были слишком грешны. -А сейчас вы не грешите? Ты сегодня буквально выстрелила в человека. -Я совершила ошибку, мне не стоило… Кто ты такой, чтобы меня осуждать? Мы строим новый мир. Того требует от нас положение. – Я знаю, что он меня не услышит. Он не верит. Он не знает. Он не видел чуда. - Жизнь не бывает простой и не жестокой. Это не райский сад – это Земля. Земля, как не крути, грешна. Но если мы немного постараемся… Кто знает, может и рай будет на Земле. Около парка гуляют тощие собаки. Ищут носом что-то в кустах. Они быстро отозвались на мой свист и окружили меня. Собаки меня понимают. Как-то слишком быстро они приняли меня, как своего друга. Я кормлю их, даю им любовь – кто это сделает кроме меня? Когда на землю ещё не осела гарь, когда мы всё ещё видели на горизонте чёрную ядерную тучу – никто не пустил собак в безопасное место. Они не люди. Им не надо. Но я сохранила им жизнь, выдернув у одного подвала рядом с нашим бункером крышу. Они, видно, запомнили это. Собаки умные, понимающие. Им всего лишь нужна ласка и кусок еды, как и каждому человеку. Они защищали меня не один раз. Они помогали мне. И кто скажет после этого, что собака не лучший друг человека? Агнец отшатнулся от большого чёрного пса, что попытался к нему приласкаться. -Это Дюма, не бойся. Вот эта девочка, Надежда, - я ткнула пальцем в зелёной перчатке в кудрявенькую светло-коричневую собачку, - Это Петля, это Нонсенс, а этот Кречет. – Рядом со мной шеренгой выстроились черно-белые собачонки, почти одинаковые, но я их различаю вполне легко – по ожогам от сигарет на боках. -Ты всех собак тут знаешь? – Старшина поднял бровь, недоверчиво коснувшись седоватой шерсти Надежды. -Здесь? Да. Они добрые, ласковые. Можно даже сказать – мои друзья. Трубы заводов застряли в пейзаже горизонта. Наплывает лёгкий туман. По дорогам иногда пролетают одинокие большие машины. Небо нависает, нависает, будто ещё чуть-чуть и точно упадет на нас. Будто его держит всего один гвоздик – мыльное солнце. Собаки радостно топают за нами. Агнец не совсем рад такому сопровождению, но и сказать ничего не мог. Чудной он такой. Агнец. Вроде и молчаливый, и покорный, но всё равно в нём чувствуется что-то непонятное. Даже и не знаю! Дёрганный он какой-то, даже пугливый, стелется перед Старшиной как снег в ноябре. Надо за ним приглядывать… Надо за ним приглядывать… Около дома прямо перед нами, в подъезд прошмыгнул силуэт в оранжевой курточке. Что-то знакомое. В подъезде шаркали ботинки, и кто-то сонно и тихо ругался себе под нос. Я подняла глаза и увидела своего соседушку, что лениво тащится на свой этаж, жалуясь стенам на никчемную жизнь. -Эй, Аполло! Сосед равнодушно посмотрел на меня и помахал рукой. Я ускорила шаг. Подумал сбежать от разговора? Ну, уж нет! Моя болтливость найдет тебя даже в гробу, дружище! Друзья – это всё что у меня осталось кроме веры. -Ты чего опять хмурый такой, как мартовский снег! Чего опять случилось, кто обидел? -Да жизнь меня обидела, больше некому. У нас же дачу затопило, вот и посылает меня мать прям к реке, чтобы посмотреть, не ушла ли вода. А куда она уйдёт-то! 4 года не уходила, а сейчас уйдет. – Монотонно и жалостливо вещает мой друг, и я тут же заскучала. Иногда забываю, насколько он любит драму. - Устал я, понимаешь? Экзамены не сдал, из города не уехал… А ведь я готовился! Прямо перед экзаменом потоп! Что за жизнь, а? -Ну, это я уже знаю. Хорошо всё это помню. И больше ничего? Только из-за этого грустишь? Я взглянула на солдат. Старшину от голоса Аполло тут же начало клонить в сон, а Агнец сделал настолько понимающее и сострадающее лицо, будто готов разрыдаться от тяжести жизни моего друга. -А больше для грусти причин и не надо! -Как скажешь, друг мой длинноволосый! Брал сегодня воду из школы? Аполло волонтёр, он помогает нашим временным пунктам размещения людей - ПВР, чьи дома смыло, а эти пункты очень часто находятся в школах и церквях. В подобные места воду привозят в первую очередь, а сердобольные помощники частенько разрешают прибирать к рукам не назначенное количество бутылок святой влаги – особенно это разрешают князьям, как я. Очень удачно одна из таких школ находить через один дом от нас. -Воду привезут вечером. -Какая прелесть! Думаю, никто не будет против моего посещения данного места… Тем более, что я теперь живу не одна. Ну, чтож, спасибо, друг! Аполло буркнул в ответ что-то похожее на «да, конечно, обращайся» и пошаркал на свой этаж, явно пытаясь от меня отделаться. Сколько себя помню, он был таким. Уставшим, пахнущем мылом и мамиными духами. Даже в условиях тотальной разрухи. Даже когда звали его по-другому. Даже когда ему было 7 лет. Мы с ним ровесники и мало того, ещё соседи, бывшие одноклассники и некогда очень хорошие друзья. Сейчас наши пути немного разошлись – я стала более властной, а он… А вот он