Бог экзекуции. Ядерный рай

Я, задыхаясь, упала на пол. Перед глазами старый потолок. Облупленный и серый. Всё ещё откашливаясь, я поднялась на ноги. Почти восемь. 7:59… 7:59… 8:00… -Рота подъем! Я прилизала волосы и зажевала кусок битума из-под стола. Не вкусно, но привычка осталась, хотя я от неё почти избавилась. Я жую его в надежде хоть на какое-то благотворное влияние на мой организм. Но ничего не меняется, я просто жую битум. С грустным лицом вышла из тёплой комнаты на завтрак. Какая-то каша, будто тоже из битума. Шумные солдаты. Серое небо. А меня не отпускает тот плод, что я съела во сне. И я хорошо помню его сладкий вкус граната-яблока-инжира и как сок тёк по моему подбородку, капая на грешную землю. И как я задыхалась от куска в моём горле. «Экзекуция, где еси? Ты отравлена, дитя моё». -Сегодня я ухожу на шабаш. – Я кинула это, будто должна, не поворачивая голову, смотря на серо-зелёные крыши. -И я не смогу пойти с тобой? -Тебя не пустят. Да и не понравится тебе. В любом случае, твоё присутствие может сделать только хуже. Чужих не принято водить на такое, а сейчас Старшина чужой. Может и не мне, но им. Ведьмы не примут незнакомого мужчину, солдата. В лучшем случае они его убьют. В худшем – надругаются перед тем как убить. -Потому что я военный? -Потому что ты военный. Ты не веришь в Бога. А вдруг из-за этого Бог не захочет принимать нашу жертву? Только потому, что рядом ты – неверующий. -Голиаф может убить тебя, пока ты идёшь на шабаш. Царь может сделать с тобой всё что угодно, потому что ты на территории ЕГО Обители. -Если так случится, значит, то будет угодно Богу. Старшину мой ответ не удовлетворил. Он со злостью кинул ложку в пустую тарелку, набрал воздуха, чтобы что-то сказать и… ничего не сказал. Сомневаюсь, что он не нашел слов, слова у него есть всегда. Видимо просто не захотел разгораться. И хорошо. Мне его во сне хватило. В моей комнате уже приготовлены вино и сухари. Долго собираться мне не приходится. И многие из Ведьм Царя мне не приятны. Они творят грех, потому что им разрешено? Но даже когда Царь дал добро на шабаши, я не могла представить что именно на них будет твориться. И Царь определенно знал, что мы будем делать. Знал, но всё равно дал добро. И кто я такая, чтобы сомневаться в воле божьей? Я вышла в подъезд, быстро спустилась по кривоватым каменным ступеням, надела респиратор. На улице гуляет ветер, задувает, пробирает до души. Ангелы на крышах теперь кажутся мне не такими дружественными, как раньше. Я князь, но князь, помогающий Неверным. Одно лишь государево слово… Я вздрагиваю и мотаю головой. Царь дал мне прощение. Мнимое прощение, но ведь он не подлец, он не убьет меня со спины, как такого можно ожидать от Голиафа. Если Царь решит, что мне пора умереть – он преподнесёт это как освобождение души, как благость, захочет, чтобы я умерла от его руки или от руки другого важного лица. Я многое сделала ради него, Царь ведь не забудет все мои старания? Вокруг меня пролетают дома, я почти бегу, пока не слышу своё имя. Меня нагнали и окружили две девушки, совершенно разные. Длинная и тощая как жердь справа, низенькая и полненькая слева. -Экзекуция! Чего же ты так бежишь? Время всегда будет! -Да, Экзекуция! Ты можешь позволить себе лёгкую неспешную прогулку! -Да, Экзекуция! Разве есть смысл куда-то торопиться, если и так понятно, что нас ждёт? -Разве есть смысл бежать, если всё начнётся в определенное время? -Разве тебе вообще можно бежать? Подумай о своём здоровье. -Да, подумай о своём здоровье! Кровопускание не рекомендовал тебе бегать. -Да, подумай о своём здоровье! Тебе ведь может стать плохо! Мне и так плохо от вашего гама! Боже, они громче и навязчивей ос! Господи, да как можешь ты создать что-то столько болтливое! А ещё Аполло жалуется, что у меня язык без костей… Такую болтливость давно пора прировнять к смертному греху. Неумение держать язык за зубами никого до добра не доводило. Мне вот всегда