Бог экзекуции. Ядерный рай

Космос расступается. Тяжело дышать. Осы жужжат в моём горле, мешают мне и душат. Они копошатся под моей кожей и под веками, жужжат в ушах и в больной ноге. Они грызут моё тело, мои внутренности и мою душу. Жужжат. Жужжат. Жужжат. Тихо поёт чёрная пластинка, одиноко и жалобно прорывалась сквозь осиное жужжание. В комнате слабо горит желтая свеча, теплом обдувает старый обогреватель. По городу шагает безглазая ночь, древняя, как весь наш новый мир и наши новые законы. Она слепо бредёт, заглядывая в немногочисленные горящие окна, но никого не видит. Так же безглазы и люди, копошащиеся в чёрном подоле ночи, и свистящие пули, и бьющиеся об окна больные птицы. Никто из них не видит моих грехов за толстыми стенами. Они живут свои слепые жизни, сражаясь и убивая друг друга. Когда-нибудь умрёт безглазая ночь в тёмном платье – её убьёт серое утро с мыльным глазом-солнцем. Умрёт ночь, но восстанет обязательно. Осы успокаиваются, перестают давить мне на грудь и я со страхом и трепетом думаю о завтрашнем собрании. Скоро на нас всех наступит серое утро, люди побегут в белокаменную церковь, а после все князья стройной колонной двинуться в Обитель. Там будет сидеть наш Царь и может даже Кришна со скрытым лицом. Голиаф будет напоказ освещать все мои грехи, и я не смогу ему возразить. Ведь он будет прав. Я больше не могу спать. Дело даже не в осах, хотя они всё ещё немного беспокоят меня. На потолке проплывают картины прошлого, их увидел даже полуслепой глаз. Вот мама ведет меня из школы за руку, а вот она лежит уже без дыхания на своём диване. Вот бабушка сидит у большой прялки и после этого цокает длинными и блестящими спицами, а вот она просит у меня прощения. Она сама не помнит, за что извиняется, но плачет и просит у меня прощения. Вот я вижу папу, его чёрные волосы уже припорошила седина, небритая борода скрывает улыбку, а вот он стоит на пороге нашего дома, в руках большой черный чемодан, куда поместилась бы даже я. Я вешу у него на шее и плачу, а он не может не уехать. Он уехал, когда мне было 11 лет. Уехал и не приехал больше, сейчас мне уже 19. Но он всё ещё любит меня. Ведь любит же? Никак не получается заплакать. Слёз будто совсем нет. Моей семьи больше нет, вот что. И не будет больше. Бабушка не встаёт с дивана, мама не встаёт из гроба, а Мат и отец уже вряд ли посетят наш город. Он уже никому не нужен, как и горожане в нём. Как и я. Столица активно делает вид, что ей не плевать на нас. Не плевать на одинокий степной город, который так старательно балансирует между жизнью и смертью. Столице плевать. Им всем плевать. Никто нам не поможет, и мы умрём под грязной водой, или из-за ещё одного взрыва, или от этой странной болезни. Мы умрём. Мы умрем, и умрут все наши идеи, а бог станет помогать уже другому городу. Если нас поймает смерть в свои костлявые пальцы, то значит того хочет бог. Но для чего тогда всё это? Разве не проще было избавиться от нас раньше? Видимо, божий замысел действительно не постижим разумом, как говорит Царь. Моим уж точно. В коридоре тихо тикают медленные часы. Скрипит старый пол, и шаркают солдатские носки. За стеной в зале похрапывают военные. Моя пластинка поёт на иврите о рае над небесами, мигает зелёная гирлянда. Зияет черная дыра-рама. Всё такое простое, но как же сложно. Должно быть, где-то за облаками уже всходит яркое желтое солнце, ведь наш город постепенно начинает проясняться. Я вижу это отодвинув жёлтые шторы, вижу как тихо светлеет снаружи и с каждой секундой мои руки начинают трястись всё больше. Я села на кровать и потёрла глаза, вокруг разбежались радужные жучки. Несмотря на обогреватель мне жутко холодно. Ну что же, я смогу согреться в аду. Поскрипывает подо мной грязный пол, в ответ ему запела деревянная дверь. Тихо передвигается по коридору солдатская тень. Я увидела у неё длинные усы и взвыла. Господи, ещё этого тут не хватало! Я уже готова, что он просто выхватит свой пистолет и продырявит моё тело. Но он этого не сделал. Лишь подошел ко мне и приветливо пожал руку с простым: «доброе утро». Мне приснилось, что он хотел пустить мне две пули в сердце? Или мне сейчас снится, что он дружелюбно пожимает мне руку? Ничего не понимаю. Я уже давно ничего не понимаю. Боже милосердный, что ты делаешь с моим разумом? -Чего не спишь в такой ранний час? Уже не в первый раз замечаю. -А тебе какое дело? Плохое здоровье. Я побрела на кухню, а за мной следует усатый черт. В руках будто появились вибромоторчики, ведь ещё ни разу они у меня так не тряслись. На полу спокойно сопит Панаев, бережно положив свои тёмные очки около головы. Сереет небо за окном. Я не спеша насыпаю в руку горсть разных таблеток. Жёлтые, синие, белые. Я часто забываю их пить, не до них мне сейчас, хоть Кровопускание убедительно просил меня этого не делать. Проглотила и запила святой водой. Горькие. Кровопускание – это хмурый дядечка проживший полвека в родном степном захолустье и работающий в одной и той же больнице лет 30. Больничный Городок для него стал родным домом, а больные и покалеченные – его роднёй. Он любит всех, а когда случилась беда – начал любить ещё больше. От нас уезжать отказался, при потопе помогал, Царя принял и теперь живёт свою уважаемую и хорошую жизнь. Он один из немногих врачей у нас, а потому мы его крайне ценим и защищаем. Именно он с боем получает для нас медикаменты, и именно из-за него я могу пить свои горькие таблетки. Не имею понятия можно ли пить вместе с этими колёсиками алкоголь, но это и не имеет значение. Как будто меня это сильно интересует! Для успокоения души бутылочка другая никогда не повредит… -Ты поосторожнее пила бы. Прям с утра вино? А тебе какое дело, усатый? За здоровье моё боишься? Но я предпочла ему не отвечать. У меня нет настроения, чтобы тратить его на таких, как он. Он не сделал мне больно, но он хотел. Он хотел. Он хотел. Почему же сейчас ты не поднимешь своё дуло, усатый? Почему не выстрелишь в меня? Что тебе сделает спящий командир Старшина? Что тебе сделают другие спящие солдаты? В конце концов, что тебе сделаю я? Мой организм умирает, меня забирает ад. Моя кожа на руках больно отслаивается, обнажая мясо. Я чувствую, как растут мои ногти. Я чувствую каждый свой зуб, и даже золотой, что мне поставили ещё до взрыва. Всё моё тело готово развалиться. Пара пуль в сердце… Всего лишь облегчили мои страдания, если так подумать. Ван побрякивает железной ложечкой в своей кружке. Снова запахло странным варевом, которое теперь принято называть «кофе». От кофе там только цвет и консистенция, если честно. Ну, и бодрит оно, наверное, так же, но уже не из-за кофеина, а из-за отвратительного вкуса и запаха, который почувствует даже человек без носа. -Плохо вы тут живёте. Я покосилась на него и вылила в свою кружку ещё вина. Не хочу, чтобы он раскрывал свой рот. На улице гудит сирена. Теперь она обозначает воскресенье, а иногда шумит и вовсе без повода, и очень редко включается по своему изначальному правилу. -Я знаю, что в столице лучше! В столице всегда лучше. -Там хотя бы видимость порядка имеется, а не просто помойка. Мы там тоже не меды хлебаем, но хотя бы ухаживаем за городом. Он сейчас серьёзно сравнивает столицу и наше степное несчастье? С самого начала этот город планировался как место ссылки. Тут человечные условия появились не так уж давно, пока всё не смыло бурной стихией. И даже когда о стены бились грязные волны, мы смогли обустроить тут свою жизнь. А в столице всё было с самого начала. Туда всегда шло больше налогов, туда всегда ехало больше «перспективных звёздочек». Там всегда была ЖИЗНЬ. -Не путай наш город со столицей. Тут никогда такого не будет. Ты думаешь это наша вина? -Ядерная война – само собой нет. – Тон Вана не агрессивный, скорее даже будничный, но я чувствую угрозу от одного его тут появления. - Ваша вина только в том, что вы тут остались. Тогда нам не пришлось бы ехать в эту глушь по ваши души. Хотя, есть ли у вас ещё души – вопрос философский. -А почему же нет? Хоть какие-то, но есть. Чище ваших. Наверное, им рассказали, что мы бессердечны, но вполне научным способом Кровопускание узнал, что сердце хотя бы у меня всё же есть. Голиаф хотел вытащить и украсть его у меня, но у него так и не получилось. После этой его попытки на моей груди красуется кривоватый длинный шрам. Он иногда болит и зудит. Возможно, зря тогда он не вытащил моего сердца. Тогда оно не болело бы и не билось о рёбра. -Только не говори, что так угодно богу. -Так угодно богу. Мне нельзя сегодня в церковь, но мне нельзя её пропускать. Я умру, если пойду туда и умру, если не пойду. Экзекуция – Ведьма Царя и князь, подруга Кришны, но не ходит в церковь? Очень не правдоподобно. Вместе с кровью мать передала мне и изворотливость, она говорила, что у нас заложено быть хитрыми. Думаю, что-нибудь я придумаю. Или просто заткну на собрании Голиафа свинцом в глотке. Тогда я точно умру, зато с какой радостью! -Здесь будто на фоне большой войны происходит своя собственная – маленькая и неказистая. Наша война уже заканчивается, а вот закончится ли ваша? – Ван улыбнулся, а голос его стал… каким-то даже более заинтересованным. Чувствует мою слабость, чувствует. -Войны тут нет. Только постройка рая. -Как сказочно! Не заметил белых врат, когда сюда въезжал. Или их в раю ещё не установили? Я устала. От него устала и от других солдатов тоже. Они не верят мне, насмехаются. Чтобы я не делала, чтобы я не говорила. Они считают меня глупой, я же это понимаю. Их души настолько грешны! Они все попадут в ад. Да, мы попадём в ад вместе, но их засунут так глубоко, где нет ни одного намёка на ангельский свет! Туда, где вариться Иуда и Ирод. -Рай может быть и не белокаменным. Он может быть не покрыт золотом и в нём могут не ходить единороги. Главное, чтобы он был ближе к богу. -Никогда не подумал бы, что бог себя настолько не уважает, что станет жить тут. Я скрипнула зубами. Теперь он второй человек, которого я очень хочу застрелить сегодня. Надо же, кто-то может посоревноваться с Голиафом! -Значит, ты не умеешь думать. До чего же он тупица! Ещё несноснее Старшины! Я уже даже скучаю по его зелёным глазам, командир роты хотя бы имеет мозг. А вот имеет ли его Ван – вопрос философский! Меня спасает только тиканье часов. Они звучно отсчитывают минуты до того момента, когда проснутся все остальные солдаты и Ван перестанет мне докучать. Когда наступит этот момент - неизвестно, но меня спасает мысль, что он хотя бы настанет! -Следи за языком рядом с человеком при исполнении. -То-то я вижу, что ты исполняешь. Убьёшь меня? Хорошо. Я хотя бы посплю. Руки похолодели. Надо бы последить за языком, это уж точно. Как бы смело я не отвечаю сейчас Вану – мне страшно. От ужаса мои руки не то что трясутся, а аж побелели, выглядят совсем как у мертвеца какого. -Вот как заговорила? Хорошо, потом не удивляйся, когда тебе в открытый рот засунут горсть свинца. -Мне это уже обещали. Глаза болят. Они устали быть открытыми. Они устали видеть серое небо. Это всё потому, что вчера я не отстояла службу. Бог наказал меня. Ван цокнул, продолжая пить свой кофе. Только сейчас увидела кольцо на его безымянном пальце. Сомнений нет, обручальное. Господи, какая же женщина выбрала терпеть это усатое чудовище в своём доме!? Я очень сочувствую ей, дай бог ей сил. -Старшина с приездом в город испортился. Да все подгнили будто. Это всё вы. Я покосилась на Вана более выразительно. И что это за душеизлияние? Сейчас ещё какую-нибудь гадость скажет. -А он каким-то другим был? -Сейчас будто через силу шутит. У вас место такое. Радиоактивное. Плохо на мозг влияет. На ваши уже повлиял, сейчас и мы в бога поверим, не дай бог. – Ван видимо посмеялся, но это скорее похоже на сухой, надсадный кашель. – Я ведь Старшину давно знаю, даже когда его звали ещё не Старшина, а… Ну и не важно. Нам ещё по семнадцать было, мы с ним гуляли по центральной площади и про будущее думали только в ярких красках! Кто же знал, что все эти яркие краски будут от радиоактивной кислоты. Мой желудок скрутило. И я не буду врать, говоря, что мне не интересно послушать. Что он попытается сделать? Как Старшина сломить мою веру? Нет уж, пусть пытается, но конкретно его слова доверия в плане религии у меня не вызывают. Возможно, это просто его собственное отчаяние выплёскивается наружу по чайным ложкам. Трудно не заметить, что на самом деле Ван несчастен, а потому пытается сделать несчастными и всех остальных. Это подло. -Тебе винить больше некого? -А кого ещё? Да, война не ваших рук дело, но если бы вы тут не устроили чёрте что, нам бы не пришлось сюда ехать! Подохнем все на чужой земле. Мы сами не рады здесь находиться, я в курсе, что к солдатам тут не проявляют какого-то особого радушия. -Это всё ещё ваша страна, наша страна. Тут нет чужой земли. На фронте – вот где чужая земля. -Зато умер бы как герой! А не как псина подзаборная, которую камнями бомжи забили, среди таких же чужих собак-солдат. -Старшина тебе не чужой. Какой-то дьявольский интерес мешает мне прервать этот оскорбительный для меня диалог. Получила бы я эту информацию другим путём? Захотел бы Старшина говорить о прошлом с тем, кто ему мешает? Я, должно быть, не выгляжу особо надёжным товарищем в его глазах. По крайней мере, не должна выглядеть. -Он? Может и не чужой. Но что я знаю о других? Агнец и Ромео к нам только с фронта, а первый так и вовсе контуженный. Ромео мужик неплохой, но уж больно заунывно всё рассказывает и соображает медленно. Панаев слишком напыщенный, Петюшин, Авиатор и Медведь – нескончаемые идиоты, Жулик так и вовсе неадекватный. В поездке сюда либо ржал, либо ныл. Шура, Сайгак и Курганник совсем дети ещё. Им только-только по восемнадцать исполнилось! Циклон молчаливый шибко, зарежет нас всех ночью, у него на роже это написано. А я хоть и в армейской форме, но всё бы отдал, чтобы был не в ней, а дома. Не ценил. Ван отпил свой кофе, уставился куда-то вперёд. Он не со мной говорит, а сам с собой. Ему больше некому вылить все свои мысли, Старшина его и слушать не хочет должно быть, а Агнец… Ему бесполезно что-то говорить. Я не испытываю к Вану ничего хорошего, но мне его жаль. Только «жаль», ничего более. Он сам загнал себя в лабиринт, в котором нет места друзьям. Только «товарищи» и те… «испортились», как он выразился. На кухню вошёл трясущийся вопросительный знак. Длинными пальцами как у скелета он нащупал железную солдатскую кружку. Металл звякнул о пластик несколько раз, прежде чем ему удалось поднести бутылку к кружке и налить себе чистой воды. Красные большущие глаза, небрежная черная челка