себе не изменил и никак не поменялся. Разве что волосы отрастил. Его южно-азиатскую внешность всегда было легко узнать в толпе. Особенно он выделялся, когда стоял вместе со своей белокурой мамой и младшей сестрой. И, несмотря на его определённо скверный характер, я всё ещё люблю его как брата, с которым мы провели немного-немало 13 лет. У нас случались конфликты и недопонимания, которые впоследствии подпортили наши отношения, но я не могу сказать, что ненавижу его. Иногда он даже бывает забавным. -Какой-то он не сильно доброжелательный. – Старшина снял респиратор и даже улыбнулся. Посмотрите на него! Настроение что ли улучшилось? А до этого кричал на меня и доказывал, что Царь мошенник… Не то что мне прям обидно! Но было неприятно. Не люблю, когда на меня кричат, хотя сама порой себе такое позволяю. Ох уж это воспитание! Мать ведь учила меня не терпеть плохого к себе отношения, всегда била проводом, когда я повышала на неё голос. А я стерпела на этот раз. Зачем позволила ему просто так глумиться над моей верой? Что-то шибко большого я о нём мнения… В квартире уже слышится болтовня солдат. Со своих заданий вернулись не все, но гогот уже стоит страшный. Я устало побрела в свою комнату, достала из кармана кубик сахара и начала жадно его грызть. Помимо алкоголя моей зависимостью так же являлся сахар, который нынче добыть сложнее, чем то же вино или настойку. В комнате тепло. Мягкий полумрак даже днём. Никогда не открываю шторы. Два фонаря и зелёная гирлянда на батарейках, которую я выменяла не так давно. В моей комнате мало кто был, мне не нравиться, когда тут лишние люди, но на это приходится идти, когда я работаю. Да, работаю, не всё же мне по людям стрелять. И документы в ядерном рае не отменяли. И сигареты нужно где-то брать. Царь очень великодушно сделал меня своим провидцем, я очень благодарна ему за его доверие. Нас таких называют просто и понятно – Ведьмы Царя. Я могу давать людям надежду, могу говорить им будущее! Теперь знаки я вижу и в картах, и в костях животных, и даже в верёвочных узелках – всё это говорит со мной. Но никакие узелки, карты и кости так и не сказали мне, когда кончиться ядерный дождь с неба… После того, как меня зачем-то увезли на «Буханке» люди ко мне не приходили… Узнаю об этом от Антимонии, она уже наверняка в курсе. Живот закурлыкал от голода. Интересно, на этот раз Авиатор тоже что-нибудь приготовит? Вообще, это не вежливо, заставлять гостей работать, но к счастью, гости у меня не графы, а простые военные. Еда готовится у меня неладно, я скорее мастер что-то съесть, но одинокая жизнь сделает из тебя и уборщицу, и повара, и личного психотерапевта для самого себя. Но дверь в комнату подозрительно скрипнула, а по ковру кто-то важно зашагал. Я автоматически съежилась. -Ну и духовка у тебя тут. Чего в темноте сидишь? Глаза испортишь. Несмотря на то, что в комнату зашел Старшина, мне всё равно было не по себе. Хоть бы постучался, я не знаю… А то как так получается, взял и зашел? Даже мои клиенты стучаться и благоговейно спрашивают «можно войти?». А этот так! По-свойски! -Это что за костяшки у тебя валяются? Карты на стенах. Иконы повсюду развешены… Атмосфера не ахти, скажу я тебе. Будто в церковь сектантскую зашел. Ещё и воском пахнет. Старшина прошагал по всей комнате и остановился около меня, сидящей за столом. Наклонился и начал внимательно рассматривать мои записи, карты и дневники. Подчерк у меня нервный и зачастую крайне размашистый, а потому командиру роты пришлось значительно напрячь глаза. -Да черт разберет что написано! – Старшина улыбнулся и укоризненно поглядел на обогреватель. – Тебе не жарко? -Ты чего тут? Я вообще-то никого не звала. -А мне приглашение и не нужно. Решил посмотреть как ты тут живёшь, раз постоянно сюда бегаешь. -Конечно бегаю. Это же моя комната. А теперь можешь идти. Твоё присутствие тут не обязательно. -Да? А это что. – Старшина небрежно толкнул пальцем пустую рамку над кроватью моего брата. Она мерно закачалась, а я зашипела. -Уходи! Это икона! -Да там же нет ничего! Боже мой, как вы это делаете? -Делаем что? – Я в два прыжка оказалась рядом с ним и попыталась пихнуть в сторону двери, но Старшина даже глазом не моргнул. -Видите и слышите того, чего нет. Это действительно очень интересно: как радиация может влиять на человека. Да вы просто кладезь испытуемых! Необыкновенно! Просто чудо для науки видеть таких, как ты. Может вас на опыты сдать в столице, а? А вот теперь я действительно начала замечать, что в комнате душновато. В горле застрял ком обиды, ноги затряслись. Да как он смеет. Да как такое возможно. Настолько не любить людей! Почему бы ему не перестать? Почему бы ему не перестать? Да как он смеет. Да как такое возможно. -Если ты чего-то не слышишь – это не значит, что чего-то нет. А рама действительно пустая, но в этом и