делало только худо. Это Овсянка и Корица, слева и справа. Насколько они различны внешне, настолько же похожи духовно, будто лепили их из одной глины, одинаковые, но неодинаковые вазы. Я не знала о них до взрыва. Живут они не близко и как-то не получалось у нас побывать в одних компаниях. А 3 года назад получилось. И я, и низенькая Овсянка, и длинная Корица, все мы оказались одного титула. Они не князья, а лишь Ведьмы, но это не значит, что они не заимели себе какой-то статус. Овсянка вот очень даже им гордиться, гордиться близостью с Кришной, хотя гордость – качество плохое. Обе девушки схватили меня под руки и поволокли в сторону Обители, не переставая трещать. -А я слышала, что ты куда-то уезжала. -Или тебя куда-то увозили. -О, неужели Царь доверил тебе какое-то задание? -Наверное, жутко секретное. -Это точно! Раз уж Экзекуция поехала в другой город. -Думаешь, в другой город? -Да-да! Наверное, в тот, что недалеко. -Экзекуция вернулась так скоро! Точно недалеко ездила. Еще и с военными вернулась, ты слышала? -Правда? И где ж она их подобрала? -В том городе, в который ездила. И обратила их в нашу веру, точно-точно! -Да что же вы такое говорите!? Если не знаете ничего – помалкивайте! Никуда Царь меня не посылал. Только если нафиг. Но и то неохотно. От вашей болтовни болит голова. -Болит голова? -Болит голова? -Ах, ну точно! Это из-за военных всё? -Да, говорят ребята вздорные, непростые, но горячие… Говорят они, а стыдно мне! Я больно укусила себя за язык и почувствовала привкус смерти на зубах. И я знаю, что они просто люди такие, мне нельзя на них злиться. Мне вообще ни на кого злиться нельзя. Но иногда очень хочется. Вот Овсянку и Корицу точно осы не мучают, иначе бы они не говорили столько! Их головы пусты, ограничиваются глупыми сплетнями из воздуха и собственными же домыслами. Им жить проще. Их не волнуют их грехи, хотя крестики они носят. И что, спрашивается. Носят. Носить они могут всё что угодно, хоть Звезду Давида, нужно верить. И, наверное, они верят. Но их вера лишь вера. Это не религия, которая требует соблюдение определенных законов и правил. Овсянка и Корица такие простые! Будто рай уже построен! Будто мы уже спасены… Так мы дошли до Обители. Я даже пожалела, что осы в голове не могут заглушить глупых слов двух Ведьм. Обойдя Обитель, мы оказались в обширном парке у заднего хода. Длинная мощеная дорога с жухлыми клумбами, на которых грустными кучками лежит серый снег, а по краям до сих пор растут красивые деревья. Извилистые, будто змеи, они тянутся к небу, видимо пытаясь дотянуться до Бога. Нас интересует вовсе не задний ход, который ведёт напрямую в Обитель, а кривая пристройка рядом. Не знаю, чем она служила ранее, но мы смогли оборудовать её изнутри достаточно уютно, чтобы ощущалось присутствие Бога. Нас встретили иконы. Подсвеченные свечами лики Девы Марии и младенца Иисуса смотрят на нас с разных сторон, закрывая собой обшарпанные белые стены. В дальнем углу виднеется красивый, белый, полупрозрачный балдахин, скрывающий ложе Кришны. На нём во время шабаша располагается она всегда, скрывая свой образ, своё лицо и свою душу. На глаза надвинут капюшон, как то часто делает сам Царь, длинные волосы туго завязаны в косу. Она подогнула под себя ноги, сидит в позе, будто молится, выглядит как самая искусная мраморная статуя, такую может создать только Бог. -Здравствуй, моя царевна. – Я села ближе к Кришне, трепетно глядя на белую ткань, пытаясь угадать выражение её лица. Я знаю, что сейчас она не ответит мне. – Я рада снова видеть тебя, хоть ты и занята. Ты исполняешь волю божию. В пристройку матерясь и гогоча, ввалились две тени с чёрными волосами на лицо, внешне они достаточно похожи. Два князя, две Ведьмы – Антимония и Элена. Лица только у них разные, у Элены там присутствует врождённая надменность, прищур и орлиный нос, почти как у меня. Обе они красятся чем попало – смола, уголь, сажа, размельченные в порошок