после сна и бледное младенческое лицо. По всем признакам этот вопросительный знак с тремором является Агнцем. Он непонимающе озирается на нас и медленно моргает как лягушка. -…Здравствуйте… Мы с Ваном молча ему кивнули. Ван отхлебнул кофе, его равнодушный взгляд задерживается на Агнце дольше обычного. Агнец не сводит с нас своих огромных зрачков теперь уже совсем перестав моргать. Мне даже кажется, что он просто уснул с открытыми глазами. Ему не помешало бы сходить к врачу… Агнец выглядит то ли болезненно, то ли просто сумасшедше, то ли уже и то и другое одновременно. В отличие от глаз Старшины в его серых безднах никогда не бывает спокойно. Там бушует ураган, снося все мысли. Кружит их, путает и выбрасывает. В его глазах поистине застыла война. Он выглядит как ребёнок, но этот ребёнок никогда и не видел мирной жизни. Вино не помогает. Я выпила слишком мало. Меня снова кусают поганые осы под моей кожей. Если они улетели из моего уха, вылетят ли они из моего тела, если я разрежу его? Стоит подумать об этом на досуге. Тихо постучали в двери. Наконец я хоть чуть-чуть отвлекусь от назойливых ос. Меня поприветствовал длинный почтальон, всучив мне бумагу. Я ничего не написала! Надо же. -Просто передай жене Царя, что со мной, Экзекуцией, рабыней её, всё в порядке. Этого хватит. Письма на жёлтой бумаге. Парочка подписана Антимонией, одно коллективное от Ведьм Царя с назначением шабаша, а от одного я начала задыхаться. Желая бумажка выдернутая из молитвенника. На ней небольшие жирные пятна, а на краю красная закорючка в виде буквы Ц. Все знают, как выглядят известия Царя, ждут их и боятся. Царь не расходует бумагу по пустякам, так же как и слова. Между святых строк меня встречают извилистые и большие буквы. Именно так и пишут ангелы. Именно так и пишет бог. «Во время литургии жду Экзекуцию». Должно быть, я сильно провинилась. Должно быть, что-то не так. Должно быть, там меня и убьют. Если сын бога для чего зовёт тебя на одиночную беседу – это всегда заканчивается нехорошо. Тогда я точно умру, зато с какой гордостью! Уже в своей комнате я бережно положила письмо Царя на стол. У меня не хватает духа взять его в руки ещё раз. Взять в руки то, что держал Царь. Кому ещё доступна такая благость? Моя грудь сжимается от благоговения и страха. В желудки запели радужные мухи. Я встречу бога и обрету счастье. Умерев или нет – это уже не важно. Я до конца своей жизни, до последнего вздоха и до последней капли крови принадлежу ему. Если сын бога для чего зовёт тебя на одиночную беседу – это всегда заканчивается нехорошо… Со спины на моё плечо упала медвежья лапа. Моя спина заледенела. -Настоятельно советую позавтракать перед тем, как ты пойдёшь к своему Царю. Я вздрогнула. Старшина повадился и письма мои читать!? Как он посмел взглянуть на бумагу, которую держал в руках Царь? Не для его это ума. –Потому что я в любом случае пойду с тобой. Мне нужно с ним поговорить. Радужные мухи тут же сдохли, а на их место пришли жужжащие осы. ОН пойдёт со МНОЙ? Ему нужно поговорить? С Царём? Интересно, как он будет общаться с богом, если в него не верит. Насколько глубоко в ад я поду, если разрешу Старшине сопроводить меня? Это звучит неразумно. Это звучит опасно! Но возможно, если он увидит бога… Возможно, если он ТОЖЕ увидит бога, то поверит мне? И если так и будет, то он, наконец, прекратит смотреть на меня, как на сумасшедшую! В любом случае, даже черти верят в бога. -Ты поверишь в бога, если увидишь его? -Это я решу сам. Не привык верить царям, особенно учитывая, что монархии у нас в стране нет уже много-много лет. Я так и думала, что положительно он не ответит. Я так и думала. Он сопротивляется, потому что он дьявол. -Ты ведь веришь своему начальству. Для меня это почти то же самое, но моё начальство распоряжается чужими душами. -Я не верю своему начальству. Я просто выполняю приказы. Моё начальство тоже распоряжается людьми, их волей и их жизнями. Не будь вас тут… Я умер бы на фронте. – В его голосе снова чувствуется острая боль, и теперь я могу хотя бы догадаться по чему он именно тоскует. Он хочет к семье точно так же, как этого хочу я. - И я определённо сделал бы это из-за своего личного желания. -Ведь твоё желание тоже зависит от твоего начальства? -Да. Я только командир роты. Надо мной стоит командир батальона, а над ним командир полка. Почти так же, как над тобой стоит Царь, а над ним ваш бог. Почти так же, но по-другому. Я верю, что ему нужно со мной. Должно быть, того требует от него миссия. Я хочу верить, что он не желает зла моему миру. Хочу верить, что, несмотря на все его солдатские обязанности, он поймёт, что в моём мире есть правда. В его глазах читается жалость ко мне. Да, я выгляжу определённо жалко. Мама не обрадовалась бы моему виду. Она не гордилась бы мной. Она никогда мной и не гордилась. Её расположение было так же тяжело получить, как увидеть снег летом. Мама никогда не говорила мне, что гордиться мной. Возможно, я просто делала недостаточно. Да, я выгляжу определённо жалко. Страшные синяки под глазами, растрёпанные грязные волосы, - кажется, я не причёсывала их порядка недели - а в потускневших голубых глазах ни то неудачные попытки заплакать, ни то собачий страх. Я знаю, что так я и выгляжу. Так он меня и видит. Слабой, жалкой и дикой. Если бы я была на его месте, я бы продырявила себе оба глаза, чтобы больше никогда не видеть то отвратительное существо, в которое превратилось моё тело. Он наверняка испытывает омерзение ко мне. Он просто его очень умело скрывает. Старшина общается со мной только потому, что этого от него требует государство, этого от него требует его начальство. -Ты боишься Царя? А кто его не боится? Всегда страшно, когда кто-то имеет большую власть, даже если это для нашего блага. -Все его боятся. И я боюсь. Конечно, я его боюсь! – В моём голосе прозвучала даже какая-то гордость. -А как ты думаешь, правильно ли боятся своего бога? -Да. Это правильно. Бог всемогущ. Люди боятся того, чего не до конца понимают и того, что имеет над ними верх. Чего же он хочет от меня? Не всё ли равно? Пожалуйста, Старшина, я знаю, что ты прибыл ко мне из преисподней, я знаю, что бог – враг твой, я знаю, что кресты доставляют тебе боль. Ты сатана. Пожалуйста, я… я не смогу выстоять. Мне кажется, я смогу выстоять. Я не уверена в себе. Моя вера сделана из старого молитвенника и пустой рамы. Мои молитвы, должно быть, застряли в серых низких облаках. Должно быть, бог ещё их не услышал. Господи! Прости мою грешную душу! -Бояться бога больше чёрта? Ведь ты не боишься дьявола на самом деле, разве не видишь этого? Ты боишься греха и того, что с тобой будет за этот грех, но наказание назначает сам бог, ведь так? -Дьявол толкает человека на грех. Каждый человек должен бояться греха. Грех отдаляет нас от бога. -Это плохо? -Это очень плохо. – Я боязливо посмотрела на пустую раму. Старшина очень удачно прикрыл её своей спиной, глазастая чёрная дыра больше не наблюдает презрительно за мной. - Больше бога я боюсь только… отдалиться от него. Потому что иначе бог не подарит мне вечной благости и вечного спокойствия. -Ты страдаешь только для того, чтобы где-то там быть счастливой? А если нет никакого «где-то там»? -Оно есть! Вечный белый рай! Там пляшут ангелы и ходят единороги! Там спокойствие! -Там не стреляют. И, наверное, до туда не дотянулся ядерный гриб. А если дотянулся? -БОГ НЕ ХОТЕЛ ЯДЕРНОЙ ВОЙНЫ! В правом ухе зазвенело от моего крика. Господи, обрати к Тебе сердца врагов наших, если же невозможно ожесточенным обратиться, то положи преграду зла их и защити от них избранных Твоих! Аминь! -Правильно. А кто этого хотел? -Люди! Люди хотели уничтожить друг друга! -А зачем людям уничтожать друг друга? -Их обуял дьявол! Такой же, как ты! Господи! Господи! Боже мой, услышь меня. Старшина спокойно выдохнул. -Ты почти права. Этот чёрт тоже носит солдатскую форму и пагоны. Но рога протыкают его шлем. Он плюётся патронами и заглядывает во все дома, где есть мужчины. Этого дьявола зовут Злоба и Жадность. Ресурсы, территории, «не такой» народ в «не такой» стране - всё это будоражит его. Он приносит на пыльных крыльях матушку-войну. Голос Старшины звенит в голове церковным колоколом. Война действительно порождение дьявола, но являются ли порождениями дьявола простые люди в ней участвовавшие? Старшина не нажимал на кнопку ядерных ракет, этого же не делал ни Ван, ни Агнец, ни Авиатор. Никто из солдат не виноват, что по нашему городу шагает неизвестная болезнь – Песочная Грязь – под руку с радиацией; они не виноваты, что город наполовину под водой. -Если для тебя на моей голове находятся рога – пускай. Ничего страшного, что мои тактические ботинки похожи на копыта. Ты ведь слушаешь меня, несмотря на это? Подумай о религии. Подумай о боге и дьяволе. Подумай, почему бог для тебя так страшен. Я знаю, что тебе нельзя. -Хватит, пожалуйста. Оставь мою душу. -Не уверен, что у меня это получиться. У него не получиться. Конечно. Дьявол не отпустит душу, что уже захватил. Ему нужно съесть мою душу до конца, отдать мои мысли осам и слепням, чтобы в аду я вечно мучилась. Мучилась так же, как и тут. Я знаю, что в аду я увижу его. Даже если он не дьявол… Он всё равно попадёт в ад за свои убеждения. Мы вышли в коридор, приветливо скрипнул под нами пол. -Сегодня я ухожу на задание один с Экзекуцией. Вы дурака не валяете, а тренируетесь. Ван, как я приду - доложить. -Так точно, командир. -А теперь пойдём. – Он улыбнулся мне, а я не могу перестать видеть на его голове кривые рога тельца. Лишь глаза остаются у него такими же спокойными и зелёными. На пороге меня ждёт засаленная неизвестная бумажка. Что же это такое? Господи, неужто черти стали писать записки под дверь? Я подняла её и тут же со страхом смяла. «Здравствуйте, дражайшая Экзекуция. Надеюсь, Вы помните своего раба без лица (а я поистине раб Ваш!). Сердечно зову Вас на встречу завтра. С моей стороны очень неприлично так врываться в Ваш график, но дело очень непростое, что, несомненно, коснётся и Вас. Приходите по возможности одна, хотя солдатикам тоже будем рады при необходимости. Обещаю, что не трону ни Вас, ни их – я в первую очередь философ, а слово философа дороже бутылки свежей воды. С наилучшими пожеланиями Аид». -Аж сам Аид? – Старшина хмыкнул, прочитав из-за моего плеча всё письмо. Нужно напомнить ему, что читать чужие письма как минимум неприлично! - Необычно, кого у вас только не увидишь. Надеюсь собрать всю коллекцию из богов, предметов и странных слов. -Да пошёл ты, на себя посмотри. – Я сунула бумажку в карман штанов и, насупившись, начала спускаться по лестнице. -Уже иду. И, между прочим, с тобой в одну сторону. Я покашляла, но больше от возмущения, чем от того, что это письмо никак не лезет мне в горло. Почему всё пошло не так? За что, Господи!? Я должна была выстроить рай, а не пасть в ад самым позорным образом. Меня будут жарить черти всю оставшуюся вечность, и дьявол будет раз за разом протыкать мою душу ножами. Невыносимо думать об этом, подумаю о чём-нибудь другом. Например, о том, как мою душу ножами будет протыкать Царь. Мой дом находится на т-образном перекрёстке напротив большого красивого театра, а другая улица утыкается прямиком в Обитель. Раньше Обитель была домом культуры, а потому внутри и снаружи всё ещё остались намёки от былого «величия». Облупленные колонны, а на крыше рабочий и колхозница держатся за руки. Ещё до войны это здание опустело, в моём детстве там сделали какие-то разрозненные магазинчики, которые в подобного рода строении казались просто смешными и нелепыми. Необычно ходить по магазину продуктов, пока над тобой сияет люстра достойная замка. Вот мы из Обители и сделали «замок». Непреступную крепость божественного. После взрыва, когда спустился Царь, он мягко намекнул нам на то, что должен обитать не в обычном доме, а в определённо чём-то особенном. Бывшее ДК его вполне устроило и мы не покладая рук работали над тем, чтобы Обитель стала Обителью. -Как у вас принято разговаривать с Царём? -Желательно называть его Государь - это во-первых. Желательно на Вы - это во-вторых. Желательно его хотя бы не оскорблять - это в-третьих. -На счёт последнего не уверен. -Пожалуйста, чёрт тебя подери! Я просто хочу пожить чуть-чуть подольше! -Следи за языком, разве вам можно так ругаться? Он смеётся надо мной! Вот его я застрелить явно не хочу. Или хочу. Нет, хочу, конечно, но вряд ли это сделаю. Нужно хотя бы подружиться для начала, у меня это почти получилось! -У меня свободы поболе твоей. -Да? Свобода слова у вас тут я посмотрю цветёт и пахнет. -Если я чего-то не говорю – это значит, что я НЕ ХОЧУ это говорить, а не то, что мне НЕЛЬЗЯ. -Что ж. А если эти «не хочу» и «нельзя» связаны? Под ногами шуршат коричневые листья, а небо угрожающе нависает прямо над нашими головами. Лёгкий туман скрывает от нас дорогу, чарующе осев на город, он сделал дома более пугающими и сказочными. Кажется, что из тумана вот-вот появятся пауки размером с пятиэтажку или процессия мерзких рогатых жаб. -Возможно, но не моё дело об этом судить. И не твоё. -Вы отдаёте своему Царю все свои мысли и души. Чем же он заслужил вашу преданность? -Он спас нас! Когда мы умирали от голода и радиации, именно он смог связаться со столицей и хоть как-то добиться поставок. Он сказал, что сын Божий. -И вам этого было достаточно? – Старшина недовольно всплеснул руками, явно ожидая от меня историю помасштабнее. - Просто что-то божественное? А если сын бога это я? Ты же мне не поверишь! А ему поверила с радостью. -Потому что ты не сын божий. -Почём тебе знать! Папка у меня хороший был мужик, для маленького ребёнка вполне являлся богом. А вы очень похожи на маленьких детей. Достаточно доверчивы, достаточно капризны, только вот игрушки у вас опасные какие-то. Вообще-то обидно. На себя посмотрел бы! Я как будто общаюсь с обезьяной, объясняя ей просто очевиднейшие вещи. Он ничего не понимает! Хотя не буду лукавить – он явно пытается. Но недостаточно! Необязательно понять бога мозгами, более того – это совсем ненужно! Бога нужно чувствовать. Чувствовать его тепло в своей душе, чувствовать ангелов рядом с собой, чувствовать благоговение при произношении «аминь». Он не хочет этого, а может и вовсе не умеет. Можно научить взрослого человека полюбить людей, но как заставить взрослого человека полюбить бога? В том смысле, что это всё должно прививаться с детства! Любить бога никогда не поздно, но его душа уже настолько грешна… -И всё же. Больше Царь для вас ничего хорошего не сделал? -Он нас организовал и воспитал, дал в руки Библию и наставил