суть. Именно так и выглядят иконы Царя – он не нуждается в образе, он просто есть. Иконы бога, к слову, тоже никто не рисует. -Яхве что ли? – Буду считать, что я этого не слышала! - Так у него нет плоти, конечно его никак не изобразишь. Учи мат часть, верующий. И ладно, хорошо. Если я чего-то не слышу – это не значит, что чего-то нет. А теперь попробуй мне доказать, что по орбите НЕ кружиться… чайник. -Это же бред. -Конечно бред! Но я верю, что так оно и есть. А Царь ваш – обычный человек. Не изображать его нет никакого смысла. Простое слепое поклонение, не более. Сердце больно кольнуло. Не сказать, что это укол оскорблением или обидой. Что-то другое, более неприятное. Я ведь хочу ему верить, он же… как будто знает о чем говорит. Или думает, что знает. Но он так уверен. В любом случае бред. Бред, бред, бред! Я бессмысленно глядя в стену уселась на кровать. Мать мне тоже всегда говорила уверенно. Да, уверенные люди явно моя слабость. «Я уверена, что ты закончишь на помойке, вот увидишь!», «Да-да, я уверена, что из тебя ничего путного не выйдет!»… Да и брат всегда был уверен. Он тоже много чего знал, с таким же беззаботным видом рассказывал мне про Римскую Империю, будто видел это вчера. И всегда говорил: «Я уверен, что сейчас солдаты полные твари! Они убьют мирный народ, убьют. И тебя убьют. Прямо в спину выстрелят». И я ведь помню, он тоже что-то говорил про бога, но вот что! Он не ездил с нами в церковь, знал очень мало молитв, но что-то говорил про бога. Уверенно так говорил. Знал. Он что-то знал. И Старшина что-то знает. Но верно ли это знание? Верно ли? Что за знание? Почему не верят в чудо, в бога? Почему не говорят, что знают? Может они видели, что бога нет? А как они это видели? Они? А видели ли? А почему тогда говорят? Не люблю чего-то не знать! Не люблю! Не люблю! -ЭЙ! Ты чего? Куда улетела? Я тебе уже пять минут кричу, сейчас другие соберутся. Он стоит передо мной. Простой солдат, который просто, по-солдатски рассуждает о боге. Разве военные не верят в бога? Кто же тогда их спасает? -Да не напрягайся ты так! Сейчас мозги взорвутся, по глазам твоим остекленевшим вижу. - Его рука, которой он мне машет, рябит и смешно переливается в свете зелёной гирлянды. – Может воды? Да очнись ты, наконец! – Улыбка медленно сползла с его лица, заменившись на гримасу ужаса. Я много раз слышала от других приезжих глумление над нашим Царем, и он непременно их карал за такую дерзость, но вот Старшина… Для него я такой судьбы не хочу, вот и пытаюсь наставить его на «путь истинный». А он всё ерепенится. Мне НУЖНО чтобы он был за меня. Солдаты в друзьях – вещь хорошая, особенно, если солдат будет верующим. Я стану для него как Моисей для Аарона! Я стану ему божественным голосом! Зачем я это всё делаю? Почему я думаю, что он прав? Он же не прав, да? Он же ошибается. Он же ошибается. Он же ошибается. А почему я посмела думать, что он прав? Он был так убедителен? Как же это получилось? Я что недостаточно верна Царю? Недостаточно верна?... Я как будто кружусь на карусели. Меня тошнит, а лицо Старшины стало непонятной мазнёй. Воздуха не хватает, грудь щемит. Никак не получается набрать полную грудь, будто что-то мешает. Моя треснутая вера? Я ведь всё ещё верю. Я ведь всё еще верю. Я ведь всё ещё верю. Мысли жужжат словно рой ос. Они хотят ужалить меня, укусить, сделать мне больно. Они хотят… А чего хочу я? Я хочу, чтобы это прекратилось. Хочу, чтобы Старшина ушел. Чтобы он ушел! Он что-то говорит мне. Определенно что-то ещё он пытается мне сказать, но я его не слышу. Как бы старалась - не слышу. Чего-то теребит меня, зубы у него желтоватенькие. Как бы не напрягаю свои уши и мозги – я его не слышу. А он всё пытается мне что-то сказать. Кричит. Он начал кричать. Не кричи. От этого у меня еще больше болит голова. Начал трясти за плечи. Тошнит ещё больше, сейчас желудок вывернется. Чего же он не перестаёт? Чего же не оставляет меня в покое. Оставь меня! Пожалуйста, оставь меня. Ты сделал уже всё что смог. Когда я шла к бабушке, надышалась радиацией… Должно быть поэтому мне так плохо. Да и устала я… В голове бьют колокола. Старшина двоится. Нет, двух я уже не потерплю. Два – это много. Мне и одного тут достаточно! Соединись снова в одного, пожалуйста. Не надо два Старшины. Я же их не прокормлю… А вот теперь его совсем нет. Падаю куда-то. Может к богу? Я его увижу. Скажу Старшине, что он не прав, что вот он, что он есть! А вокруг него парит чайник… Фарфоровый такой… Зелёненький. Как глаза у Старшины. Тонкий носик, а оттуда прямо в космос льётся чай. Вот откуда на нас падает ядерный дождь, да? Это всё божественный чайник? Хотел ли бог ядерной войны? Хотел ли бог ядерной войны? Хотел ли бог ядерной войны? Я вроде где-то в темноте. Это же космос, да? А почему тогда голова всё равно кружится и зудит? А вокруг меня