обломки стен, в хорошем случае пчелиный воск, глины и остатки «реальной» косметики. Им хорошо, уже с утра они успели выпить достаточно, чтобы им стало весело. Антимония села рядом со мной, и я хорошо уловила запах спирта. Водку пила, не иначе. Девушки подтягиваются одна за другой, на пол посередине падают разные мешочки и связочки, по стаканам разливается моё вино. Всего нас 10, мы все сидим на полу, на грязных тряпках, что притащили сюда сами. А у стены сидит Кришна, как самая прекрасная икона. -Девки, вы слышали!? Экзекуция с военными якшается! – Выкрикнула кудрявая Амара, когда мы сидим уже полным составом. Я облилась вином, а ещё захлебнулась, начав кашлять. Да я её убью! -А кто не слышал! Вот это новость, а! – Подхватила Овсянка. -И какая сила, чтобы сдерживать греховное влияние государства! – Тряся грязными белокурыми патлами, замотала головой Шпиц. Ей всего 16. Её возраст всегда смущал меня, и я всегда была против принятия в Ведьмы столь юных девушек, даже девочек, но кто бы меня слушал! -Они пока даже не застрелили никого! Хотя так по мелочи было… Все Ведьмы загалдели, будто я попала в курятник. Муха с крашенными хной волосами, пьяно смеющиеся Антимония и Элена, одинаковые, но разные Овсянка и Корица, Касатка с длиннющими волосами, на которых она может сидеть и Шпиц, совсем ребёнок. Все они говорят что-то, хохочут, все они смотрят на меня. Слова превращаются в неразборчивые звуки, но больше всего меня раздражает смех. Они смеются надо мной. Потому что знают, что я на самом деле пригрела на груди змею. Я порочна и грязна, моя душа больше никогда не попадёт в рай и потому они смеются. Они всё знают. И как им не знать, они же Ведьмы Царя! И все они при этом смотрят на меня, что-то говорят, Антимония даже бьёт меня по спине, выспрашивая что-то. А я молчу. Потому что не знаю, что им отвечать, ведь ничего не слышу. Да и стоит ли что-то отвечать? Но внезапно все замолчали. Кришна подняла свою аккуратную ручку вверх, колыхнулись полупрозрачные шторы. -Дамы, сегодня у нас с вами необычный день. Сестра наша признала греховность свою. У меня упало сердце. Каждая из нас хорошо знает, что значит эта фраза. А вдруг речь идёт обо мне? Я ведь говорила ей о пороках своих. Неужели она не нашла решения лучше, чем… Воссоединить меня с Богом? И видимо так и надо. Это ведь решение моей царевны. Если надо будет умереть за неё – я умру. Если надо будет умереть за Царя – я умру. Если надо будет умереть за Бога – я умру. -Шпиц, ты действительно хочешь этого? -Да, госпожа. Я не должна была любить его, Вы сами знаете. После этих слов начались перешептывания, на свой стыд я совсем не знаю, о чём идёт речь. Моё упущение, раньше я не пропускала мимо себя ни одной новости! Но как только появились солдаты… Как только они появились, мне стало совсем не до новостей. -Сказал Бог, что нет прощения без крови. Ядерный рай принуждает меня выполнить завет. Антимония, Экзекуция. Я доверяю это вам. Вы знаете, что нужно, чтобы угодить Богу. Да, мы знаем. Просто давно не делали. Человеческие жертвы – приятное исключение, среди всех быков, баранов и голубей. Всегда приятно осознавать, что ты помог какому-то человеку обрести прощение. Приятно, волнительно и жутко страшно. Но когда нужно принести в жертву одну из нас… Такого никогда не было, хотя мы знаем, что на нас так же распространяется эта возможность последнего искупления самых страшных грехов. И пока Кришна не сказала, я бы и не задумалась никогда о том, что могу быть ТАКОЙ жертвой. А ведь я могу. И стоит обдумать этот вариант. Может мне он тоже понадобился бы. Мы вышли из кривенькой пристройки. Дождь перестал лить, Бог ждёт наших действий. Я, Антимония и Шпиц. Я знаю, что девочка боится. Я бы тоже боялась. Тяжело,наверное, расставаться с собственным телом.