на путь истинный. -Про путь истинный я уже понял… Рельсы у вас что надо, шаг влево – расстрел, шаг вправо – расстрел. Это невозможно. Он пытается меня понять или доказать свою точку зрения? Возможно и то, и то. Чёрт знает этих чертей. Я уже запуталась с ним. Теперь приходиться очень старательно проверять, где мои мысли, а где мысли, что он мне «внушил». Мне кажется, что в моём больном ухе плещется океан сомнений, эти сомнения настолько быстрые и неразборчивые, что смешиваются во что-то одно, но они достаточно громкие, чтобы я смогла совсем игнорировать их. -Зато мы строим будущее. -В СССР тоже так говорили где это будущее сейчас? А я тебе скажу. В… -Они просто бога отрицали. А что мне ещё ему ответить? Нет, в тех временах определённо были и плюсы, наверное, но народ сделал большую ошибку, когда сам себя обезглавил. Человеку необходимо, чтобы кто-то был главнее, люди не могут быть равны. -Да. Как гласит мой любимый советский плакат с космонавтом – «бога нет!». -Они его не там искали. -А, да? В тот момент он прятался за другой стороной Земли? Должно быть, где-то рядом с чайником. Улица лает, неспешно выплывая из тумана. Мой глаз уловил очертания бело-розового большого здания, на него будто упало серое облако. Ноги затряслись сильнее прежнего. Если Старшина скажет что-то не так… Если он начнёт выставлять своё неверие… Тогда я пропаду навсегда. Мне можно будет сразу рыть себе могилу. Причём небольшую, ведь складывать меня туда будут по частям. -Пожалуйста, не рушь мою жизнь. Не говори ничего лишнего, богом молю! -Это всё так серьёзно? -Конечно, тупень! Царь имеет длинные руки в плане влияния и очень непростой нрав. -Хорошо. Я готов молчать и лукавить в некоторых местах, если тебе это так важно. Хотя очень этого не хочу! Спасибо, Господи! Наконец-то хоть дьявол услышал меня! Если он будет следить за языком, то мне не придётся умирать раньше положенного - хотя, право, я даже не знаю свой положенный срок. Старшина похож на минное поле, видимо на фронте именно с него он брал пример. Непредсказуемый и опасный для целостности моей души. Очень непросто шагать по минам, когда в твоей черепушке бьются и жужжат осы, мешая сосредоточится. Из тумана окончательно выплыла Обитель. Храм без купола. К большим колоннам прибиты деревянные кресты. Всё кажется таким заброшенным, но на самом деле только там жизнь можно с гордостью назвать жизнью. Внутри нас встречают Царские Стрельцы, проще говоря - охрана. Серьёзные, в противогазах. Экипировка у них чуть ли не наравне со столичными солдатами. Это всё только потому что, несмотря на всё влияние Царя, он достаточно… боязлив, в этом плане. Этих Стрельцов я знаю хорошо – это Гриф и Обругай. Чаще всего именно они находятся на посту, как самые доверенные люди. Они помолчали и раздраженно кивнули в сторону Старшины. -Он со мной. Ручаюсь головой. -Можешь ручаться чем угодно, но чужих пускать не велено. Я вполне готова поверить, что у этих двоих нет душ. Не один раз я видела их хладнокровность, верность и излишнюю строгость. Если потребуется, то они вполне могут застрелить даже меня и хоть сейчас. Стрельцы очень редко смотрят на чужой статус, ведь искренне считают, что он у них чуть ниже божьего. Стоит ли говорить, что это ошибочно. Лично мне кажется, что Царь держит их у себя в роли собачек на поводке, что лают на всех подряд, грозясь откусить кусок плоти. И ведь им ничего не скажешь, ведь фактически они так же причисляются к князьям, хотя и не совсем. Они равны, но они не мы. Просто немного другого толка, но права у них такие же, как и у меня. -Ты, хмырь, вообще откуда нарисовался? По глазам Старшины я читаю его бескрайнее возмущение такой бестактностью. Он снял респиратор и уж был готов что-то сказать, но его перебил Обругай. -Ба, да это ж солдат. Смотри-ка! Притащился, красавец. Иди гуляй. На счёт Нового Имени Обругая сомнений не возникало никогда. Сейчас Старшина что-то скажет, начнётся перестрелка, и я умру. А может даже не начнётся. Меня просто зарежут как свинью, а Старшине пустят десяточек пуль в голову. -Это большое недопонимание, друзья. – Никакие они мне не друзья! Но развеять обстановку надо, я ещё жить хочу, сдаётся мне, что Старшина тоже. – Позовите Царского Секретаря, Кришну, да хоть самого Царя. Нам действительно надо, вот документ. Бумагу от Царя у меня Гриф нагло вырвал и начал читать сквозь поцарапанные стёкла противогаза. -Допустим даже не подделка. Но про этого чёрта ни слова не сказано. Не велено пускать. Я жаловалась, что Старшина обезьяна? Это ошибка. Они на обезьян больше похожи, извини меня, Старшина. Командир роты уже начал раздражаться, но я благодарна, что он держит своё слово «молчать» и не нарываться. Терпения ему не занимать. Он наклонился ко мне. -Почему ты мне не говорила о том, что у вас Царь охраняется хлеще государственного Центробанка!? – Он по-змеиному шипит. Я разделяю его негодование. – Пойдём отсюда, а? Нам тут всё равно не рады, а дома у меня ещё кружка кофе недопитая. -Никак нельзя. Мне нужно внутрь. -Так и мне нужно! Но меня же не пускают! -Может, вы всё же позовёте Секретаря, и мы уладим этот вопрос с ним? – Как было бы прекрасно, если бы они вынули из ушей бананы и вставили мозги в черепушку! Как было бы прекрасно, если бы они услышали и поняли, чего я именно от них хочу! – Я Экзекуция, меня вы прекрасно знаете, документ вы видели. А этот просто со мной. Когда было такое, что вас обманывал князь? Когда было такое, что вас обманывала Ведьма Царя? Разве враг я вам? У Старшины лицо сейчас выразительнее камня. Он очень старается, по нему видно. Такое большое молчаливое спасибо я не выражала больше никому. -Ты у нас на прицеле, солдат. -Благодарю. – Процедил Старшина с улыбкой и вцепился в моё плечо. Можно со мной и поаккуратнее обращаться! Я тебе ничего не сделала. Тот факт, что ни Обругай, ни Гриф предпочли не звать Царского Секретаря меня насторожил. Бисмарк - Царский Секретарь и, причём, уже третий. Немецкие корни дали ему Новое Имя. Какое горе, бедняга пробыл на своём посту какое-то смешное количество времени! Даже жалко его… Я веду Старшину в дальний зал. Темно. Со всех стен на нас смотрят чёрные и красные глаза. Их нарисовали в знак того, что в Обители за тобой наблюдает бог, но мне они всегда кажутся слишком пугающими. Пугающими для меня глаза являются еще и потому, что окроплены кровью царских врагов. Изменника Нового Мира ждало множество вариантов казни, но один факт в некоторых из них является общим – сбор крови. Иногда царский враг умирает только от этого, иногда его ждёт костёр, иногда распятие с ржавыми гвоздями, иногда расстрел, а иногда простое обезглавливание. Всё это зависит от степени вины, от того что именно сделал человек и… от фантазии божьего сына. Но наказание его никогда не совершаются без причины. -А вы не думали, что для божьего дома местечко мрачноватое? Хоть бы свет зажгли, я не знаю. – Слабое эхо разносит слова Старшины, бросая его голос о белые стены Обители. -Это не требуется. В крыше есть дырки. Мы залатали их стекляшками, кто умел. -Отличное освещение. – Выдохнул он, постепенно успокаиваясь от раздражения. - Да и глаза лишние, мне кажется. -Ты просто дьявол. Вот тебе и не нравится, что бог за тобой наблюдает. -Естественно не нравится. Я ценю своё личное пространство. За аркой нас ждёт средний зал. В нём всё ещё стоят магазинные полки, но используются они уже под книги и вина. Впереди светят свечи. Большая красная люстра, словно большой глаз. -Государь, это Экзекуция, Вы звали меня. – Мой голос дрожит, дрожит и всё тело. Единственное, что удерживает меня от того, чтобы рыдая упасть на колени – рука Старшины на левом плече. -Да, дитя моё, рад, что ты прибыла не одна. Предо мной сидит Царь на старом ковре, окруженный подушками. Вокруг нас танцуют огни многочисленных свеч – Государь крайне не любит фонари. Его лицо скрывает длинный белый капюшон плаща. В стеклянном графине отблёскивает красное вино. Мне известен возраст Царя, его сообщила мне когда-то Кришна. Нашему государю всего 33. Царь не желает мне зла, он просто хочет рая и справедливости для нас. Царь не желает мне зла. Царь не желает мне зла. Царь не желает мне зла. -Понимаешь ли, военные в городе… -Кстати о них. Я тоже тут. Здравствуйте. Я умоляюще покосилась на Старшину. Губы затряслись, а мои руки побледнели. Он его перебил. Меня обезглавят. Или как минимум отрежут язык за ЕГО дерзость. А Царь замолчал. Видимо думает, что со мной сделать. Государь отпил вина, разглядывая своего незваного гостя. Меня обезглавят. Или расчленят. Или… Или… Или… -Ваше звание. -Командир роты. Пока главнее меня у здешних солдат нет. -Командир роты? Весьма, весьма. Должно быть, мне стоило указать в приглашении и Вас… Я уже знаю не только о вашем прибытии, но и о том, что Экзекуция добросердечно приютила вас. Это не сюрприз, скорее… приятное завершение ожидания. Что? Я останусь жива и даже с языком? Царь всегда вежливо говорит с приезжими на «Вы», но сейчас для меня это звучит даже как-то странно. Как же так, бог говорит с дьяволом на «Вы»… -А Вы, как я понял, человек не верующий? В тени я увидела ссутуленную тень. За образом Царя в темноте её практически невидно. Все участки кожи скрыты плотными тканями, все, кроме изящных тонких рук. Их я узнаю даже в безлунную ночь. В глубине главного зала одиноко бродит Кришна. Она изменилась после свадьбы, но всегда говорит мне не волноваться, что это лишь из-за большой любви к Царю. -Нет, верующий своего рода, конечно. Просто религии никакой не придерживаюсь. -Удивительно. Я вижу в Вас не только ум, но и особый род искателя. Такие как Вы – неукротимые духом – мне и нужны. Ваше сотрудничество могло бы… ускорить наступление того, что и так неизбежно. - Старшина вежливо улыбнулся, но отвечать на это никак не стал. – Я не хочу никаких конфронтаций. Вы же, наверное, тоже не хотите этого? Моя цель – не разрушение, а преобразование. Мир сейчас самая важная волюта. Давайте расплачиваться ею. Я дарю Вам мир, а Вы дарите мне его в ответ. Вы же наверняка мечтали о мире, когда лежали в окопах. Тут этот мир станет порядком. Вы образованный и разумный человек, я в этом не сомневаюсь. -Вы всем военным такое предлагаете? Царь легко наклонил голову. Его голос настолько мягкий, настолько тихий… Я знаю, что его предложения вполне реальны, он вполне осознаёт, что предлагает, а главное – он может дать то, что предлагает. -Не всем. Дело до Вашего звания, на самом деле мне нет, но есть дело до Вашей души. Она у Вас обладает редкой чистотой, командир. Вы кажетесь мне достаточно перспективным. Вы ищите истину? Я ведь не предлагаю Вам слепую веру! Вы бы не согласились на такое. Я предлагаю Вам именно что мир, предлагаю знание. Освобождение от оков иллюзий, которые Вы возможно даже не осознаёте пока. -Меня не связывают никакие иллюзии. -Выбор всегда за Вами. – Царь вздохнул, качая головой. Старшина отрицает очевидное. - Разве не стоит хотя бы попробовать? Ваша столица способна предложить лишь временные победы. У нас Вы найдёте вечность. Не ту, что дарит забвение, но ту, что приносит смысл. Крепкое моё братство всегда готово прийти на помощь, если она Вам понадобится. Разве не пример этому Экзекуция? Добрейшей души человек. Ваша сила и опыт ценны и важны для меня. Вместе мы могли бы многое, Вы так не считаете? Разве боремся мы против Вас? Нет. Мы боремся за истину. За то, что и должно быть. Старшина всё ещё сжимает моё плечо. Ничего не отвечает. Пусть он подумает. Царь так великодушен! Бог поможет Старшине, если он этого захочет. Если Царь увидел в нём благородство, если он предлагает ему помощь, значит командиру роты она требуется. Государь не разбрасывается словами. -Ваше чувство долга заслуживает уважения. Я стану домом для Вас и Ваших солдатов, стану прочной крепостью не из камня, а из правды. Подумайте. Я готов ждать Вашего ответа столько, сколько это потребуется. Я всегда готов Вам помочь, направить, есть то Вы того сами пожелаете. Приходите ко мне, если захотите, я буду Вам очень рад. -Дом? Крепость? Не думаю, что солдату доступен дом. -Хорошо, тогда что на счёт справедливости? – Рука Старшины дрогнула. – Вы, наверное, хотите справедливости. А если Вы послушаете меня, то справедливость может достаться не только Вам, но и каждому Вашему солдату. Я так чувствую, что и для них Вы хотите хорошего, как порядочный командир. Дом – это ведь не четыре стены, это покой. Как давно у Вас не было покоя. В столице Вам предлагают лишь мелкие передышки перед очередным хаосом битвы. Разве Вы не устали от этой бесконечной гонки? Вы прирожденный лидер, Ваши люди следуют за Вами не из страха, а из уважения. Люди преданные Вам тоже найдут свой дом. Мне не нужно, чтобы Вы отказывались от долга, Вы не откажитесь. Мне нужно, чтобы Вы направили этот долг к единственно верной цели. Лицо Старшины напряжено. Думает. Хорошо, это очень хорошо. Я хочу, чтобы он подумал. Подумал и принял ПРАВИЛЬНОЕ решение. -Знаете что предлагать, но я вынужден отказаться. -О, не стоит поспешности. Поспешные решения всегда самые нехорошие. Стоит подумать, я дам Вам время, сколько требуется. Или Вы считаете, что моё предложение слишком глупо? -Вовсе нет, Вы в целом человек явно неглупый, но ответ будет тот же. -Прошу Вас не спешить. Сверху через дыры прорывается серое небо. Дыры есть только в среднем зале, Царь убедительно попросил оставить их только там, заделав крышу главного зала полностью, где он и сидит - негоже сыну Господа мокнуть. Хорошо помню, как один из рабочих свалился с крыши прямо в Обитель. Возможно, его кровь до сих пор сохнет где-то под ковром Царя. Государь не пожалел его, сказав, что свою миссию он не выполнил. Он прав. Должно быть, этот парень совершил самоубийство, а каждый из нас знает, что это грех. -Я подумаю. – Я толкнула Старшину локтем. Такая честь! А он… Он смеет не соглашаться! – Я подумаю. -Отлично. Экзекуция, дитя моё, подойди ближе. Голиаф рассказал мне, что ты помогаешь безобидным Неверным. - Я закашлялась от страха возмущения. – Сейчас с Неверными у меня отношение более особое. Но я ему не поверил. Голиаф, конечно, мой князь, но имеет дурные привычки – хвастовство и ложь. Надо уже отучать его от этого. Я сказал ему, что отрублю ему палец если это окажется неправдой… Ну, так что? Я знаю, что ты не соврёшь. Палец Голиафа или моя честь и голова? Выбор очевиден. -Никак нет, Государь. Или я сама лишу себя пальца, что Вы собирались отрубить у Голиафа. А может и полностью всей руки. Вы же знаете, что я Ваша Ведьма. Мой карман будто жжёт бумажка от Аида. Нога пылает адским пламенем не совести и