осы. Маленькие такие, вредные, полосатые. Щипают. Одна из ос будто дала мне щелбан. Странные какие-то осы… Хотел ли бог ядерной войны? Хотел ли бог ядерной войны? Хотел ли бог ядерной войны? У бога нет физического тела, говорил Старшина. Но я же его вижу. Он такой добрый. И похож на Царя. Благородный, длинноволосый, с жёлтыми глазами. Он ведь не желает людям зла, да? Это всё этот поганый чайник! Льёт и льёт на нас ядерный дождь. Хотел ли бог ядерной войны? Хотел ли бог ядерной войны? Хотел ли бог ядерной войны? Что-то в голове очень шумно. Болит. Всё болит. И снаружи говорят, и в голове говорят. Снаружи – это где? Где-то за космосом. Снаружи всех измерений… Я не чувствую прикосновений… Я не помню о том, что знаю… Хотел ли бог ядерной войны? Хотел ли бог ядерной войны? Хотел ли бог ядерной войны? А хотел ли? Хотел ли? Не хотел. Люди хотели. А как они пошли против воли божьей? Ослушались. Оступились. Да. Ослушались. Как Ева. Мы все порочные. Мы все греховные. А разве сын божий не снял с нас первородный грех? А если снял, почему мы страдаем так же? Великий потоп… Да, великий потоп! История циклична, да! Мне брат всегда так говорил. Циклы. Циклы. А в каком из циклов мы напишем новое священное писание? Или оно всегда одно? А бог всё молчит. Улыбается и молчит. Он знает, что я его вижу. Это он мне улыбается, похожий на Царя. А если мы все по образу и подобию бога – мы все тоже похожи на Царя? А как так получилось? Старшина же говорил, что у него нет физического тела. Действительно нет, чего это я. И не было тут никого. Один чайник… А кто это тогда был? Я вижу того, чего нет или это просто Старшина взглянул и бог пропал? Как же так получилось? Старшина убил бога? Как больно. Больно. Я умерла? После смерти всегда всё так болит? Не хочу тогда больше умирать. Больно. Вдалеке звук какой-то. Зовут. Меня зовут? А кто зовёт? Тут же пусто. Или это Старшина, который убил бога? Действительно он. -…Эй! Очнись! Что это с тобой, черт подери!? А что со мной? Со мной что-то не так? -Очнись! Я же не специально! Ну, кто же знал, что от радиации у тебя такая слабая нервная система! Открывай глаза. А разве они у меня закрыты? Как я тогда увидела бога, похожего на Царя, которого убил Старшина или мне показалось, что он его убил. Я вообще… где? -Ничего не помогает. -Ты её убил? – А вот этот голос уже похож на жидкоусого Вана. Ничего он меня не убил! Это он бога убил, а меня не убивал. Я ведь не бог. Или он и бога не убивал? -Да пошел вон! Не сыпь соль на рану! -Была бы в этой глуши соль… На нижней полке. -Она говорит! На нижней полке соль. А голова всё еще болит. Только космоса больше нет. Вместо него лицо Старшины прямо передо мной, теперь уже даже одно. Бледное такое, испуганное. Ещё чуть-чуть и бритые волосы поседеют под цвет лица. -Ты чего улыбаешься, дура!? Чуть не сдохла! Я тебя полчаса откачивал. -А я бога видела… -Не откачал. – Заключил Ван и в эту же секунду получил в и так кривой нос. -Мощно же я тебя загрузил. Вода на столе. Еда скоро будет. Сейчас, - Старшина деловито посмотрел на свои часы, - пять вечера. -Уже пять!? Скоро почта. И воду забирать… -Ты давай лежи! Потом посмотрим, какая почта и кого забирать. Ван скрылся. А Старшина смотрит на меня и сидит на кровати рядом. Перепуганный такой, будто и правда бога убил. Не похож он на божью убийцу, вот как не покрути, не похож! Обычный солдат. Крупный такой, короткостриженый. Видно, он тоже не знает, как ко мне относиться. В его глазах всё ещё холодно, но теперь в этом ледяном океане плещется ещё и неведомая печаль. Словно он хочет помочь мне, от чего-то уберечь, спасти. Но он не может этого сделать, потому что я этого не хочу. Мы молчим. Хочется что-то сказать, но это просто не нужно. Незачем. Он понимает, что я понимаю, а я понимаю, что он понимает. Помимо желания помочь в его зелёных лесах читается ещё что-то. Что-то своё, мне недоступное, неизвестное. Простое что-то, семейное, тёплое, но безнадёжно утерянное, словно дитя потерявшее мать в порыве пожара. Раздался мерный робкий стук об железную дверь. Я спохватилась, но голова снова начала куда-то улетать. Добравшись по стенке до входных дверей, я трясущимися пальцами отворила замки. Передо мной стоит длинная тень с синим галстучком. -Вам письма и посылка. -Да, отлично… - Язык еле ворочается, я без вопросов приняла то, что мне дал почтальон. – Это князю Антимонии. Как можно скорее донесите это письмо до нее. Как можно скорее… Тень кивнула и закрыла дверь. Они, почтальоны, всегда собранные. Никаких уточнений, никаких лишних разглагольствований. Отдал, получил, всё. Работа уважаемая, на них держатся наши коммуникации. И от кого же эти цветные конвертики и коробка? Посылка аккуратно подписана именем моего отца. Там же красовалось и моё Настоящее Имя. Я огляделась, взяла карандаш из кармана штанов и с силой замазала