Мы все так привыкаем к этому кожаному мешку, что совсем забываем, что ничего не должно быть для нас важнее души. -Перед тем как отправиться к Богу, скажи нам, что же случилось. Может жертва совсем не требуется. Шпиц мне никогда не нравилась, её приходится учить манерам и поведению, она многое творила, но, по моему мнению, всё ещё не заслуживает столь радикальных мер. К жертве приходят только тогда, когда душу уже никак иначе спасти нельзя. Когда грех столь страшен, что его не искупят никакие молитвы. Что же такого могла сделать Шпиц, почти ребёнок? -Требуется. Дьявол смог искусить меня и связал меня порочной связью с Неверным. -Не вини дьявола в этом. И ты считаешь, что это достойный повод для жертвоприношения во имя Господа? -А разве нет, Экзекуция? Действительно. Разве не достаточно веская эта причина, чтобы человек захотел отдать себя Богу? Может, так я просто оправдываю себя? Ведь я тоже связана с Неверными. А Антимония? Связана ли с ними она? Вдруг мы все не чисты? Для кого тогда мы строили рай? -Ты подумай, Антимония. – Я приблизилась к ней насколько вообще могу, чтобы Шпиц не услышала меня. – А мы? -А нас это не касается. Мы старше. -Разве это правильно? -Экзекуция, мы князья. Мы обязаны держать порядок, даже если это будет связано с Неверными. Почему тебя это вообще волнует? Одно лишь слово. И она меня поняла. И слово это - «Аид». -Мы должны вершить закон. Тебя не должно волновать личное желание, а лишь долг перед Богом. Ты знаешь, я сама не в восторге, но того требует Царь. Как мы объясним наше неповиновение, даже если мы ТОЖЕ связаны? Не сделаем это – нас сожгут как еретиков. Не думаю, что ты желаешь этого. -Мы тоже должны гореть. -Мы должны защищать народ от неверия и напастей! Всё что мы должны делать! Принести себя в жертву личное желание конкретного человека, к которому мы не имеем практического отношения! Никто ничего не узнает, если ты не начнёшь об этом трубить. Антимония права. Нельзя отступать. Жертва должна быть принесена. Я завязала руки Шпица за спиной. Антимония достала дрова и доски. Сыроваты. Мы пожали плечами, прекрасно понимая, как же сильно завоняется царский парк. Вдалеке от мощенной дороги, на земле мы попарно кладём бревна и доски друг на друга, в центре располагается грешница, Антимония сыпанула углей и вылила из своей фляги водки. -Бог простит тебя. Назови имя искусившего тебя демона. Шпиц посмотрела на меня жалобно, глаза блестят от слёз. Она знает, на что идёт. Она знает, на что идёт. Она знает, на что идёт. -Бессмертник. Передай ему, что я любила его до последнего вздоха, что я молила Бога о нём. Я люблю его. Моя вина, что я люблю его. Я знаю, что мне нельзя.Он наслаждается, когда играет с моей душой, когда кольями вгоняет в неё сомнения, когда привязывает к себе. Но я люблю его. Ты понимаешь? А я ведь понимаю. Слова застряли в горле. Я совершила поступок страшнее, чем она. Шпиц просто любит, а я принимаю государственные решения, опираясь на мнение сатаны. Антимония дала огня. Сначала пламя неохотно лижет наше дерево.Валит дым, ветер так и норовит задуть огонёк. Но прошло только несколько минут и пламя стало яростней. Шпиц тихо заплакала, огонь опаляет ей волосы. Моё сердце тоже плачет, меня тоже терзает огонь, но уже совсем другой. Она платится собой, а я молюсь, чтобы того же не случилось со мной. Я должна умереть в огне, но, видит Бог, очень этого не хочу. Шпиц воет, бьютсяголовой о землю и задыхается. Жалобный стон режет воздух и нашу безмолвную молитву. Кожа вздувается, появляются ожоги из-за деревяшек мне плохо видно молодую Ведьму, которая сейчас добровольно отдаёт свою душу, очищаясь. А никто и не говорил, что очищение должно быть простым. Сквозь жалобный вой я могу различить слова. Шпиц почти кричит, задыхаясь, надеясь, что Бог услышит её. -Мир даровавый роду человеческому, угаси всяку распрю и раздоры во Святоей Земли, умири злобу враждующих, благослови притекающих ныне ко Гробу Твоему Живопроемному, и нас, тому мысленно поклоняющихся, исходящим от сего светом Лица Твоего озари! Молитва её липнет к губам, как засахаренная