раскаяния, а неописуемого страха. Я не лгу Царю. Я не могу ему лгать. Он и так всё знает. Он и так всё видит. Он видит всех нас сквозь свой белый капюшон. Я не лгу Царю. Моей вины в этом нет. -Я так и думал, дитя моё, спасибо за искренность. Царь очень добр. Старшина не прав, когда говорил, что я его боюсь из-за его жестокости. Он не сделает мне больно, только потому, что я честна с ним и потому, что верна ему. Голиаф получит по заслугам. Его вранье скоро снимет с него голову или кожу. Лучше и то и то… Возможно, так он понравится мне больше. Только потому, что в таком состоянии он не разговаривал бы. -Это вся причина? -Думаю, что да. Можешь возвращаться в церковь на литургию. Вам бы она тоже не помешала. – Добавил Царь Старшине, и я увидела его мимолётную улыбку, которая сразу же спряталась за капюшон. Чистые белые зубы, а на подбородке ни намёка на бороду. Царь всегда выглядит ухожено, это и логично. Сыну бога негоже ходить в грязи, лишь его длинный плащ по краям измазан сажей, ведь он спустился на грешную землю. Я три раза поклонилась и покинула главную залу. Старшина всё ещё держит меня за левое плечо. В больном ухе зазвенело. Из носа на кафельный пол капнула тёмная капля крови. Что-то дёрнулось в душе, но настолько быстро стихло, что я даже не поняла что это было. Страх? Благоговение? Что-то другое? Словно сам бог коснулся моего сердца. Нас проводили Гриф и Обругай, громко захлопнув дверью за нашими спинами. -С него хоть картину рисуй… -А то. -Разлёгся, посмотрите-ка! – Моё тело тут же напряглось. - Говорит мне куда идти и на кого работать! Какой же артист! Стены Обители ещё никогда не слышали такого неуважения. Я уже не просто боюсь за свою жизнь, во мне кипит злость. Да как он смеет!? Молчи! Господи, просто молчи! Почему тебе так сложно просто поверить!? Неужели все в столице рождаются сразу такими греховными? Неужели он родился вовсе без возможности понять бога и поверить в бога? -Тише, богом молю! -Каким богом? Этим что ли? Не, ну хоромы у него достойные, вид опрятный, но не смущает ли его, что «его народ» дохнет с голода, болезни, радиации и воды? Не? Ничего не ёкнуло в его, кхм, ВЕЛИКОЙ душе? -Он заботиться о нас! Пошли отсюда, пожалуйста. Пожалуйста, мне нужнее моя голова на шее, а не на сырой земле! Ты позоришь нас обоих! -Я же признаю его… некоторые положительные стороны. Красиво. Ловко. Мастер слова, я бы даже сказал. Я почти поверил. -Он предлагает путь! Освобождение. Он просто показал, что есть лучшая цель. Он предлагает тебе руку. Старшина прищурился, а по голосу он просто восхищен. Восхищен не богом, а достойным противником. -А за ней поводок. Почти невидимый – из вечности. Умно, однако. Он предлагает мир, а это иногда опаснее любой пули. Признай, это впечатляет. Почему ты позволяешь пудрить себе мозги этими… сахарными речами? – Старшина навис надо мной, заложив руки за спину, а я скукожилась. – Эта его «чистота», этот его «свет» - это просто набор красивых фраз, рассчитанных на тех, кто не способен думать сам. Но мы ведь с тобой умеем. – Он и себя убедить пытается. -Ты слепой. Ты не видишь истинной силы. -Хорошо. Пускай будет это его «хорошо». Пусть будет! Только бы он замолчал! Он скоро меня похоронит! Чувствую, будто он наплевал в моё сердце целую лужицу. Туман начал освобождать наш город. Видимость увеличилась. А улица всё так же воняет отходами и болотом. Я неохотно надела респиратор. Мир обязательно воспрянет снова. Наш город станет новым Эдемским Садом, где вместе живут человек и бог. Этого просто надо подождать. А пока что тут всё ещё бродят разбойники, Неверные и такие как Голиаф. Но город очистится. Даже если придётся очищать его от этой грязи своими руками. Под ногами шуршит трава и опавшие старые листья. Старшина больше не говорит, и слава богу! Слава богу, он молчит! Хотя, несомненно, он хочет поговорить. Даже неверующий трепещет пред Царём. Даже неверующий чувствует его мощь и хочет поговорить со мной об этом. Хотя по Старшине не особо это видно… Но он определенно трепещет, без этого никак. Его шаги размерены, взгляд блуждает по нашему серому пейзажу, но в его напряженной позе я вижу, что он думает. Старшина испытывает не страх, но что-то, ЧТО-ТО, что заставило его замолчать. На крышах засели малолетние снайперы, словно пузатые ангелы с ружьями наперевес. Я помахала им, приветствуя «свой народ». Они находятся под моим контролем, именно я, как князь, слежу за тем, чтобы все они соблюдали заповеди и посещали церковь. Подождите-ка. А почему они не на литургии!? Это же не мои подчинённые! Это Неверные! Но почему-то они всё ещё не выстрелили в нас. Лица «пузатых ангелов» скрывают противогазы, черт разберет кто они такие. -Я ценю твою дружелюбность к ним, но ты уверена, что они нам друзья? Будто мои мысли читает! Конечно, я не уверена! Я их не знаю. Нет, наверное, знаю, но не узнаю, потому что глаз их нет. А если нет глаз – значит, нет души. -Пойдём в подъезд быстрее. Они не на литургии, они опасны. -Ты тоже не на литургии. -Я тоже опасна, если так подумать. -Тебя трясёт хуже больного мопса. Причём постоянно. Это называется опасность? Давай, Ведьма, выстрели в меня и докажи, что я не прав. Заманчивое предложение. Он наконец-то замолчит. И вообще, мне как князю и Ведьме Царя обидно! Он не уверен в моих силах? Но, возможно, я всё же переманю его на свою сторону. У меня неплохо получается! Мне, правда, самой это уже не нравиться, с чертями, однако, тяжело общаться, но всё же! Если он, наконец, послушает меня и поймёт, то вполне сможет стать мне другом. Несносным таким, иногда раздражающим, но другом. Старшине не безнадёжен. -Не буду я в тебя стрелять. -Что ж, достаточно разумно. Хотя бы что-то тут разумно. Старшина хмыкнул сквозь респиратор, устремив взгляд к небу. На его виски видимо так же давит серое облако, застилает уставшие глаза, оставаясь в темно-синих мешках. Он начал будто приобретать черты горожанина: кожа потемнела от пыли, взгляд притупился и помрачнел, к своему несчастью, я вижу как в этой мути до сих пор пляшет азарт, его слова всё так же колко отдаются в моей черепушке. Чего-чего, а мыслей своих он не растерял, продолжая внушать мне сомнения. Травит мне мозги! -Если ты знал, что я откажусь, то зачем предлагал? -Царь делает точно так же. Выбор без выбора, если можно так сказать. В том смысле, что он заранее предлагает то, что звучит либо бредово, либо невыполнимо, либо трудновыполнимо на крайний случай, а вместе с этим он предлагает уже более «удовлетворительный» вариант. – Я сжимаю кулаки, чувствуя, как меня трясёт от омерзения. Твоя «проницательность» - это проклятие, Старшина. Видишь только механизмы зла, потому что сам близок к нему. - Он не пугает, как принято пугать. Он предлагает и внушает, это превратилось у него в искусство. Я уже это заметил по твоему поведению и по твоим рассказам. Ты бы могла выстрелить в меня, но тебе мешают твои моральные нормы, которые ты приобрела либо от твоей семьи, либо уже от Царя, не знаю уж. Тяжело такое не заметить, странно, что этого не видишь ТЫ. Я не вижу зла, Старшина. Очень жаль, что я вижу тебя. С завода приносит грязь, она оседает на дома и крыши, пачкает куртки и респираторы. Дома нас встретил Ван, доложив Старшине о занятиях солдат. А мне через час снова уходить в Обитель. В этот раз уже без Старшины и я очень этому рада. Хватило мне уже! По горло хватило этого его безобразия. Я села за свой стол перед бумагами. Ничего решительно в них мне непонятно. Буквы скачут и бегают, смеясь надо мной. Что-то я устала… Надо заняться работой… На столе лежат жалобы горожан, какие-то отдельные слова я даже сумела разобрать. «…Нехватка воды…» «…Странные люди…» «…Помоги нам…» «…Помоги нам …» «…ПОМОГИ НАМ…» Тепло. Я устала. Устала. За окном солнце. На стене нет пустой рамы. На столе нет бумаг. Пахнет свежестью и весной. Весна пахнет весной! Пахнет весной, а не грязью и канализацией! Я выбежала из комнаты. Солнечные зайчики резвятся на стенах. В зале сидит отец, внимательно читая какую-то книгу. -Папа! Ты дома! Ты снова дома! -Конечно. У меня отпуск. -А война? -Какая война? Действительно. Войны нет и быть не может. В коридоре висят мамины картины, а ещё там чистые ковры и полы. Всё такое непривычное привычное. Нет тут ни пыли, ни грязи, ни пятен. На кухне на плите стоит зелёный чайник. Ага! Больше ты меня не проведёшь! Хватит, налил ты уже на город радиоактивного дождя! Больше его не будет. Не будет больше ничего – ни радиации, ни Песочной Грязи, ни нехватки воды. За окнами простирается Эдемский Сад. Покачивая гривами, ходят белые сверкающие единороги, а по небу летают пузатые ангелы с арфами наперевес. Далёкими точками кажутся мне кольцевидные глазастые престолы. Мы вместе с богом. Мы наконец-то вместе с богом. Спокойны и вечны. Нам больше не нужно драться. Нам больше не нужно искать пропитание. Нам больше не нужно волноваться за свою жизнь. Больше не слышно перестрелок. Все собаки накормлены. У всех из-под крана течёт чистая вода. Никто больше не умирает в больницах, потому что и смерти больше нет. Старая карга в плаще больше не орудует по улицам города. Рай построен. Рай вечен. Аминь. Я подняла голову со стола, в глаза ударил свет фонаря. Бумаги. Ах да, бумаги. Ах да. Голод, болезни, радиация и грязная наступающая вода. Ах да. Как же я могла забыть. Весна снова запахла канализацией и смертью. Моя самовольная вздорная радость. Чудовищная весна. Такого разочарования как сейчас я не испытывала ещё никогда. Хорошо, Господи. Не зря ты показал мне это. Я буду бороться за рай. Буду бороться за то, чтобы мне достался туда билет. Я услышала тебя, Господи. Я не подведу тебя, Господи. Тихо тикают часы в коридоре. Я знаю, они показывают – уже самое время. Самое время снова идти в Обитель. Будет ли Царь всё так же добр ко мне или примет сторону Голиафа? Это будет уже дело Царя, верно? В любом случае, я пойму, если так случиться. Какое-то страшное спокойствие накрыло мою душу. Мне всё равно. Давно такого не было. Я равнодушно посмотрела на письма людей. Все их проблемы – голод, жажда, потеря члена семьи – всё это будто что-то мелочное. На удивление мелочное. Они не волнуются за свои души и получают по заслугам, только из всего, да? До войны, во время войны, во время взрыва и даже после него – мы желаем лишь удовлетворить свои грехи. Как Садом и Гоморра мы пали, пали заслуженно. Теперь я вижу людей такими же, какими их видит Царь – грешными, отвратительно грешными. Мы никогда не отмоемся от этой грязи? На нас уже осел адский пепел. Пепел войны. Я встала из-за стола. Внимательно на меня смотрит пустое око рамы. Нет там зла. Ничего там уже нет. Господи, мир жесток и грешен, но дай нам рай. Дай рай своим детям. Я вышла из комнаты, закрыв её на ключ, а потом звякнула и замками входных дверей. Голова будто опустела. Видимо, это всё из-за постоянной тревоги. Когда-нибудь это должно было произойти. Литургия кончилась. Город снова ожил. То там, то тут снуют люди, добираясь до своих домов, но теперь каждый человек без лица навевает на меня необузданный страх. Любой из них может оказаться Неверным. Любой из них может не верить, а значит и не иметь морали. Ведь мораль, совесть – всё это рупоры, но рупоры от бога. Теперь путь в Обитель какой-то пустой и скучный. Рядом нет вредного болтливого солдата, и мне даже стало чуть одиноко. Наверное, я просто к нему привыкла, только из всего. В Обитель стягиваются князья. Лениво бредёт туда красноглазый Шпион, весело шагает Антимония. Да, всё как всегда. Всё так же, как и было до этого. У меня дома нет солдат. У меня в голове нет ос. У меня в душе нет сомнений. Есть только вера. Есть только Царь. Есть только то, из чего следует достроить наш новый мир. Именно за этим мы идём в Обитель. Именно за этим нам дали наши Новые Имена и наши роли. Именно за этим мы зовёмся князьями. Возможно, моя голова и гудит бессмысленным шумом, возможно мои глаза и устали смотреть на серое небо, но всё это потому, что человек родился во грехе. Человек должен, человек обязан с этим бороться. Теперь Гриф и Обругай пустили меня без проблем, хотя я точно знаю, что я им не нравлюсь. Даже сквозь их противогазы я чувствую презрение. Они действительно не любят никого кроме Царя. Такая верность даже заслуживает уважения. Хотя они мне всё равно не нравятся. На расшитых подушках уже сидят некоторые князья, пока еще не все – всего девять не считая меня из четырнадцати. Я помрачнела, а потому присоседилась рядом с Голиафом, обычно тут я и сижу, к сожалению. Слева от меня Царь всё так же лежит-сидит на своих коврах. Обитель всегда является частью нашего мира, куда будто никогда и не проникала ни вода, ни голод, ни война. Рядом с нашими подушками стоят стеклянные бокалы с вином и побитые фарфоровые блюдца с простыми, постными булками. Принято разделять с Царём наш воскресный завтрак. Вот подошли к нам и остальные – Шпион, Мох, Булат и Антимония. Я есмь меч без ножен. Всё что вижу – режу. И каждый из нас, князей, знает, что насилие над демонами – благость. Яи каждый из нас значит, что это наше право. Государь лениво звякнул маленьким колокольчиком. Утихли и так негромкие переговоры князей. Мы все застыли в ожидании. Собрание началось. -Ешьте – сие есть Тело Мое. Пейте из чаши всё, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов. Я жадно откусила маленькую пресную булку. Вино прокатилось по моему пищеводу, согревая и опьяняя. В Обители всегда можно неплохо поесть и попить качественного алкоголя. В плане вина Царь выбирает только лучшее, дегустируя многое из того, что мы ему преподносили. -Дети мои, осведомлён я о всех событиях. Давно я знал, что в городе нашем бродят неверующие, но никак не думал, что вы, князья мои, будете с ними заодно… Стоят ли того тридцать серебряников? Сегодня мы столкнулись с самым страшным испытанием нашей веры. Слова Царя звучат печально, внезапная тишина спала почти осязаемой в спёртом воздухе из запахов пота и ладана. Да, он точно знает, что с нами будет за непослушание и никак не хочет для нас такой судьбы. Каждый из нас должен это понимать, но почему же ослушались его? Рядом с Царём пропадают все мои сомнения. Бог предо мной, а значит, он определенно есть, ему определенно не всё равно на нас и он определенно всеведущ. -Гнев Господень велик и смертелен. Не хочу я для вас такого, дети мои. Но тот, кто должен ответит за свой грех. Увидев брата своего, сестру свою, не станете же вы повторять судьбу их? Дьявол действительно на многое способен, я знаю, что вы знаете. Пусть примет он не только наказание, но и покаяние и сможет найти путь обратно