ненужные буквы. Солдатам незачем знать такие подробности. Я, прихрамывая и переваливаясь с ноги на ногу, понесла мною приобретенные бумажки и коробку в комнату. Там всё ещё сидит мрачный Старшина, поглядывая на пустую раму. Вот конвертик от жены Царя. Кришна не забывает меня, даже находясь в таком положении. Раньше мы много времени проводили вместе, но теперь это делать проблематично. Жена Царя – молодая мать всех людей «нового мира», что мы пытаемся создать в нашем городе. Увидеть её лицо – узреть самое прекрасное из прекрасного, а голос её словно ангельская песня. Я люблю её, хотя и боюсь её любить. Царь оберегает её, и даже я имею право видеть её лично не более одного раза в три месяца. Но она пишет мне и именно так мы поддерживаем связь. Письмо от Антимонии, в нём пара сигарет. Антимония прославилась тем же, чем и я – жестокостью, но у неё этой жестокости поболе моего. Никаких колебаний, никаких волнений. А в чём причина? Опять же – святой алкоголь, который убирает сомнения. Кривая бумажка без конверта. Я ведь важный человек, так? А у важных людей всегда есть свои рабы! Не сказать, что Катапульта мой раб, но ученик уж точно! Маленький щуплый мальчик с отметиной Царя на щеке. Ему повезло, Царь лично принял его в «оруженосцы» и назначил мне. Катапульта пуглив и неопытен. Его мать, убитая солдатами, воспитала из него… Крайне зашуганного ребёнка. Она тоже боялась. Боялась Царя, военных, и все эти страхи со своим молоком отдала и Катапульте. Имя у него такое смешное. Да, имя. Если у меня, Антимонии и Кришны есть наши Настоящие имена, то вот у Катапульты, оно и есть Катапульта. Мать его крайне неустойчивая психикой была дамочка, но страх – это ведь даже хорошо. Несколько одинаковых конвертов. Все в грязи и мятые. В них пылает ненависть, злоба, ревность. Всё то, что отравляет человеческие мысли и бумагу вместе с ними. Прочитав имя на конверте, я зашипела, как горячий утюг. Смяла эти порочные бумажки и кинула за батарею. Зачем Он мне пишет? Ему не достаточно моей боли? Царь не убьет Его, ведь Он тоже князь! -Чего ты там такого страшного увидела? – Я и забыла, что Старшина всё ещё тут. -Это Он опять! Он. Я не могу называть Его имя. Не могу! Не хочу! Столько боли. Глаз болит. Но Старшина будто меня понял. Кивнул головой, улыбнулся. Видимо не хочет тревожить мой шаткий внутренний мир. А может, и правда понял, о ком я говорю. В отцовской посылке лежит только всё самое необходимое – военный сух поек. Он всегда отсылал мне свои запасы, потому что и так ел хорошо. А ещё в глубине коробки одиноко скрывалась маленькая бумажка «всё будет хорошо». Папа сам написал её. Он всегда такие пишет. Зная моего отца – он не верит в это, но хочет, чтобы это было правдой. Возможно, он хотел бы написать, что у МЕНЯ всё будет хорошо. Так же по дну коробки разбросаны нашивки, браслеты и перчатки от его военной компании. Папа знает, что я люблю всякие безделушки, что у нас такое легко продается. Ужинать желания нет. После моих сомнений мне непременно нужна пища духовная, а не телесная. Я не смогу поесть пока не попрошу прощения у Царя и у бога. Мне нельзя… Мне нельзя сомневаться. -Ты пойдёшь со мной за водой? Почему-то мне захотелось это спросить. Старшина всё ещё задумчиво сидит на моей кровати, сгорбленный, с позой, как будто бы уже собирается уходить, но никак не может. Его зрачки бегают по комнате, рассматривают полки, косятся на иконы, но каждый раз останавливаются у пустой рамы. -Я тебя одну всё равно не отпущу. Это ещё что такое!? Я вообще-то из вежливости тебя спросила про воду, а ты так! Очень нагло с его стороны говорить такое мне. Приняла идиота под своё крыло, теперь мучаюсь! Можно же хоть немного уважения!? -А кто ты такой чтобы отпускать меня куда-то или нет? -Командир роты. У меня аж рот открылся от его заявления. -Я не твой солдат. -Как скажешь. Но ты наш помощник. Мы не можем потерять ценного участника. Это хорошо? Это плохо? И зачем он мне это сказал? В голове снова что-то начинает звенеть. Словно церковные колокола бьются в черепной коробке. Они что-то хотят мне сказать. Что же это такое? Ему не всё равно на меня? С какого это перепугу? Мама говорила таким не доверять. Когда полицейские спрашивали меня, плохо ли мне живётся с ней – она всегда отвечала за меня. «Ей тут хорошо». И я как мантру повторяла за ней, замазывая фиолетовые синяки на ногах и руках. «Мне тут хорошо». Мама говорила, что они хотели забрать меня у неё. Она просила, захлёбывалась в слезах и говорила не доверять. Говорила, что они сделают мне плохо, что это не забота, что они злые. Может Старшина тоже злой? В глазах рябит хаки, я куда-то иду, как-то закрыла двери на три оборота. Я всё думаю о том, что Старшина желает мне зла. Мама бы точно так сказала, она всегда разбиралась в людях. Она говорила мне, что я ужасная, потому что я