мокрота. Вопль боли и отчаяния, который, кажется, способен разорвать небеса. Огонь опаляет её глотку, она булькает, слёзы мгновенно испаряются. Стараюсь почти не дышать, чтобы едкий дым не проник слишком сильно в грудную клетку. Запах горящей плоти. Я отвернулась, ощущая, как скоро вино польётся из меня. Я видела такое и раньше пару раз, но тогда эти люди действительно того заслужили. А Шпиц? Она,несомненно, заслужила это тоже. И я знаю, что при хорошем раскладе я должна закончить так же. Но знал бы Бог, как я боюсь этого. Бессмертник. И снова неизвестное мне имя. Я совсем не знаю свой город. Ту, порочную его часть. Лучше бы никогда о ней и не знала! Плач, наконец, замолчал, навсегда запутавшись в холодном воздухе. Ещё пару секунд он звенел в моём больном ухе. -Кто из нас не пробовал запретной любви. – Антимония вздохнула, спустила респиратор и жадно закурила, держа белую сигарету дрожащими пальцами. Запретная. Запретная. Я снова чувствую вкус плода на языке. Сладкий, но такой отравляющий! Он застрял у меня в горле, я, свистя и хрипя, умирала на глазах двух демонов и одного Бога. Не так я должна умирать, не от плода. А от бушующего огня, что очистит меня. -И только не начинай читать мораль, Экзекуция. Тебе стоит хорошенько подумать, перед тем как желать кому-то смерти, даже если этот «кто-то» это ты сама. Шпиц захотела умереть от очищающего пламени, а не от пламени любви. Потому что во втором она уже явно погибла. Я в её годы была такой же. -Эти «ее годы» были у тебя два года назад. -Опять ты момент испортила. – Она со смешком ударила меня кулаком в плечо, но через секунду снова помрачнела и огляделась. – Следи за собой, будь осторожней. – Мне приходится немало напрягать слух, чтобы расслышать слова Антимонии. Главное, чтобы этих слов не услышал кто-нибудь ещё. - Голиаф не дремлет. Не дремлет и Царь. Все уже знают о том, что произошло на празднике седьмого числа. Ты играешь с огнём и огонь этот – огонь инквизиции. Царь придавит тебя своим остреньким ноготком как надоедливую мошку на бокале, если ты не прекратишь такое открытое сопротивление. - Сопротивление? – Я не говорю тебе перестать стараться совсем, у тебя явно есть план и ты его придерживаешься. Но если ты пойдёшь в ад босиком – ты знаешь, кого позвать с собой. Я возьму с собой вторую пару обуви. -Не обрекай себя на погибель. Меня она и так ждёт, но вот тебя может обойти. -Погибель никого не обходит, Экзекуция. Никого и никогда. Это правила коснулось всех, даже Иисус умирал. И мы умрём. Вот только вопрос – «как?». И лучше уж умереть вместе с тобой, чем одной! Знаешь, ты ужасная зануда. Сама себя ограничиваешь всегда, живёшь в стеклянных стенах и бьёшься о них лбом, набивая синяки и шишки. Но я дорожу тобой, потому что я мало кем могу дорожить в этом мире. Ты мой кусочек прошлого мира, поломанный и исколотый, но кусочек. Каждый из нас, так или иначе, нарушал правила. Не вини себя. Я устало прижалась к Антимонии, ощущая, что ещё чуть-чуть и зарыдаю. Огонь всё ещё пляшет перед глазами, в ухе звенит визг Шпица. Но я знаю, что Антимония права. Она сказала это от всего сердца. Может ли её сердце ошибаться? -Надо же, а раньше шипела, когда тебя трогали. -Я устала. Очень сильно. Я будто вовсе не сплю. Меня съедают осы изнутри. Я сама мучаю себя, боюсь, что до ада я обезумею до конца. -Безумство – это счастье, если иметь в виду вечное мучение. -Сатана уже в городе. -Ты о том военном? -Я о том, что скрывается за его военной формой. Именно его восхваляют сатанисты. Зеленого змея. – Я со страхом огляделась. А вдруг Зелёный змей пополз за мной? -А ты, я посмотрю, эксперт в демонологии, аж Зелёный змей! – Обнимая меня, Антимония продолжает курить, смахивая пепел мне на энцефалитку. - Хотя я не могу отрицать, что ты способна разбираться и в этом, Царь много говорил нам о демонах в своё время. Вдруг ты конспектировала. Да и знаешь, для исчадия ада, он слишком много находится у тебе в голове и