к богу. Князья всполошились. Один Голиаф, внимательно глядя на Царя, протянул трясущуюся руку к постной булке. -Гнать взашей мерзавца! – Вскричал бритоголовый князь. Это Сухан, сидящий у правого края нашего полукруга. Один из царских любимцев. С ним отношения у нас никогда не были дружескими, но он не взывает у меня омерзения. Его территория граничит с моей, а потому, как не крути, нам приходится с ним пересекаться много раз. -Слишком радикально, дитя моё… хотя не лишено смысла. Я знаю, что многие из вас сейчас испытывают гнев и жажду мести – это вполне обычные человеческие эмоции, но вместо этого я предлагаю помолиться за душу заблудшего нашего брата, это всё что я жду от ВАС. Мне не хочется, чтобы из-за слов моих вы стали хуже относиться к брату вашему. А потому, имени Неверного я не назову. Разве это логично? Господи, мы же перережем друг друга! Государь! Люди всё ещё жестоки. Неужели Вы хотите смерти своим князьям? Все переглянулись. Шелохнулся белоснежный капюшон Царя. Царь улыбается. Неужели в этом и состоит его план? Проверить нас? Испытать? Но ведь он наверняка знает, что я знаю… Я чувствую, как медленно движется кровь по артериям и венам. Она будто заледенела. Я знаю больше, чем того требуется и теперь я не рада, что я знаю. Но ныне у меня меньше шанс зарезать невинного. Но кто знает, кто из НИХ захочет зарезать уже меня. Страх, липкий и холодный страх обвил меня. Я боюсь. Не за Голиафа боюсь, а за себя. Каждый из нас осматривает другого. Кто же Иуда? -Государь, если Вы скажите нам, кто среди нас предатель, то мы просто убьём его. - Знакомый голос черноволосой бестии. Антимония сидит слева от Сухана, она тоже знает больше, но не имеет права сказать на собрании то, что хочет от нас скрыть Царь. – Нас достаточно, чтобы всадить ему пару пуль в сердце. Всадить ему пару пуль в сердце… Она знает, что доносить на брата нашего – страшное преступление, даже если брат этот – Голиаф. Сомнения – происки дьявола, любое инакомыслие – предательство. Могу ли Я предать предателя. Назвать… Одно имя. Всего одно имя. -О, нет. Жестокость, дитя моё, жестокость разъедает ваши сердца! Я сказал это вам, чтобы предупредить, а не чтобы чинить самосуд! Вовсе нет. Бог не жесток, так и не будьте вы жестоки. Не уверена, что на кого-то подействовали эти слова. Спокойными остались лишь Святыня и Реалист, что сидят по бокам полукруга. Они либо тоже знают больше, либо просто готовы к смертям. В вине поблёскивают отражения свечей. Я отпила из бокала, но теперь в нём будто плещется кровь. Обжигающая божья кровь течёт по моему пищеводу. Старые стены Обители сами сочатся кровью. Кровь нас затопит. Затопит, как вода затопит. И снова во всём виноваты люди. Люди нажали на кнопку запуска ядерных ракет и люди же перебьют друг друга в поиске правды. Тихо переговариваются между собой сидящие у левого края полукруга Шпион, Батушный и Мох. Нагибаясь прямо над Голиафом, Элена шепчет мне проклятья тому, кто устроил такой балаган, предлагая убить его самым жестоким образом. Капкан недоверчиво шепчется с Вошью и Булатом. Сплин, Антимония и Сухан, вскидывают руки, готовые уже кого-нибудь ими задушить. И все мы смотрим на Царя. Все мы надеемся на подробности. Но Государь ничего не говорит, лишь довольно попивая вино. Он спокоен. Он спокоен, потому что знает всё. Знает то, что будет дальше. А мы не знаем. Хотя некоторым и известен предатель. Известен Иуда! Имя ему… -Голиаф, дитя моё. В прошлый раз ты соврал мне. У тебя есть оправдания? -Вы не верите мне? -Нет. Ты же знаешь, ложь отдаляет тебя от Царствия Небесного. Отдаляет тебя от меня. Разве ты хочешь этого? -Не хочу, Государь. -Тогда какого дьявола ты мне врёшь? - Но Царь остаётся спокоен. Это всегда так. Лишь его слова напоминают хоть какую-то раздраженность. Он всё так же попивает из своего бокала, постукивая о стекло длинным ногтем. Я вжала голову в плечи. Кажется, что моя близость к Царю может обернуться мне сломанной шеей. Хорошо помню, как мама сжимала свою банку с пивом, когда злилась на меня. Она грозилась оставить меня без еды, проклинала меня и отца, таскала за волосы. -Экзекуция служит дьяволу. Я застыла как каменное изваяние. Даже дышать перестала будто. Он меня погубит. Князья внимательно изучают меня. Они видят. Я не так чиста, я не… Господи, а что же они могут увидеть? Вдруг обнаружат они те грехи, о которых я даже не знаю? -Будь осторожен со словами. Какие у тебя есть доказательства? Ты должен понимать, что это очень серьезное обвинение в её сторону. Я тебя внимательно слушаю. -Разве не кажется Вам странным, что она начала опекать солдат? Они не являются нашими прямыми врагами, но однозначно портили нам наше существование ранее. Чем отличаются эти? Мы должны остерегаться людей «при исполнении», от них нельзя ждать ничего хорошего. А эти тёмные символы… - Тёмные символы? На форме Старшины-то? Обычные знаки отличия военных, как будто сам таких не видел никогда… Господи, он погубит меня! Язык прилип к нёбу. - Куда же пропадала Экзекуция на несколько дней? Где она была и что делала нам не известно. -Да, любопытное путешествие. – Царь рассмеялся, отпивая вино. – Ты случайно не сопровождал её в этой поездке? Спасибо тебе, Господи. Спасибо, что не отвернулся от меня. Но Голиаф совсем не смутился от слов Царя, в его зелёных глазах пробегает что-то совсем хищное. Он злится. На себя или на Царя – уже не важно. Он проигрывает! Он проиграет! -Я беспокоюсь о нашем городе и за Ваше же благополучии. Во время своего отсутствия… кто знает, каким силам подверглась Экзекуция? Солдаты не выглядят благонадёжными, особенно их командир. Командиры всегда были готовы отстреливать нас как собак. Этот такой же. -«…каким силам подверглась Экзекуция»? Интересно. – Царь задумался. Снова улыбнулся. Я судорожно сглотнула. – Иногда тёмные силы способны принимать разные формы, я уже когда-то говорил вам об этом. Разные формы… даже, казалось бы, спасателей. Сейчас самое время мне заговорить. Если я этого не сделаю, кто знает, что может ещё рассказать Голиаф. Он бесстыдно врёт, ему ничего не стоит придумать на моей голове рога. -Я могу поклясться, что не служу никому, кроме Вас, Государь. – Страх ещё не отступил полностью, но сил мне предаёт моя вера, моё желание справедливости, а может даже какая-то благодарность Старшине, чей образ так испоганил Голиаф. Да, мне Старшина и самой не очень-то нравится, но нашим с ним споры это лишь наши с ним споры! Если кто-то узнает о моих сомнениях – я мертвец. - Действительно, я отсутствовала в городе, но Вы, Государь, всеведущ и знаете, что не по своей воле я отсутствовала. Я была в степи, я была потеряна и я была близка к смерти. И меня спасли люди. Да, они солдаты, но не… не тёмные силы. – Сама-то я верю в то, что говорю? Даже если не верю, эти слова сохранят голову на моих плечах. – Голиаф всё переврал, Вы сами видите это. -Какая трогательная история, прям рыцари, да? -Возможно. Что тебе знать о рыцарях? Старшина – человек чести. – Откуда бы мне это знать? Но и Голиаф не специалист по рыцарям! -Покланяйся ему в ноги за своё спасение. Ты слепа, раз не видишь, что сам командир хочет использовать тебя в своих же целях. Он демон, я убеждён в этом. Меня до краёв наполняет жгучий страх того, что Царь может поверить Голиафу. Царь показал нам знак молчать. Он принял решение. -Мальчик мой, подойди ко мне. Этот цирк должен закончиться. Из-за спины Царя возник Гриф с аккуратным, но крупным походным топором. Словно смертоносная тень он притянул Голиафа к себе. У Грифа действительно нет души… Кто знает, что сейчас плескается в его глазах? Должно быть безумный огонь. -Нет… Да, Голиаф испуган, но он должен поплатиться за плохое. Хотя бы так. Я хорошо знала, что сейчас произойдёт. Мы все знаем. Сдавленный крик. Хлюпая на пол упал средний палец. Голиаф молча пал на колени пред Царём, шепча что-то невразумительное. -Ничего страшного, мальчик мой. Никогда не поздно учиться на своих ошибках. -Господи-и-и, прости… -Прощаю, мальчик мой, но ты же знаешь, что будет в следующий раз. В конце концов пальцы у тебя не бесконечные. – Царь расхохотался, а я побледнела. Даже несмотря, что Голиаф объективно виновен, мне было не смешно… Что-то леденящее есть в этом. Даже не в жестокости, даже не в отрезанном пальце. В Царе. Он пьёт своё кроваво-красное вино, пьёт и стучал ногтем о стеклянные стенки бокала. Может образ Старшины как демона уже закрепился в его разуме? И даже если командир сатана, то так даже хуже. Значит я действительно нахожусь под тёмными силами? Ад, меня ждёт ад. Лицо у Царя непроницаемое, потому что за белым капюшоном его трудно разглядеть! Поверил ли он в невиновность Старшины, или просто решил наказать Голиафа за ложь и неповиновение? -Легко он, конечно, отделался… - Тихо шмыгнула носом Элена у меня под больным ухом. Элена тоже Ведьма Царя. Чем-то похожа на Антимонию, но ещё более спонтанная. В состав Ведьм пришла одна из первых и всё ещё активно там состоит. Шабаши Элена любит чрезвычайно, напиваясь до состояния, что смотреть страшно. Пляшут огоньки свечей, будто чьи-то пылающие глаза. Как тогда, дома, на меня кто-то смотрит. Бог наблюдает со всех сторон, смотрит моими глазами и глазами других князей. Невидимо и неслышно шагает по Обители Святой Дух. Я ощущаю, как он покачивает головой, заложив руки за ангельскую крылатую спину. Его шаги звучат каплями, что звонко бьются о холодный пол. Осматривая нас с ног до головы, просвечивая наши души, Святой Дух недовольно помахивает своими белыми голубиными крыльями. -Вот цена вашей лжи. Голиаф подорвал моё доверие. – Царь с печалью вздохнул, в его голосе читается горе. Он, должно быть, не хотел бы этого делать, это всё Голиаф! - Дети мои, вам хорошо известно, что я не люблю, когда мне лгут. Якшаясь с Неверными, вы врёте мне. Очень нагло и нечестно. Разве можно врать богу? Никак нельзя. Позаботьтесь о своём ангеле-хранителе! Позаботьтесь о душе своей! Я – ваш Царь, я веду вас по пути истинному, по пути света. А этот путь не терпит лжи. Ложь – это яд, он разъедает ваши души, сеет раздор между вами. Тем более, если учесть, что я и так всё узнаю. Я всегда всё узнаю, бог говорит со мной. Вы же знаете, насколько я люблю вас. Мне будет очень печально, если пред носом вашим закроются райские врата. Закроются райские врата… Закроются райские врата и мы падём в ад. И там, я хорошо знаю, кто будет ждать меня. Сатана в военной форме, чьи тактические ботинки напоминают мне копыта. -Самая большая мука ада – отдаление от бога. Помните это, дети мои! Разве хотите вы этого? Отдалиться от бога больнее, чем потерять хоть тысячу пальцев! Это несравнимо больно! Царь всегда говорил холодно, но в его словах каждый раз чувствовалась забота о нас. Чувствовалась ли она сейчас? Не знаю. Вроде да. Вроде он заботиться о нас. Не могу назвать это равнодушием. Но это точно не та забота, ради которой на плаху падали наши головы. Неужели я так далеко от бога? Неужели я уже так далеко от бога!? -Я не хочу для вас адских мук! Представляете, как больно мне слышать ложь? Не мне вы изменяете. Вы изменяете себе. Я так хочу вытащить ваши души из этой пучины. Я хочу сделать из вас ангелов. Я посмотрела на Голиафа. Он рыдает, выглядит просто жалко. Его молитвы перестали напоминать человеческую речь, он скорее мычит и стонет, захлёбываясь. Да, однозначно жалко. Слёзы катятся по его избитому лицу, Голиаф старательно заматывает остатки пальца в свою рубаху и молится. Молится, как никогда не молился. Не думаю, что сейчас испытываю к нему ненависть. Хотя какое-то моральное удовольствие… Кровь испачкала ковры Царя, испачкала рубаху Голиафа и однозначно запачкала его собственную душу. Он и до этого не был чист, но сейчас… В этой картине чувствуется что-то смертельно пугающее, но греющее мою больную душу. Греющее, словно адское пламя. -Вы же знаете, что вас ждёт в аду! – Мы знаем. Царь напоминает. Всегда напоминает. – Бескрайняя пустыня из раскалённого песка. Над вами будут кружить гарпии, они будут вонзать свои когти в вашу плоть, вырывая куски. И они не остановятся уже никогда. Нет надежды на какое-нибудь «потом», потому что ад вечен. Я буду рад любому вашему содействию. Карайте Неверных и будет даровано вам Царствие Небесное! На чужих ли трупах должны строить мы своё величие? Но ведь то трупы Неверных. Они в любом случае обречены. Обречены? Голиаф продолжает молиться и плакать, а я отпила вино. Действительно кровь. Но вот вопрос: чья? Божья кровь или кровь невинных? А может… моя? Или кровь солдат, погибших на войне? Солдат, погибших на войне… Солдат… Окопы… Небо красное от огня… Каски… Пули… И Старшина там… Глаза дикие и зелёные, как у животного какого… То ли злые, то ли испуганные… Обнимает своё ружьё… И тоже молится… -Разве хотите вечность вы провести, терзаемые адским огнём? Без бога, без надежды, без успокоения? Представьте, что вечность вы будете мучиться, как мучились, пока я не спустился к вам? Мучиться, зная, что всего одна ложь отдалила вас от меня? Огни свечей, словно чужие глаза. Бедные, голодные. Смотрят на нас, пока мы едим хлеб и пьём вино. Негоже божьему сыну быть голодным. Ведь так? Ведь не может божий сын творить добро в злом мире. Мы должны стать добрыми. -На этом мы можем закончить, дети мои. – Звякнул мягкий колокольчик. Князья допили вино, поклонились. Теперь в их глазах блестит злоба и презрение друг к другу. По одному они покинули Обитель. А я осталась. Всё ещё сижу. -Господи, да разве это правильно? Исчез даже Голиаф, оставив после себя одинокий палец. -Что именно, Экзекуция? -То, что мы делаем. -Ты сомневаешься, дитя моё? Да что же я делаю!? Уместна ли моя исповедь? Нужна ли она? Безопасна ли она? -Да… но нет. Я не знаю. Почему мы сидим тут, пока за стенами Обители грызутся люди, собаки и пираты? Я чувствую вину за это. Я знаю, что если мы тут, то мы должны быть тут. У меня нет сомнений в вас, но, думаю, есть сомнения в себе. Где-то капает. Это вода или кровь? -Для чего мы тут? – Царь поднял палец Голиафа с пола и начал равнодушно его крутить в руке. - Чтобы сделать нашу жизнь лучше! Что же это с тобой? Я ведь хорошо объяснял для чего наши собрания. Люди никогда не равны друг другу. Я поставил вас над людьми, потому что я стою над вами, а надо мной бог-отец. Тебя смущает хлеб и вино? Так как же вы будете думать на голодный желудок! Дитя моё, тебе прекрасно известно, сколько я потратит, чтобы люд здесь имел хотя бы человеческие правила. А помимо человеческой сути нам всем нужна и ангельская, божья, высшая суть. Я слежу за этим. Да иногда некоторые мои решение могут показаться излишними, как