такой и была. Маме приходилось бить меня, а я кричала. Мне не нужно было кричать. Она всегда разбиралась в людях, единственная была неточность – она говорила, что отец не любит меня. А он ведь любил. И сейчас любит. Даже у ангелов бывают ошибки, вот и она ошиблась. Всего один раз ошиблась. Может это всё воспитание? Когда любишь – ты должен делать больно. Потому что так любовь и выходит. Но когда она умирала… Я не припомню, чтобы плакала. Не знаю, почему так вышло. Всегда принято плакать, когда умирают праведные люди. Меня привёл в чувство мелкий дождь на моих щеках. Улица сносит своим степным ветром разные сучки и старые бедные листья. Приятный холодок неприятно отрезвляет. Что-то мало я сегодня пила, вот и думаю всякое. Это точно не дело. -Тут недалеко. Я осмотрела тех, кто пошел со мной. Всё те же зелёные глаза с черным респиратором, Макс Авиатор, не известный мне белобрысый и кудрявый парнишка в очках и мутноглазый длинный солдат с печальным взглядом. Главное, чтобы бутылки с водой помещались в руки, а в остальном, кто идет со мной – смысла особо не играет. -Шура и Циклон. – Коротко представил мне Старшина новых для меня солдат. Пусть будет так. Я кивнула и печально взглянула на маленькую потухающую точку, что у нас до сих пор зовётся солнцем. Небо стремительно синеет, наваливаливается ночь, наступая нам на пятки. -Я вообще в этой школе училась на самом деле. И Аполло тоже. Потом случился взрыв, мы пытались доучиться - не получилось. «Обучение» я закончила уже в другой школе. Какой-то базовый интеллект у меня есть. -Я тоже еле как школу заканчивал… Потом женился, потом армия… - Старшина хмыкнул, но болезненно как-то. У заднего входа школы стоит фура и толпа народа. Каждый пытается унести столько бутылок, сколько помещается в его руках. Кто-то берёт прямо из фуры, но за время помощи волонтёрам я хорошо усвоила куда идти и к кому обращаться. Увидев хаки, люди остолбенели и расступились, как море перед Моисеем. Они боятся, я это прекрасно знаю. Все хорошо видят их пороки – жадность уж точно. Выдёргивают воду из фур, а как же нуждающиеся? Царь всегда говорил, что нельзя так. Всем нам непросто, но это не повод наглеть. Нужно хорошо соизмерять чужое положение и своё собственное, ведь так? Хотя возможно каждый думает, что его положение самое плачевное… Мы гордо прошли до входа в спортзал, там пахнет неприятной сыростью. На холодном полу расстелились матрасы и спальники. Измотанные бездомные люди смотрят на нас со всех сторон, пока жилистые волонтёры заносят пятилитровые бутылки. На глазах этих людей уже 4 года застыли слёзы. Они остались без дома, без вещей, а некоторые и без родственников. Оторванные, ослабленные, обездоленные. Всегда щемит грудь, когда я смотрю на бабушек, которые не успели на поезд из города, на мам и их грудных детей, на молодых парней, у которых ещё вся жизнь впереди. На всех тех, для кого эта школа стала домом на 4 года, ведь они лишились своего. Я чувствую какую-то личную вину за то, что они до сих пор остаются здесь, но я понимаю, что места лучше для них я не найду. Люди здесь всегда смотрят на меня с мольбой, будто я живая икона. Им больше не на кого молится, только я и Царь. Эти люди пишут мне письма, просят меня вернуть им дома, но сами понимают, что это совершенно бесполезно, я бессильна перед водой, бессильна перед богом. Я быстро выцепила взглядом низенькую женщину с белым платком на шее. Все зовут её коротко и по фамилии – Кнопа. Она важно декламирует что-то непутёвым волонтёрам и четко следит за всеми бутылками и канистрами воды. -Кноп, а Кноп. – Она аж подпрыгнула, увидев у меня за спиной маленькую армию. – Я к тебе всё с той же просьбой – водички бы. Но случилось одно небольшое непредвиденное обстоятельство. -Да я вижу, какое оно у тебя небольшое! Хорошо, только не больше 30 литров. -Ты моя спасительница! Я взяла первую бутылку, но её тут же из моих рук выхватил Старшина. Со второй бутылкой случилось тоже самое. Вредный какой! Тогда вообще ничего брать не буду, мне же лучше. Каждый солдат взял по две бутылки и строгой шеренгой зашагали к выходу. А вот я остановилась. Среди людей мне мерещится Он, но стоит повернуть голову – всё, пропал. Как тень, как призрак, как злобный дух. Он был тут. Он тут есть. Я не хочу видеть Его снова! Я нагнала солдат и боязливо сгорбившись, пошла в конце. Как уличная собака я с особой осторожностью просматриваю все окна, все гаражи и их крыши, каждый мусорный бак. Пробегаю глазами по всему, что может показаться подозрительным. Боковым зрением я всегда вижу Его. Ему удалось меня запугать? Дома я отказалась от ужина, как и планировала, снова аккуратно просмотрела и прочитала письма. Для Кришны я выбрала самую чистую бумагу, что у меня есть. «Я рада знать, что ты помнишь обо мне. Я тоже по тебе скучаю. Ты сама понимаешь, что Царь не