на языке. -Потому что он опасен. Каждый раз, когда он рядом, у меня всё внутри холодеет. Он вытягивает мою душу своими зелёными глазами, но это потому, что он сатана. Потому что он искушает так. Старшина говорит лишь ложь, а когда не лжет, то выставляет правду слишком однобоко так, как было бы выгодно только ему. -Искушает? И именно поэтому так анализируешь все его слова? Чтобы уж точно убедиться в его порочности? Не для чего больше? Да он само стихийное бедствие! -Он способен на всё что угодно. Сломать, уничтожить, растоптать. Просто потому, что может. Он ходячая катастрофа. Он наслаждается моей болью, видит всю мою гниль и не только видит, но и очень старательно вытаскивает. Хотя привыкаешь даже к занозе. Это же не значит, что тебе она нравится. -Скоро памятник ему воздвигнешь из своих эпитетов и сравнений. Да хоть у него в аду там прописка, какая разница тебе уже? Ну, друг и друг. Я сама, знаешь ли… Да Бог с тобой, потом лучше расскажу. Даже покажу! -Я и правда больна. – Это вырвалось у меня совсем радостно, хоть радоваться очевидно нечему. В пристройке ничего не изменилось, вот только нас осталось 9. И никто из них не чувствует того исцеляющего огня, что почувствовала Шпиц. И никто из них не признается о грехе, как это сделала она. Она никогда мне не нравилась, но действие её было столь смелое… И теперь я понимаю, почему её приняли в Ведьмы. Села на старый матрас, отпила вина. В ухе жужжат осы, вокруг жужжат Ведьмы. Нагловатая Амара, брызжа слюной, рассказываеточередные сплетни. Слова журчат как быстрая холодная река, и я почти не замечаю, о чём конкретно они. Мой слух по привычке всё ещё выцепляет какие-то случайные фразы и предложения, но они о чём-то мирском и глупом. Теперь это совсем не приносит мне радости, а кажется чем-то лишним и гнилым. Если бы здесь был Старшина, он бы точно упрекнул меня. Упрекнул бы, что я позволила жертве случиться, но жертва эта правильная, несомненно нужная, но необъяснимо печальная. Я ярко вижу вместо Шпица в этом костре себя, пока огонь опаляет мою кожу, уничтожает изнутри и снаружи, отдавая мою душу Богу. Если бы здесь был Старшина… О, Господи, он как будто смотрит на меня из тени! Будто в углу стоит со своими зелёными глазами-рентгенами. Уйди! Хоть тут отстань! Он бы всё понял. Если бы услышал меня и Антимонию у пристройки… Всё бы понял! «Зелёный змей»,«Каждый раз, когда он рядом, у меня всё внутри холодеет. Он вытягивает мою душу своими зелёными глазами, но это потому, что он сатана». Господи, боже мой! Я скоро растворюсь в собственном ужасе. Упокой, Господи, души усопшего раба Твоего: благодетеля и православного христианина, и прости ей вся согрешения вольная и невольная, и даруй ей Царствие Небесное. Не слишком ли порочны Ведьмы? Забыв о Боге, о ядерном взрыве и о голоде они пьют на брудершафт и поют частушки. Я придвинулась ближе к Кришне, безмолвной и печальной статуи. -Я выполнила божью заповедь, преподнесла душу человеческую, чтобы простились все его грехи. Почему же мне так страшно? -Ты боишься того же. – Теперь у неё голос до того бесцветный, лишенный чего-то родного… -Возможно. Боюсь, потому что это было бы заслуженно. -Если ты этого захочешь – это будет правильно. Ты хочешь этого? -Не хочу. -Значит оно и не нужно. Жертва Богу всегда добровольна. -И Старшину не смогут?... Привязать и сжечь. -Мы не варвары. Мы не станем этого делать. Он поможет тебе. Я попросила. Я выдохнула, прочитала молитву о трапезе и зажевала пару сухарей. Челюсть будто дубовая и не двигается совсем. Я как сломанная кукла, которая старательно пытается двигать треснутые шарниры. Кришна всегда права, она как Царь - просто не умеет ошибаться. -Чего же ты молчишь!? – Кто-то тряхнул меня, от чего я поперхнулась и закашлялась. – Расскажи про военных, нам же интересно! – На меня уставились все Ведьмы, пока Амара, по-видимому, пыталась вытряхнуть из меня все сухари и вино заодно. - Мы их и вблизи-то не видели, а