сегодня, но… -Но всё это во благо рая на Земле… -Вот видишь! Ты и так всё прекрасно всё знаешь. Тебе стало жалко Голиафа? Разве заслуживает человек жалости? Жалость – низкое чувство. Человек может быть достоин только уважения, а Голиаф его пока не достоин. Человек не заслуживает жалости. Человек не заслуживает жалости. Человек не заслуживает жалости. Царь говорит голосами всех нас. Он говорит голосом… моей матери. Да. Она ведь так и говорила. Кто же не послушает свою мать? А Царь нам отец. Он имеет воистину отцовскую любовь ко всем нам. Как Бог Отец любит его, так всех нас любит он. Пляшут огоньки свечей. Нет, это не глаза. Злые, злые огоньки. Почему же? Разве может быть в божьем доме злой огонь? Серафимы, вокруг огненные серафимы с пылающими мечами. Они смотрят на меня. Шестикрылые и недовольные. Они смотрят на меня. Осуждающе смотрят на меня. Чего же это я!? Действительно… Мне нужно идти. -Спасибо, Государь. Я поняла. Я вспомнила. Спасибо. Я пойду. -Конечно, дитя моё. Я снова увидела мелькнувшую улыбку Царя. Странная такая. Непривычная. Но почему? В среднем зале на меня смотрят глаза. Они плачут. Они точно плачут. Кто знает, сколько душ похоронено тут? Кто знает, сколько крови пролито на эти стены? Кто знает, какое количество душ сейчас плачет, смотря на меня? Знает. Царь знает. Он точно знает, на каком количестве Неверных и предателей построена его Обитель. А на улице промозглый дождь. Стучит по крышам и по моей голове. Он тоже плачут. Как души в Обители. Как Голиаф. Плакал и молился. Небо должно быть тоже молится. Вот только зачем? Я надела респиратор и зашагала домой. Домой. И там, я хорошо знаю, кто будет ждать меня. Сатана в военной форме, чьи тактические ботинки напоминают мне копыта. Улица такая длинная, будто кишка мрачной змеи. Ничего нового. Всё то же? Как будто что-то изменилось. Нет, солнце не вышло из-за серого потолка облаков. Нет, я всё ещё не слышу по улицам детского смеха и переговоров стариков. Нет, радиация никуда не делась. Так что же? Это что-то плохое? Может, я не замечаю чего-то ужасного? Но всё ужасное, кажется, я уже давно заметила. Осы бьются о черепную коробку. Жужжат, но не кусают. Ходят своими липкими лапками по моему мозгу. Щекотно. Что же вы хотите от меня? Господь не пошлёт нам испытаний, что нам не под силу. Так говорит Библия. Так говорит Царь. И руки мои не опускались только потому, что Царь так говорит. Так почему же сейчас на меня не действует? Мне не достаточно много раз это сказали? Почему я посмела поддаться? Зло, это всё рогатое зло! Рогатое хаки. Оно виновато. Он виноват. Но как же так? Он же не желает мне зла. Как же так? Как же зло может не желать зла? А он определённо зло, в этом не стоит сомневаться. Наверное. Он военный! Военные, как не крути – зло. Значит, он мне не друг и быть им не может? Я защищала его потому, что хотела его защищать или потому что зло так велело? А может, я как и Голиаф, просто вру себе в выгоду? Я думаю, что если поговорю со Старшиной, то снова начну сомневаться. Он не делал мне плохого. В том смысле, что специально он этого точно не делал! Хотя, если он что-то говорит, значит, хочет это сказать? Значит хочет, чтобы я это услышала? А для чего ему это? Да, он вдалбливает сомнения в мой мозг, но если я поддаюсь, значит, я способна на это? Способна на измену? Кто же их разберёт, этих дьяволов! Кто же мне расскажет, что у него на уме! Ему выгодно. Мне выгодно, чтобы он верил, а ему выгодно, чтобы я не верила. «Ты слепа, раз не видишь, что сам командир хочет использовать тебя в своих же целях. Он демон, я убеждён в этом». Да утопись ты! Или застрелись уже наконец. В подъезде спокойно. Эхом отдаются мои тяжёлые шаги. Мне определённо нужен отдых. Вина. А может чаю… Дома теплее. Поприветствовали меня скрипучие двери. На входе старый низкий шкаф. На нём коричневая извилистая ваза, а там засохшие веточки. Раньше это были цветы. Бог уже вспомнит какие. Но они, должно быть, были красивые, раз я оставила у себя этот сухой веник. Да, что-то такое я помню. С маминых похорон. Должно быть, они были красивые… -Чего это с тобой? Встреча неудачно прошла? А ему всё весело. Улыбается, скрестил руки на груди. Он так кажется даже больше. Зеленоглазый. Нет, он не военный. Он человек. А может сатана? -Я не знаю. Голиафу палец отрезали. За враньё. -Оу. Я бы сказал, что это средневековье, только ядерное. -Возможно. Старшина аж опешил. Приложил руку к моему лбу. Холодная она у него. -И чего, даже спорить не будешь? Удивительно, что же с вами Царь там делает! – Он всё ещё улыбается, но уже нервно как-то. -Ничего такого. Мы просто обсуждаем дальнейшее развитие. В целом, в этом плане ничего и не поменялось. -Иди, приляг. -Мне нужно работать. Я не услышала, что он мне ответил. Хлопнула дверью и бессмысленно села на кривой стул. Покачивается стекляшка на верёвке, что весит на стене. Мрачно смотрит на меня рама. Пустая и глазастая. Я ушла от Царя, но Царь меня не отпускал. Всё видит. Всё слышит. Всё знает. А я ничего не вижу. Ничего не слышу. Ничего не знаю. Включила старый папин фонарик. Не могу сидеть при свечах. Серафимы. Серафимы. Серафимы. Они тоже будут смотреть на меня. Они всё расскажут Царю. Господи! -Может тебе нужна помощь? -Не знаю. А тебе? -Ха! На сегодня я сделал все свои обязанности. В коридоре тихо тикают часы. Только сейчас заметила как дома пусто. Должно быть, Старшина отправил солдат по делам. Лишь на кухне переговариваются спокойные голоса. Шуршат карты. В больном ухе тоже тикает, будто там тоже завели часы. Маленькие такие, старинные и, должно быть, с кукушкой. Осы бьются о циферблат, жужжат, но не кусают. -Тогда, думаю, мне и правда нужна твоя помощь. Посиди со мной. Я не хочу одна. Я уже ничего не понимаю. Так не должно быть. Ему приятно, что я выбираю не глазастую раму, а его вечное брюзжание. -Я так посмотрю, ты подумала? -Да, но не совсем… Я не хочу. Я запуталась. Оно теперь всё такое странное. Хотя всё как обычно. -А я тебе говорил. Это хорошо, что ты думаешь. Это полезно. Да нет же! Это плохо! Ужасно! Господи! Бог не даёт испытаний, что нам не по силам. Значит, это я слабая. Значит, это я Иуда. Пройдёт ещё несколько недель и Царь убьёт меня. Потому что я слабая. Потому что это будет правильно. -Зачем же я рядом? Ты же знаешь, что я скажу. Знаю. Хорошо знаю. -Но мне так спокойнее. Чтобы хоть кто-то был рядом. К кому ещё я пойду? Пить пиво с Антимонией? Удивительно, сейчас алкоголь совсем не лез мне в горло. После того вина-крови… Божья кровь ещё никогда не выглядела так зловеще. -Глаза у тебя, словно ты бога убила. Он божья убийца! Божья убийца! -Кем ты работал до войны? Ты же, наверное, кем-то работал, ты уже взрослый был… -Учился в институте, мне 21 было, когда война началась. А работал кем? Где придётся. То печи закладывал, то ящики таскал. А то семья – дело серьёзное, хоть семья и небольшая. -У тебя была жена, да? -Да. Была. Её от голода соседи сожрали. Квартиру продал. Не мог я там находиться без неё. - Старшина тяжело выдохнул, продолжая шагать по комнате, а мне от этой истории аж тошно стало. Какая жестокость, хотя я сталкивалась с таким и сама. Он скучает. Он любит её. Всё ещё любит её. Столько лет прошло, а он всё ещё тяжело вздыхает, вспоминая её. Именно поэтому он живёт в общежитии. Не потому, что ему некуда было идти после фронта. Было куда, но вот это место из дома превратилось в отвратительный склеп, хранящий его невинно убитую жену. -А твою семью я уже запомнил, судя по рассказам, осталось у тебя не много. Явно деспотичная мать, мёртвая-живая бабка, единственный любящий человек в лице отца и… очевидно кто-то ещё. – Старшина внимательно посмотрел на вторую кровать в моей комнате. -Брат был. Да он и сейчас есть. Только не тут. Уехал в крупный город за лучшей жизнью. Мат говорил мне бояться солдат. Но Старшина сейчас не солдат. Он человек. Или сатана. Мат любил историю. Удивительно жестокую историю человечества. До сих пор в моей памяти яркими вспышками возникают картинки свирепых баталий из его книг, латные доспехи, Золотая Орда на сильных конях и австрийские каски времён второй мировой. И всегда войны. Когда-нибудь это должно было прекратиться, но не прекратилось. Даже когда ребром встал вопрос выживания. Даже когда над городами запылали огненные грибы. Даже когда население Земли сократилось на половину. Человек всегда будет грешен, он всегда будет желать крови другого. -Историк. А сейчас работает на каком-то заводе. -Да, не думаю, что стране сейчас нужны историки, а вот рабочие руки… Рабочие руки нужны всегда. Старшина снова качнул пальцем пустую раму, и я сжалась. Рама смотрит на меня, недовольно, злобно. Она видит мои грехи. Все мои грехи. Я не должна доверять военным, что же я делаю!? Так говорил мне Мат. Так мне говорила мама. Так говорил мне Царь. -Не трогай, пожалуйста. Пожалуйста. Она важна. Её нельзя трогать. -Экзекуция, это всего лишь деревянная рамка. – Старшина, наверное, улыбнулся, а я никак не могу отвести глаз от звенящей пустоты Царской Иконы. - Пустая деревянная рамка. В ней нет ничего страшного. Она всё качается. Смотрела и качалась. Со стула я сползла на пол и забилась в угол. Смотрит! Всё ещё смотрит! Она всё ещё меня видит! Как забитая собака я начала поскуливать, стараясь спрятать свои глаза от глаз рамы. -Есть! Есть! Она смотрит! -Она ничего не видит. -Видит! Она видит, что я грешу! Она видит мою грешную душу! Она видит! Мне нельзя с тобой разговаривать так! -Как? -Как с человеком. Бог везде. В воздухе, в грязной воде, в пустой раме, в стенах старого дома… во мне. А значит, он всё видит. В его власти сделать так, чтобы моё сердце остановилось. Но он этого не делает. Потому что хочет, чтобы я сама поняла свои ошибки. Чтобы я сама истязала себя. Именно так я попаду в рай. Я начала скрести ногтями о слабую кожу рук, оставляя красные полоски. -Ну, всё! Хватит. Эта рамка делает тебе плохо. Может, я сниму её? -Нельзя! Нельзя снимать! Он ДОЛЖЕН смотреть через неё. Она во всех домах есть. Если я сниму её – я буду неверной, еретиком, Иудой! -Экзекуция, скажи честно, кого ты боишься больше – меня или эту рамку? -Я боюсь, что после всех моих стараний я попаду в ад. А ты помимо того что военный, так ещё и сатана! Царь смотрит на меня через эту раму. Он за всеми так смотрит. -Передай от меня в следующий раз, что это некультурно. Он как бог должен знать, что подглядывать нехорошо. Но я всё же настоятельно советую тебе снять эту дрянь. Она мешает твоему психическому здоровью. Вылезай из-под стола. Бог не тронет тебя, если рядом сатана. Старшина не военный. Он дьявол. Дьявол, который несёт беду на своих пыльных крыльях. Мне хочется ему верить, но я знаю, что нельзя. Зелёные глаза. В них теперь не холодно. Тихий туманный лес, тёмные ели и сосны и пелена чего-то беспокойного. Он хочет, чтобы я ему доверяла. Он не тронет меня, если я попрошу? Я вылезла, отряхнувшись. Неправильно это всё. Я должна покаяться, но боюсь этого больше смерти. Если расскажу священнику – умру на месте или потом. Меня обезглавят или повесят. Что-нибудь точно будет. На раму посмотреть ещё раз я не решилась. Я всё ещё продолжаю тяжело дышать, а об рёбра больно бьётся больное сердце. Оно гулко отдаётся в моём правом ухе. Пусть смотрит рама. Я уже обречена. Я знаю, что уже никуда его не дену. Осы ходили по моим мозгам, бились о черепушку. Жужжали противно, громко. В правом тикают то ли часы, то ли бомба. Мы смотрим друг на друга. Я и Старшина. Он на мои расчёсанные руки, а я в его глаза. Мне так спокойнее. Разве могут быть у дьявола леса в глазах? Видимо могут. Видимо, именно такие глаза они и имеют. Зло должно привлекать человека, оно должно казаться приятным. Ничего не могу с собой поделать. -Тебе лучше? -Думаю да. Думаю. Думаю, теперь мне не нужна помощь. В ухе тикает. Тикает в коридоре. Вечером мне нужно идти в заброшенный дом и бог знает, что со мной там сделают. «Приходите по возможности одна, хотя солдатикам тоже будем рады при необходимости». -Подожди! Ты сможешь… пойти со мной вечером к Аиду? Мне страшно. -Жена моя говорила мне, что девушке отказывать нехорошо. А кто это вообще такой? Разве могут у вас существовать боги помимо вашего? Ему всё смешно. Улыбается. -Я не знаю его, но он знает меня. Я ни разу не встречала до этого человека с таким именем, в этом беда! Лица его не видно. Он неверующий. Я не знаю, о чём мы будем разговаривать… -О том же, о чём мы разговариваем с тобой. Думаю, я с ним подружусь. Он ушел. А я осталась. Кажется, ещё чуть-чуть и я головою вниз полечу в преисподнюю. А может моя душа взмоет прямиком в серое небо, сквозь непроницаемые облака. Взмоет и стукнется о стеклянный потолок, когда бог будет уже совсем рядом. Мои крылья сгорят, и вот уже тогда я полечу прямиком в преисподнюю. Других вариантов у меня нет. В углах тени моих грехов. Надвигаются всё ближе и ближе, пока я их почти не вижу. Но стоит мне повернуться, и их нет. На потолке, за шкафом и под столом. Они хотят моей души. Они тянут меня в ад. Они смеются надо мной. Смеются, как Старшина смеётся. Невидимые раскалённые тиски сжимают мою голову. Поют осы. Тикают часы-бомба в ухе. Громко. Очень громко и больно. Сколько раз я должна колоть ухо иглой, чтобы это всё замолчало? Видимо, достать прямиком до мозга, а может и до сердца. Да, если я проткну себе сердце… Да, если я сломаю себе череп… Да, тогда оно всё замолчит, определённо замолчит. Я больше не услышу Старшину, больше не услышу ос, больше не услышу тиканья в моём ухе. Есть только одно «но». Самоубийство – это грех. Но теперь повеситься на осине, звучит очень неплохо… Мама рассказывала мне, что Иуда повесился на осине, не вытерпев своего собственного предательства. Именно поэтому осиновые листья так трясутся. Они всё помнят. Даже покидал свою жизнь Иуда через грех. Но он никогда не испытывал раскаянья. Он обвинял сатану, а не себя, но ведь Иисус говорил, что предаст его человек, значит сатана тут и не сильно-то виноват. Иуда не раскаялся, а я? А я раскаиваюсь. Но я всё так же обвиняю сатану, ведь так? Виноват ли сатана в том, что я неверна? Я пока не знаю. Не знаю. Старшина сатана, но виноват ли он? Голова болит. Когда мы только вышли на радиационную землю не припомню, чтобы она болела так же, хотя Кровопускание несомненно говорил, что она болит у всех после взрыва. Это мне осы мешают. Ходят своими лапками по мозгам. Туда-сюда. Туда-сюда. Туда-сюда. Липкие маленькие лапки. Мне нужно отдохнуть. Определённо нужно. Не пойду же я на встречу с врагом уставшая! Я пока не уверена, что Аид мне враг, но он хотя бы ДОЛЖЕН таковым