может иначе, он слишком любит тебя. Эти оковы – оковы исключительно любви. Сегодня я приехала в город с солдатами из столицы. Они такие странные, особенно командир роты. Смотрит на меня с жалостью, а сам издевается. Ты же знаешь, что они не верят, для них нет ничего святого, а мне от этого так обидно. Сегодня мне казалось, что я видела бога, знаешь. Среди космоса. Такой же величественный как Царь. Даже и не задумывалась, что я отсутствовала в городе 3 дня, это так странно. Больше не пиши в письмах Его имени, ты же знаешь, что я это не люблю. Совсем не удивлена, что Он уже начал трубить отовсюду про мою никчемность – это в его стиле. Надеюсь, что никто не поверил ему. Продолжай мне писать. Я тебя люблю». Последние слова получились у меня так смазано, коряво. Никому кроме неё я никогда не пишу таких слов и уж тем более не произношу их вслух, уж больно они… мне не свойственные. Часть любови умерла вместе с матерью, она забрала эту часть с собою. Другая часть уехала из города с отцом и совсем потерялась. Иногда она вновь возвращается ко мне в посылках, но я непременно спешу отдать её отправителю снова или даже продать. А третья часть моей любви лежит на старом диване в доме на холме. Её хранит моя бабушка, оберегает и никому не отдаёт. Я знаю, что она никому не отдаст. Самая последняя крупица отдана под своды Обители Царя. Там она таиться в груди Кришны и помогает ей. Царя я не люблю – я лишь безмерно его уважаю и до чёртиков боюсь. Его кара страшнее смерти, а его смерть страшнее небесной кары. Я склонила перед ним свою голову, ведь мне больше не перед кем было её склонить. Он владел Кришной, а она владела мной полностью и без остатка. Я знала, что Царь поможет нам, как только он взошёл на свой престол. Он велик, божественно велик и как смею я не отдать ему во владение моё тело и мой разум. Махнув своей рукой, Царь распространил чудо по нашей земле. Он действительно что-то божественное. За дверью возня. Это солдаты раскладывают свои спальники, готовясь ко сну. Я продолжала рассматривать в руках письмо для Кришны. Она много рассказывала о том, как она живёт. Она ещё при жизни попала в рай. Но иногда я замечала, что Кришна не так счастлива, как может показаться. Нередко маленькие буквы сообщали мне о не простом нраве Царя, о его гневе и даже похоти. Меня поражают эти рассказы. Почему что-то божественное совершает такие грехи? Являются ли они грехами или Царь просто способен сам их искупить? Я не могла не верить Кришне, а потому мысли эти не покидают меня. На кухне мягко зазвучал перебор гитары, и я тут же вспомнила прошлый вечер. Неизвестный солдат вновь тихо поёт о мире во всём мире. Это что-то спокойное и красивое, несравнимое с рок-н-роллом, что гудит постоянно в моей комнате. Дверь скрипнула, я поежилась. -Опять в своём полумраке сидишь! Пошли лучше с нами в карты играть, посидишь в нашем полумраке. Там как раз Шура своё гитару расчехлил. Так вот всё это время играл на гитаре… Отказываться от шанса сблизиться с теми, кто живёт под твоей крышей, звучит достаточно глупо и не целесообразно, потому я покорно встала и поплелась за Старшиной. Там уже были расставлены мои свечи и армейские фонари под пластиковыми кружками. Большая часть солдатского населения это квартиры уже спало, а потому оставшиеся старались не шуметь. Играли тихо, но не без крепких словечек в адрес играющих. Сумрачные лица различаются с трудом, весь акцент на руках и картах. Длинными трясущимися пальцами загребает полколоды себе Агнец, белёсый, его словно покрыли мелом, даже огонь свечи не придает ему более живого оттенка кожи, а лишь наоборот – показывает его будто в пламени костра. -Раздавайте на меня и Экзекуцию! Тут всё равно сразу видно, что Агнец проигрывает. -Я могу отбиться! -Кому ты заливаешь! У Вана козырной туз! -Мог бы и не палить кантору. – Под светом свечи Ван мне не нравился ещё больше. Уж больно жабьи у него глаза. И в целом от него так и веет чем-то неприятно болотным. Может, я просто скептична к нему после разговора в автобусе, кто знает. Ван быстро перетасовал карты. Козырь пики. У нас, городских, игра в дурака вошла в привычку. Чем ещё заняться в подвале-бункере, когда снаружи гремит ядерный взрыв и оседает пыль? Бояться за свою жизнь? Хвататься за голову? Лучше схвати-ка карты и погрузись в игру. Ты же должен коротать тут как-то свои дни, а подобный досуг немало скрашивает монотонные дни, похожие на ночи, и ночи, похожие на дни. В руках мне подмигнул черный джокер. Все карты черные. Ван матерится, плюётся, но отбивается от нападающих треф. Старшина бьётся под свои анекдоты, уверенно и безошибочно покрывая карту за картой. «Евреи не выкладывают фотографии в интернет, их отпугивает кнопка «Поделиться»» - после этого я как-то особо насупилась. Неизвестный мне ещё солдат тоже отшучивается, но более скромно, его