ты с ними живёшь! Наверное, всю квартиру продырявили пулями! Они действительно едят человечину? Война страшное с людьми делает! И клыки у них, наверное, как у собак, да-да! У Амары голубые глаза, кудрявые длинные волосы и тело Венеры. На ней мятая кофта с гротескной, белой, танцующей жабкой, на красном фоне, а настолько грязных сапог, какие есть у неё, я не видела ещё никогда. Она не курит, но много пьёт, заливая пол липким вином. Она никогда не признается, что на самом деле жутко не уверена в себе. Я-то помню, как она,надрываясь, молила Бога о любви. Но Бог не дал ей любви даже к себе. Значит, она не заслужила её. Амара имеет очень приятную особенность, которую я в ней очень уважаю – верность. Этого у неё не занимать, но это всё, чем она может гордиться. Она внимает словам Царя, запоминая каждую случайно брошенную фразу. Никто не скажет, движет ли ей что-то праведное, а может быть греховное, но факт остаётся фактом. -Да нет вроде… Клыков не замечала уж точно. Люди как люди. Сами в армию не из хорошей жизни пошли, некоторые, конечно, агрессивные встречаются, но, в общем, они обычные. Повисло молчание, и я уже пожалела, что открыла рот. Через пару секунд Амара истерически засмеялась, а её подхватили и остальные. Тут я совсем зарылась в энцефалитку, втянув голову, как испуганная черепаха. Не смеялись только Кришна и Антимония, осуждающе глядя на заливающихся Ведьм. -Ведьмы мои, это неуважительно. -Нет, Кришна, ну Вы слышали!? -Я разделяю такое же мнение. -Как это так? – Амара испуганно закашлялась, от чего затихли и другие Ведьмы. – И что же Вы хотите сказать этим? -Не военные несут опасность, а война. Не военных мы должны бояться, а войну. -Не будь военных – не было бы войны. -Не будь войны – не было бы военных. – В голосе Кришны теперь чувствуется холодная сталь. Я благодарна ей за это, но не она должна защищать солдат, а тот, кто с ними живёт. -Военные несут на своих пыльных крыльях войну! Тут рассмеялась уже я. Разве может Амара знать о них всё, если даже я не всё о них знаю? А потому я не позволю себе молчать. Солдат защищала Кришна, но кому как не мне на самом деле нужно это делать. -Ты думаешь, что им так нравиться умирать? Не они несут войну, а война подхватывает их, неся на дальние рубежи сражаться с такими же военными, как они сами. Если человек не испорчен грехом – убийство случайного и невиновного не принесёт ему удовлетворения. Они не сказочные чудовища – они вполне конкретные люди, хоть и страшные порой, но лишь порой. В любом гаде есть нечто… человечное, что ли. Их злоба – не слепая агрессия дикого зверя, а сложение их убеждений, привычек и может чего-то ещё. -Да разве они люди!? Может и не люди. Но они точно не виноваты в том, что началась война. «Солдатам нужно выполнять приказы начальства и никого не должно быть у солдата выше его начальства. Даже Бога. Если Бог сказал «не убий», а начальство послало стрелять по людям – солдат должен стрелять по людям». -Если они не верят в Бога – это не значит, что они не люди. Извини меня, Господи, за эти слова! -Они должны гореть в аду. -Конкретно тебе они ничего не должны.Они непременно попадут в ад. -Экзекуция, ты сошла с ума. Может тебе мешает дьявол? -И ты действительно считаешь, что Я стала бы связывать себя с сатаной добровольно? Что я добровольно предала бы Царя? Да ты знаешь, о ком ты так говоришь? Твоё воображение – враг твой. У меня внутри всё скукожилось от этих слов. Нагло лгу. Но лучше уж так. Примитивные рассказы не сравнятся с тем, что Старшина представляет собой на самом деле. Он угроза многогранная, а не глупый сказочный образ. Водевильные россказни Амары просто унизительны для той тёмной силы, которой является командир роты. Он гораздо хуже. Он гораздо больше. Он пугающе свободен. Если Старшина – монстр из базарных сказок, то кто тогда я? Нет уж! Амара видит лишь то, что хочет видеть и слышит лишь то, что хочет слышать. Многие из слов Старшины человечны, потому он так страшен. Амара надулась от возмущения как жаба, но замолчала. И слава Богу. А Ведьмы всё болтают. Обсуждают всех, до кого только могут дотянуться, припомнили и Водочника, которого так давно никто не видел. Сошлись на мнении, что его просто загрызли собаки. Кто-то упомянул Джекилла. От этого я вспомнила печальный голос Аида, пока он рассказывал историю о его последнем суде. -Хорошим человеком он был, порядочным, вежливым. Было бы неплохо пропустить с ним ещё раз по рюмочке… - Элена лежит на коленях Антимонии, лениво грызя сухарь. -Сплюнь!