являться. Он не ходит в церковь, на то у него, наверное, есть причины, и он обязательно объяснится передо мной. Теперь я уже не уверена, что враг Царя – мой враг. Но я обязана хоть попытаться вдолбить себе это в голову. Я села за стол перед письмами. Отдых – это смена деятельности, мама всегда так говорила. Рука сама потянулась к бутылке кагора. Домашнее вино не похоже на кровь – кровь не может быть такой сладкой. У Царя вино всегда крепкое, сухое, отдаёт стариной. Я быстро пишу ответы, не особо вчитываясь в то, что сама написала. «…Предоставить ребёнку больше питания…», «…переместить семью из одного ПВР в другой ПВР…», «…приобрести пистолет/ружьё/охотничий нож, контакты продавца…». Никто не смеет противиться решениям Царя, но разве можно доверить мне людские души, если я не уверена в собственной душе? Он рассчитывает на меня. Я не могу подвести его. А если я это сделаю – то это будет последнее моё решение в жизни. Вот мне девятнадцать лет, а моя макушка уже начала седеть. Стресс? Радиация? Может всё дело в рано поседевшем отце? Бог знает. Но душе моей сейчас не девятнадцать лет. Мозгу и телу может быть, но душа моя старше этого тела. Пугливая старческая душа с морщинами. Она помогает юному разуму, но разве всегда молодые слушают стариков! Моё тело, несмотря на последствия радиации, словно пружина, готовая тот час выскочить или сжаться обратно. Каждый из нас часть этого большого механизма под названием Постройка Рая. Каждый из нас за что-то отвечает – хотя бы за чистоту своей души и совести. Черти сомнений, словно коррозия мешают нашему новому, но отлаженному механизму. Словно камки грязи они забиваются в шестерни и пружины. И моя пружина, она сломана. Я сломана. Я дефектная. Мама так говорила однажды, она так права, всегда права. Холодный свет фонаря теплее свечи. Теплее и безопаснее. Он не серафим, он не связан с Царём. Он ничего ему не расскажет. Я слышу тихое тиканье часов в коридоре и разговоры солдат на кухне. Старшина громко смеётся басом, рассказывая очередной глупый анекдот. Не знаю, помогает ли ему бог, но Штирлиц ему помогает точно. Не думаю, что без этих глупых анекдотов Старшина оставался бы с таким же добрым психическим здоровьем. Если вообще можно так сказать, он всё же солдат. Но Старшина не Агнец, что трясётся от каждого громкого звука и в чьих серых глазах навсегда застыла война. Старшина не Ван, который, кажется, вовсе не имеет эмпатии и ненавидит наш мир и свой собственный. Старшина добр и местами вежлив, он понимает меня и нас или хотя бы пытается. Я не знаю, что конкретно сделала с ним война, но я рада, что именно этот командир роты приехал в наш город. Я рада? Думаю… Думаю да. Я многих командиров видела. Все они желали повеселиться с какой-то весёлой жестокостью. Вместо Святыни ранее другой князь владел его территорией, царствие ему небесное. Кажется, Разум его звали. Звали, это да. Потому что один из приезжих командиров забил его сапогами. Тяжёлый удар в живот оборвал Разуму всю жизнь. Я видела это, когда выходила на какое-то задание от Царя с Голиафом. До сих пор горячий ком подступает к горлу, как вспомню окровавленное лицо на фоне дикого смеха. Нас и за людей не считали. До сих пор, должно быть, не считают. Одиноко светит в моей комнате холодный фонарь, гудит обогреватель, а на улице садится мокрый туман. Отодвинув штору, я вижу больных полуживых голубей, или точнее то, что осталось от голубей. Они бестолково бьются о стены и трубы, врезаются друг в друга и падают с проводов. Ощипанные, но порой грозные птицы. С птицами у нас теперь отдельные отношения. Вот их действительно стоит резать и обстреливать не задумываясь! Особенно мне не нравятся вороны. О, эти гады поумнели, а некоторые особи даже вымахали в размерах! Да, живут они не долго, но летают как беспилотники и жрут что попало. Дымят вдалеке работающие заводы, непроглядный смог упирается в небо, рассеивался. Увидим ли мы солнце? Доживём ли? Я продолжаю рассортировывать письма, пока не услышала мерные шаги за дверью. Словно пёс кто-то наворачивает круги по коридору, вздыхая и бубня. Непонимающе бродит, хрустит костяшками, но ничего не может поделать. Загнанный в угол своими же размышлениями и своим же прошлым. Я хорошо узнаю, кто это. Так думает Старшина. Почти маршируя, он пытается занять себя хоть чем-то, пока его мысли занимает нечто неведомое и старое. Скрипнула входная дверь - со своих миссий возвращаются другие солдаты. По квартире запахло странной похлёбкой, а я печально согнулась. Очень хочется есть. Военные одни за другим докладываются командиру роты, а я прибавила радио. Не хочу их слушать. Однообразный шум радио помогает мне. Я уже и не понимаю, что там говорят, но это и не важно. Всегда всё одно. Не думаю, что будет хоть что-то важное, то, чего я ещё не слышала. В комнату снова зашли. Ван небрежно поставил на стол железную тарелку с похлёбкой и развернулся. -Стучитесь, мать вашу! Я занята. -Старшине это не мешает. -Ты думаешь, он бы меня послушал? В любом случае, не заходи сюда без спроса. Могли бы просто меня позвать. – Пробурчала я, недовольно копошась в тарелке. -Товарищ командир дал мне прямой, хоть и глупый приказ. Все имеющиеся вопросы и возмущения высказывай ему. Теперь в комнате пахнет солдатами! Какой кошмар! Я проводила взглядом Вана, и мои глаза снова упёрлись в раму. Царь недоволен мной. Недоволен. И я определенно поступаю плохо. Я поступила плохо ещё тогда, когда спустилась со скалы несколько дней назад. Я замёрзла бы в степи, и это не было бы самоубийством. В таком случае меня убил Голиаф. Похлёбка вкусная и похоже, что там даже присутствует мясо. Интересно, откуда они его взяли? Может тушёнку откопали в неработающем холодильнике. За шторами ветер трепет провода, снося капли дождя. Вода барабанит по окну, а мыльное солнце садится всё ниже и ниже. Город темнеет, люди постепенно исчезают с улицы. Остаются лишь бандиты и костлявые собаки. Я проверила наличие всего необходимого в своей сумке, подлила в свой термос водки и вышла в коридор. -Завязывала бы ты с алкоголем. Я по запаху определяю, когда ты в комнате, а когда нет. – Хмыкнул Старшина откуда-то из-за моей спины, я дёрнулась. Командир роты дал краткие распоряжения солдатам, и мы вышли. На улице промозгло, поднимается вечерний степной ветер. Шуршат голые деревья, воют голодные псы, садится нечеткое мыльное солнце. Я редко выхожу вечером из дома. Несмотря на то, что убить князя – это грех, я всё ещё боюсь. Кто знает, какие личности бродят во тьме? Пираты, Неверные – всем им давно плевать на чистоту своей души, а потому новые законы они умело - или не очень - игнорируют. Для уверенности я сжимаю в кармане пистолет. То тут, то там во дворах пляшут чужие фонарики, жгут костры беспризорники, которым некуда податься. -Ночью у вас опаснее, не так ли? -Не то слово! Главное целыми добраться до парка, в парк меня звали… Холодно. Завывает ветер, собаки, люди. Воет и моё чувство опасности. Угасают последние намёки на солнце, исчезают и появляются слабые отсветы свечей в окнах. Старшина аккуратно придерживает меня за плечо, и так я чувствую себя менее одиноко. В любом случае, рядом со мной военный, ведь так? А военные сильнее. Но всё равно мне неспокойно. Я не знаю этого Аида. Он может оказаться кем угодно, он может сделать что угодно. Я его не знаю, но он знает меня и от того ещё страшнее. Перед нами кирпичная арка. Это центральный парк. Даже отсюда можно увидеть, как там всё ещё копошиться жизнь – менее опасная и более весёлая, чем в остальной части города. В самом парке я чувствую себя лучше – никто не выстрелит в тебя и никто не попытается украсть у тебя сигареты. Бродят улыбчивые люди, здороваясь друг с другом и с нами. Немного остекленевшие глаза и зачастую медленные действия. Старшина нахмурился, глядя на бледные лица улыбчивых людей. Меж неработающих фонарей протягиваются яркие огоньки гирлянд и цветные флажки. Под ногами валяются шприцы, окурки и небольшие мешочки, которые Старшина брезгливо переступает. Ему не нравится наш быт, это видно, но теперь он хотя бы молчит. Удивительно. Не спорит, не возмущался, а лишь безмолвно, одними глазами, проклинает своё задание, государство и всех своих командиров поимённо. -У вас, я посмотрю, наркомания процветает. А, нет. Не безмолвно. Но он честно держался. -Они так отдыхают. Мне помогает алкоголь, а им уже нужно что-то посильнее. -И это хорошо, что ты только пьешь! Но пойми, в цивилизованном мире, в обычном, в старом, закостенелом мире, из которого я родом и чьи интересы защищаю – это не норма. Это порицается не только общественностью, но и законом! Почему в вашем просветлённом мире мораль работает иначе!? Это же даже не ошибки Библии, это просто п… Мы дошли. Старое двухэтажное здание на краю парка, в котором незабитым остались лишь пара окон. Из дыры в потолке валит черный дым огня. Слышится звон гитары и смех, видно то смеются черти. Филиал ада, не иначе. Сколько же Неверных таит наш город? Неужели все они против Царя? Я робко постучала в железную дверь и в доме всё стихло. В щёлке на двери заблестели стёкла противогаза. Звякнул затвор. -Здравствуйте! Всё же решили взять с собой друга? Ну, чтож. Места хватит всем. – Забубнил Аид сквозь свой зелёный противогаз, приглашая нас внутрь. Голые стены, запах гари и заколоченные окна. Побитая каменная лестница, накрытая длинным змееподобным ковром. А на втором этаже один из кругов ада. В центре пыхтит костёр, пыхтят сигаретами безликие люди вокруг. На гитаре играет матерные песни черноволосый парень в шубе, чья причёска напомнила мне рога демона. На стенах пятиугольные перевёрнутые звёзды и странные надписи. «В каждом из нас сидит Сатана. Задача состоит в том, чтобы познать и выявить его» - пляшет на кирпичах. У меня чуть глаза на лоб не полезли, а вот Старшина, кажется, всем доволен. Дьявол будто снова оказался дома. На ватных ногах я дошла до костра и села на какой-то камень. Я думала их больше. Считая с Аидом Неверных только пять. -Я рад приветствовать Вас в своём доме! Вы не внушаете мне недоверия и мало того я уверен, что Вы умеете критически думать. -О, она это умеет на славу. – Хмыкнул Старшина и посмотрел на меня. Два дьявола обязательно найдут общий язык. - Да так, что в обмороки от своих размышлений падает. Удивительная загруженность мозга. -Радует, очень радует. Верующие слишком агрессивны… Благо, хотя бы не разоряют наш дом, иначе я бы и не знал куда податься! Всё дело в том, что нам нужна Ваша помощь, как князя. Парк, конечно, находиться на нейтральной территории, но Вы ближайший и благороднейший из князей. - К чему эта лесть? Голос Аида звучал бы приятнее и убедительнее, сними он противогаз. Но он этого не делает. Видимо, боится радиации, я респиратор вот тоже тут снимать не стала. - Наши права ущемляются. Мы такие же жители города, а хочу отметить, что в первый свой год Царь говорил, что предоставит мир для всех. Некие личности перестали подпускать нас к воде, только из-за наших «непросветленных» лиц! Конечно, я как благородный предводитель пытался всё это уладить, но на аудиенцию к Царю меня до сих пор не пустили, а другие князья более не желают мне помогать, переманив на свою сторону почти всех моих… друзей. Пошли неправдоподобные слухи и тот, кто до этого клялся помогать мне, теперь отбирает последний хлеб. Вы не отвернётесь от нас? Нас всего пять, мы безоружны и очень голодны. Я обратился к Вам, это крайние меры. -Кто обманул вас? -Человек с синяком под глазом. Право, теперь даже не вспомню его имени… Он был среди нас, понимаете ли! Я действительно не могу найти у Неверных чего-то съестного. В углу валяются кости какой-то птицы, но до того обглоданные, что на них нет даже крупицы мяса. -Я пойму, если Ваша вера не позволит Вам проявить к нам милосердие. -Любой человек достоин милосердия, несмотря на религию. – Тихо сказал Старшина, так, чтобы это услышала только я. И он прав. Но имею ли я право помогать врагам Царя? Не должна ли я оставить их умирать? И, в конце концов, это со всех сторон будет неправильно. С одной стороны я не помогаю просящим и голодающим, а с другой – помогаю изменщикам и неверующим. -У старообрядцев на той стороне реки и то ситуация лучше! Старообрядцы – большая головная боль князей другой стороны. И Мох, и Антимония, и остальные князья, заправляющие там, вечно жалуются на это общество. Они отрезаны, но не только физически, но и культурно. На них Царь так и не смог повлиять, ведь «их бог неправильный». Им давно предсказана смерть, и они наверняка все скоро умрут, но если у этих людей, что живут какой-то своей странной культурой всё не так плохо, значит у Неверных действительно плачевное положение. -Милосердие, Экзекуция, милосердие. – Гудит над ухом Старшина, не давая мне сосредоточиться. - Ты же видишь их беду. Ты должна помочь нуждающимся, потому что это твоя обязанность. Я ведь прав? -Я знаю, что в Ваших жизнях мало истины, сейчас её в целом найти непросто. Я не Царь, чтобы обещать Вам её, я только уличный философ, покрывающийся сатаной. К слову о нём. Солдат, вижу в Вас жажду власти. – Аид хихикнул. Мне не нравятся его слова… - Но не той глупой и примитивной, которой обладает Царь, а истинной власти! Власти над самим собой. Вы и есть сатана. Я образно, не подумайте! Я не верую, но вижу в Вас большой потенциал. Рано или поздно Вы поймёте это. Старшина молчит. Возможно и хочет что-то сказать, но уже не знает что. Все говорят ему, что он дьявол. Стоит за мной, хрустя костяшками. Даже сатанист видит сущность Старшины. Старшина – зло, которое не хочет зла. -Что именно вам нужно от меня? – Голос у меня такой хриплый и потерянный… -Прежде всего, нам отказались продавать еду все магазины города, а так же нам недоступна питьевая вода. Видите ли, несмотря на сокрытие лица, Царь прекрасно осведомлён о моей личности и смог её подробно описать всем, кто так или иначе связан с поставкой. -Я думаю, что смогу дать вам в распоряжение своего ученика… Он будет покупать и доставлять вам всё нужное. Единственное, что от вас требуется – это никому не рассказывать об этом разговоре. В противном случае, я унесу вас всех в могилу вместе с собой. -Буду считать Вас своим другом. -Я помогаю тебе и твоим людям только из человеколюбия. -А мне кажется, что в этом виновен Ваш военный друг. Старшина будто улыбается. И Аид наверняка улыбается. Они простые люди или два чёрта? Он слышал, что Старшина взывал меня к милосердию, но решение я приняла сама. Я уверена, что я приняла его сама. Дьявол не мог проникнуть в мой мозг настолько глубоко, чтобы любое его слово ставилось для меня