чужие буби мало трогают. Агнец только берёт. А я… А что я? Тратя свои козыри из колоды я непременно достаю новые и даже когда карта смотрит на меня не пиковыми глазами, а хотя бы червовыми, то всё равно приходится кстати в скором времени. Старшина называет меня жуликом и бьёт по плечу, ощущение, будто скоро без этого самого плеча и останусь, Ван недовольно высматривает свои карты, а Агнец причитает о своем скором проигрыше. Шура нежно обнимает гитару, с интересом поглядывая на «поле сражений». Под конец остались только Агнец и Ван, соревнуясь у кого веер больше. Старшина уже начал принимать ставки в виде чайных пакетиков и крайне разочаровался, когда Ван положил свою последнюю карту на стол. -И снова проигрыш. Как же так? А я в тебя верил. По солдатским кружкам разлился крепкий чай, дымя приятным травяным запахом. -…Вот приедем в столицу и как ухнем на зарплату! Я уже вижу себя в каком-нибудь новеньком офицерском борделе. – Мечтательно закрутил ус Ван, расплываясь на стуле. -Будет с тебя по офицерским девкам бегать! – Тихо засмеялся Старшина и посмотрел в свой чай. - Я бы зарплату потратил по-простому – на главные потребности человека. В первую очередь на вкусную еду, конечно, а во вторую – на удобную подушку в общежитие. Шура, не переставая дёргать струны, вздохнул. -Я б на эти деньги съездил к мамке. Давно старушку не видел, а так хочется. Она где-то тут недалеко живет, в дугой области. Посмотрел бы на родной дом, на кота, если он живой ещё. Этого для счастья и хватит. -Поэтично, друг мой, поэтично. Мне хватило бы зарплаты на полгодика безбедной жизни, учитывая, что живу я скромно. Не надо семью кормить… Жену содержать… Как-то крайне болезненно звучат последние слова командира роты. В них есть вселенская скорбь и солёная печаль. Только ты ухватишь Старшину за тонкие струнки души, как его лицо резко начинает улыбаться, рассказывая очередной анекдот. Мимолётные приступы тоски по неизвестному мне прошлому за день с ним случились не раз, но никогда они не длились слишком долго. Это всегда похоже на маленький щелчок, на крохотную трещину, которую моментально заклеивают скотчем. Время близится к часу ночи. Мои веки начали тяжелеть, а бренчание гитары лишь усугубляет положение. Я, не попрощавшись, скрылась в своей комнате. На меня глядит пустая рама. Я встала на колени перед ней и как умею, помолилась богу и Царю только за то, что я посмела «сомневаться». Под нос я произнесла извинения, каялась в своих грехах и пожаловалась, пожаловалась на Старшину, при этом прося помилования и для него. Пока что он и не достоин смерти. В том смысле… У него же есть мотивы думать так, как он думает? Голова наливается свинцом с каждой секундой всё больше. Это был слишком длинный день. Вскоре всё померкло. Через целую вечность сквозь мрак пробился свет. Солнце. Не мыльное серое пятно, а прямо такое, какое рисуют дети. Желтое, лучистое, весеннее. Бог снова смотрит на меня, но теперь его лицо почти не напоминает мне Царя, а скорее походит на довольного Старшину. Над его головой пылает солнечный диск, у него нет автомата, который он обычно носит на плече, а лишь черная ряса и смеренный добрый взгляд. -Бог не хотел ядерной войны – вот тебе твой ответ. Её хотели люди. Надо мной больше не кружатся осы. На небе стайкой проплывают белые кудрявые голуби. Они тоже кажутся мне приветливыми. Чистые и непорочные, как сама доброта. Но эту картину заслонил красный цвет. А потом вновь пустота. -Тащишь в наш дом всякую нечисть, да? Как только я умерла, всё! Почувствовала свободу, посмотрите на нее! Мама? -Я уже сто лет как мама! А вот ты, дрянь такая, ещё водишь всяких личностей в мою квартиру! Ни стыда, ни совести! Всё это папашка твой! Воспитал дочь мне на голову! Воспитал и уехал, а я одна осталась с больной бабкой и с умственной инвалидкой вместо дочери! Уж очень мне это надо! Мам, ты знаешь, я по тебе скучаю даже. -Скучает она! На похоронах моих глаза у тебя суше алкоголика поутру были! Совсем тебе меня не жалко! Сдохла и сдохла, ведь так, да? А Старшина этот тебя ненавидит! Ты так думаешь? -Несомненно! Кому ж ты нужна вообще была кроме меня! Этому солдатику уж подавно не сдалась! Давай, скажи, что я плохому тебя учу! Я ж всё правильно говорю, это ты непутёвая! Все мозги мне проела, скотина, все нервы истрепала! Вот и сдохла из-за тебя! Сил моих больше не было! А этот сейчас тебя послушает, да плюнет. Уедет и не вспомнит о тебе, гадюка. Дай бог, чтобы убил тебя исподтишка! Мам, ты прости меня. Я знаю, что ты недовольна, но я всё сделаю. -Уж сделай! Я не хочу снова разочаровываться. Я всю жизнь на тебя положила, доча, понимаешь, всю жизнь. – Голос её стал мягче, обнял меня, как она меня обнимала. – Ты ведь сделаешь, как я прошу? Я ведь на самом деле скучаю по тебе, ты ведь без меня и не можешь ничего. Старшина тебе не товарищ.