важнее слова Царя. Неужели морально правильное решение может противоречить словам бога? Или я просто уверена, что это решение морально правильное? Я не оставлю их голодать. Не оставлю, потому что Я считаю ЭТО верным. Если черти просят о помощи – не должен ли ангел помочь им? -К слову, Старшина. Рад знакомству. -Взаимно-взаимно. Моё имя, госпожа Ведьма Царя, наверное, уже сообщила. Вы благороднейший человек! Огонь. Огонь. Пляшет. Его ничего не волнует, он всего лишь стихия. Неотвратимая, страшная, такая же страшная и несущая разруху, как и вода. Огню плевать на людей, он обитает и на Земле, и в аду. -Это просто моя работа. Нет, Старшина. Твоя работа – убивать людей, а не просить меня о милосердии, помогая им. Разве солдаты помогают? Нет. Все говорят, что военные несут разруху, убийства, что они истребляют нас – мирный народ. Так говорил Царь, так говорила моя мать и мой брат. Все верят в это и я тоже. -Я верю в Иисуса Христа, я верю в Гаутаму Будду, я верю в пророка Мухаммеда, я верю в Кришну, я верю в Гаруду… - Подвывает черноволосый парень, похожий на чёрта. Плохие у них песни. Неправильные. Нельзя верить сразу во всех. Бог един. Точнее триедин. В голове загудели слова Царя. «Есть ли другие боги? Возможно. Но есть наш бог, а есть неправильные!». Находясь тут, я чувствую себя грязной, жутко греховной и неправильной. Я не должна тут находиться. А если даже и должна, то только в качестве их инквизитора. Я должна жечь их, колоть железом и резать. Но я помогаю им. Я помогаю им не умереть. В таком случае, не логично ли думать, что в похожей ситуации они помогут мне? Или не обязательно в похожей. Всё тут напоминает мне загробный мир. Дымящийся костёр, странные песни и сам Аид. Но он не похож на адского короля… Так же, как Старшина не похож на сатану. Но Старшина дьявол и Аид тоже дьявол, но без лица. Хотя похож ли Старшина на сатану вопрос действительно спорный… Телосложением я бы сказала, что так сатану и представляла, лицо может и не похоже, да и рогов не достаёт. -Вы не думаете, что ваш образ мрачноват для горожан? Вы похожи на сатанистов, а местные такого не любят. Командир роты радостно сел на камень рядом со мной, внимательно глядя в стёкла Аида. Как будто он что-то разглядит! Он не видит в нём врага. Он не понимает, что это опасно. Хотя бы для меня. Его должно быть не волнуют мои терзания, потому что он и сам дьявол. -А мы ими и являемся. – Так просто? Взял и сказал? Никаких покаяний и заламывания рук? Никаких дьявольских молитв? – Но сатанизм не религия для меня. Сатанизм – это философия, дьявол – лишь образ. Вы думаете, я верю в сатану и приношу ему жертвы? Да. А как иначе? Царь всегда говорит, что, такие как он, приносят невинных в жертву. Как золотому тельцу они поклоняются злу, греху, пороку. Иуды, ироды, бесы! Разве может бог врать?... -Поаккуратнее со славами. Её и накрыть может. Уж больно тонкая душевная организация. – Старшина кивнул головой в мою сторону. Обидно вообще-то. -Действительно. Очень заботливо с Вашей стороны. -Я просто не хочу её снова откачивать. От слова «сатанизм», я боюсь, она впадёт в кому. Их разговор так далеко. Вокруг меня шумят осы. Кусаются, залетают в глаза и уши, копошатся под кожей. Теперь я точно попаду в ад, в этом нет сомнений. И дьяволы такие простые. Носят респираторы и противогазы, не дышат пламенем, вокруг них не клубятся навозные мухи, следы их не похожи на следы копыт. Просто люди. Просто люди с просто дьявольскими мыслями. -…И ведь удивительно насколько быстро в них засела эта вера. Когда я ехал сюда и подумать не мог, что тут… такое! Нас предупреждали, но явно не об этом. -Увы, друг мой военный, ничего с этим уже поделать нельзя. -Почему же! Можно. Бережно, не спеша. Если у человека есть критическое мышление… или хоть какое-нибудь мышление, то с большими проблемами, но он найдёт правду. -Царь заменил им правду, а потому они её и не ищут. И я был таким. Я знаю о чём говорю. Людям нужна вера, что всё это закончится. Царь даёт им эту веру. Пока у них всё есть. А если чего-то нет, то и тут не горе – придумают, почему у них этого нет. И пока в твоей голове не возникают не нужные вопросы – ты счастлив. А даже если и случается беда, ты хотя бы знаешь ЗА ЧТО. -Но мир наш сложнее. -К счастью и к сожалению… Голова болит. У костра тепло, а спина мёрзнет. И всё так далеко. Гулким эхом отдаётся в моей голове дьявольски простой разговор. И я понимаю его смысл. Но не хочу. Хочу? Мне нельзя. Меня четвертуют, отрубят голову, пустят пару пуль в сердце. Пару пуль в сердце. Пару пуль в сердце. А над нами тёмное небо – плотный подол ночи. А уже над ним, над ним звёзды и слепая луна. Висит, большая или маленькая, полная или лишь серпом. До нас доходит лишь её мутный образ. Одноглазая ночь не особо заботиться о нас. Одноглазая ночь бродит по городу равнодушно. Одноглазая ночь скрывает бандитов и пиратов под своим подолом. Она знает. Она всё знает, но ночь молчалива. Лишь тихая стрельба где-то далеко, лишь вой голодных собак. Лишь гулкий дьявольски простой разговор. Аид. Маленький город и откуда тут греческие боги? Я не слышала о нём, я не знаю о нём ничего, а ведь он часть этого города в отличие от Старшины. Он жил тут, живёт и, скорее всего, продолжит жить и дальше пока его кто-нибудь не убьёт. А ведь его кто-нибудь умрёт! Тут слишком мало людей, чтобы я не слышала о нём хотя бы раз. Но нет. Как бы я не старалась, как бы не напрягала память – ничего. Он будто действительно вылез из-под земли. -Рад был услышать хоть кого-нибудь здравого, но думаю нам пора, да? Не знаю. Может и пора. Огонь танцует. Такой спокойны и смертельно опасный. -Экзекуция, нам пора. Не знаю. Может и пора. Тепло тут. Как в аду. Тепло и далеко от бога. Ад так и выглядит? Себя ты сам терзаешь. Осы копошатся под кожей. Щекотно. Бродят туда-сюда. Бродят, жужжат, теребят крыльями, откладывают личинки в мои вены и под моими глазами. Живут, живут, жужжат. Я чувствую, очень ярко ощущаю каждое их действие. -Нам пора. -Не знаю. Может и пора. Мы встали и молча двинулись на первый этаж. Я бессмысленно держу Старшину за кусок куртки на руке, как будто это мне помогло бы. А теперь холодно. Шелестит слепая ночь. -Спасибо Вам, благороднейшая! Я никогда не забуду Вашей помощи! -Я ведь… ещё вам не помогла… -Вы не проявили равнодушие. Пока что нам хватит и этого. По шумному яркому парку текут ручейки грязной воды. Люди безмолвно сидят на лавках, опрокинув голову, говорят друг другу нечто нечленообразное, поют и в целом проводят время так, будто за забором ничего плохого. Их мысли не здесь и им это помогает. Им помогает трава Шпиона, которую тот бережно выращивает под розовыми лампами, им помогают цветные шприцы и круглые таблетки. Когда он предлагал это и мне, и может я бы даже согласилась, но так и не решилась. Кришна бы этого не хотела. Она не хотела бы меня видеть такой. Больные и уставшие глаза этих людей застилает едкий странно пахнущий дым и им от этого хорошо. Он обвивает им горло, заползает в слабые лёгкие. По их венам течёт уже нечто большее, чем простая кровь и им от этого хорошо. Я не могу винить их за это. А вот Старшина винит. Его лицо выражает такое омерзение, что аж страшно. Да, я помню, когда-то и у нас это было запрещено тоже, но сейчас другие времена. Сейчас некоторым это просто необходимо. -Меня до сих пор поражает, что ты не видишь в них чего-то плохого. – Он будто читает мои мысли. -Они расслабляются. Сейчас только это может им помочь. -А разве им не должен помочь ваш бог? Почему он допускает то, что его дети находятся в таком состоянии? Почему только в таком состоянии они могут расслабиться? Разве в Библии это поддерживается? -Не знаю. Но это поддерживается Царём… В том смысле, что он не против. Душа человека не устойчива. Она всё ещё греховна. Поэтому нам кажется, что некоторые трудности нам не по плечу… - Почему же это звучит теперь так странно? Я всегда объясняла себе бизнес Шпиона именно так. -Я никогда тебя не пойму. По крайне мере пока ты думаешь именно так. А за парком ещё темнее. Какие-то робкие одинокие фонари не спасают положение. Зачастую люди поджигают их как-то сами, ведь администрация не может позволить себе освещение улиц. Тени скрываются среди домов и голых деревьев. Скрываются и смотрели на нас. В темноте трудно определить, кто глядит на тебя – чёрт или ангел, а потому я могу положиться только на свои больные ноги и Старшину. Ещё несколько часов назад я думала, что смогу переубедить его. Это бесполезно. Он не понимает меня. Он не понимает, что только на веру я могу положиться. Что кроме неё у меня осталось? Бабушка не встаёт с дивана, отец и брат далеко, а мать безмолвно лежит под землёй. -Всё, что есть у меня сейчас, дал мне Царь. Статус, новые возможности, доступ к воде одной из первых, безопасность. У меня есть это всё благодаря моей вере. Так угодно богу. -И почему же именно твоя вера так понравилась Царю? Потому что она слепая? Или потому что она безмозглая? Я не хочу с ним спорить. Я ничего этим не добьюсь. В этом нет смысла. Да и устала я. -Когда был митинг, то именно князья и Ведьмы повели людей за собой против администрации. Именно поэтому мы князья и Ведьмы. Народ собрался вокруг нас. Царь нас организовал. – Чтобы я ему не сказала, как бы не доказывала свою позицию – это бессмысленно. Но может ему хотя бы интересно… - Я просто понимаю, что если я не буду поддерживать Царя, то мне некого поддерживать. Ради кого я ещё положу голову на отсечение? Ради кого я буду готова умереть? -Ради себя. -Это эгоизм. Эгоизм – это плохо. Мне нужен смысл жить, понимаешь? Мне нужно за кого-то бороться. -Я слышал про ваш митинг. Об этом гудели новости порядка трёх недель. Попытка переворота, больше революция, чем митинг. Именно после этого все новости о вас начали быть однообразными. И теперь я хотя бы знаю почему. Они тоже говорили то, что нам о вас сообщил сам Царь. Тогда Царь ещё не был для нас богом. Он был для нас лишь мутной фигурой с речами о свободе и рае на Земле. Он обещал нам новые законы и спокойствие. Мы всё ещё идём к этому спокойствию, но до него осталось не так далеко. Всего лишь убрать Неверных. И тогда небо очистится и мы увидим солнце. Только тогда небо очиститься… Иногда мне всё ещё снится этот митинг. Вокруг администрации баррикады из чего попало. Бессмысленная и беспощадная стрельба. И тогда именно мы организовали народ, уверили их, что Царь нам друг, что Царь желает для нас только счастья, что он – бог. После этого сменили главу города, но никто этого не заметил. Теперь главой города Царь, теперь он имеет над нами власть. Мы пали ниц перед ним, чтобы он сделал нашу жизнь лучше, как и обещал. Он наделил и князей, и Ведьм властью в благодарность за нашу преданность. Создавая новые законы, он не обделил нас. -Во время митинга тебе было 15 лет, если я правильно определил твой возраст. Ты уверена, что Царь взял тебя в князья и в Ведьмы из-за твоих способностей, а не потому, что ты наивный ребёнок? – Я чуть не задохнулась от возмущения. Он действительно думает, что я глупая? Что я… наивная? - В армии полно людей без воли. Людей, которые не задумываются о том, куда их посылают. Они преданны до потери пульса. Но ты не на войне. Тебе не обязательно подчиняться кому-то. Когда умерла моя мать, я не знала, куда себя деть. Именно ей принадлежала моя душа полностью, принадлежало моё тело, всё. Она всегда знала как лучше. И после её смерти, я добровольно и полностью отдала своё сердце Кришне и Царю. Я не принадлежу себе, потому что не хочу. Не хочу оставаться одна. Моя мать, Царь и Кришна служат для меня поводами продолжать борьбу за жизнь. Пока есть хоть кто-то из них – я знаю как дышать, знаю куда бить и в кого стрелять. -Я не могу потерять веру, как ты этого не поймёшь. Если я потеряю её, то потеряю и себя. Старшина недовольно выдохнул через респиратор. До дома остаётся совсем чуть-чуть и теперь тени по углам волнуют меня меньше назойливых ос. -А если Царь умрёт? Что же тогда станется с твоей верой? -Он не умрёт. Боги не умирают. Он воскреснет. Он продолжит помогать нам. -Скоро пасха. Вот мы и посмотрим, воскреснет ваш Царь или нет. Это угроза? В подъезде темно. Тени будто продолжают преследовать меня, смеются по углам, протягивают свои когтистые волосатые руки. И рядом со мной идёт может быть и сатана и ему не страшно. Он не боится тьмы ни в подъезде, ни в своей душе. Он весь состоит из греха! Если бы я знала, кого собираюсь пустить домой – осталась бы умирать в степи. Так было бы проще. Но я уже никак не могу это изменить и мне приходиться уживаться с дьяволом в военной форме. Дома тоже темно. Солдаты уже спят, остался лишь Панаев, как безмолвный призрак. Вынырнул из кухни, посмотрел на нас, отдал честь и скрылся обратно. Я побрела в комнату, бросив невнятное «спокойной ночи». Да какая тут спокойная ночь! Сейчас ночи всегда беспокойные, свистящие и воющие, и если ты не закроешь окна посильнее, то сойдёшь с ума. Под кожей кусаются осы от того насколько злобно на меня смотрит пустая рама. Лица икон будто совсем потемнели. Они разочарованы. Я защищаю свою веру, но недостаточно. Если я сомневаюсь, если я смею помогать Неверным – значит, что моя душа грязна, значит в рай дорога мне закрыта. Но разве могла я оставить этих людей голодать!? Я включила фонарь и взяла в руки бумагу. «Дорогой Катапульта, Мне нужна твоя помощь. Невинные люди остались без еды и без возможности каким-либо способом её приобрести. Ты должен прийти в дальний дом в парке и купить то, что попросит у тебя человек в противогазе, представляющийся как Аид. Прошу, не задавай лишних вопросов и просто сделай то, о чём я попросила». Мне не хочется долго разъяснять ребёнку причину моих действий. Он пугливый, лишние слова могут навести панику в его молодом мозгу. А вдруг Царь думает так же и про меня? «Во время митинга тебе было 15 лет. Ты уверена, что Царь взял тебя в князья из-за твоих способностей, а не потому, что ты наивный ребёнок?». Не знаю. Я уже ничего не знаю. Хватит меня терзать! Я ничего не знаю! Господи! Я уронила голову на стол. Даже думать уже нет сил. Мой разум куда-то улетает, куда-то далеко, куда-то, где спокойно и тихо. Куда-то в сон. И правильно. Уже поздно. Уже поздно. Уже поздно… Бога больше нет. Нет ни матери, ни противного чайника. Ничего. Лишь осы под моей кожей. Господи, да я вся состою из них! В моих лёгких, в моём рту и в желудке. Они везде. Как бы я не чесала свою кожу, я не могу их достать. Жужжат. Жужжат. Жужжат. Они вылетают из моих ушей, раздирают голову. Я беспомощно пищу не в силах издать какой-нибудь иной звук.