Перед поминанием усопших такое говорить. Если мертвецы начнут ходить по земле, то тут уж и до Страшного Суда не далеко! -А от чего ему не быть скоро? И если по земле уже ходит сын божий – то и Страшный Суд скоро должен быть! Вспомни, что говорится об этом в Евангелии… -Ага, а вот Царь говорил, что для начала у нас должен быть построен рай. -И когда же он построится? -Ах, кто бы знал! Но точно скоро! Я начинаю ощущать головную боль. Осы кусают мои мозги и до того это невыносимо! Жужжание повсюду! И как Ведьмы этого не слышат? Не слышат, какие они громкие! Я забилась в угол, ожидая конца шабаша. Тихо скулю, ожидая конца шабаша. Молча молюсь, ожидая конца шабаша. -Я рада была снова услышать вас, мои подруги. – Шум умолк, остался голос Кришны, мягкий, но призывающий. Я люблю этот голос, больше себя. - Мир меняется. Насколько скоро наступит Страшный Суд мне неизвестно, но каждый может заслужить рай. Будьте верны себе и Богу. Не обвиняйте невинных и не живите в праздности.Ведь каждая из нас выбрана Царём, и мы должны быть примером благочестия и верности. Не отказывайте жаждущим, сколь порочны они не были. Ведьмы кланяются и уходят. Я уходить не спешу. Вышла самой последней будто на расстрел. Небо потемнело, Обитель выглядит просто страшно, особенно с задней стороны. Если спереди её украшают белые колонны, то вот сзади путника ждёт лишь голый красный кирпич и трубы. До войны ещё не божий дом так выглядел, но теперь я осознаю, как мрачно здесь в тёмное время суток. Кривые фонарные столбы, змееподобные деревья и покосившиеся лавочки, у которых отсутствуют перекладины. Высохшие клумбы и холодная мощеная дорога. А ещё здесь стою я. Ветер перебирает мои волосы, принося запах мертвечины. Надеваю респиратор, становиться легче, но вина до сих пор не покидает меня. Бессмертник должен оказаться очень хорошим человеком, чтобы я простила такую большую жертву, совершенную из-за него. Я обязана передать ему о том, что его любимая не смогла простить себе свои же чувства. А для этого мне придётся написать Аиду. Я шагаю по парку, оглядываясь, как бродячая собака, с жалостью поглядывая за кусты, в глубь деревьев, где теперь навеки похоронена молодая Ведьма. С приближением ночи холод становится всё более лютым, темнота накатывает такая, что хоть глаз выколи. Теперь со мной нет крепкого военного рядом, приходится держать палец на курке. Воют где-то раненные звери, взрываются гранаты, разрезая прохладный воздух и заставляя меня дёргаться при очередном хлопке. За мной неслышно бредут тени мои грехов, смеялись надо мной, кидаютнеосязаемые камни. Я закрываюсь плотным капюшоном, стараясь идти как можно быстрее. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Дом, ещё дом, ещё один. Все они похожи друг на друга, пятиэтажки с цветными балконами и выбитыми окнами. Из тьмы, наконец, выплывает знакомое угловое здание, которое я бережно называю домом. Осталось только дойти, пересечь проспект Мира и… Я столкнулась лбом о вполне себе осязаемую тень. -Здравствуйте, дражайшая! Сердце затанцевало в глотке, но услышав знакомый голос через противогаз, я чуть не заплакала от страха и облегчения. -Негоже порядочным людям ночью гулять! -Вот и я о том же, благороднейшая. Одной тут не безопасно, особенно с вашим положением. -Ты вообще что в такую темень тут делаешь? -Как Вы и сказали – гуляю. И Вам несказанно повезло, что Вы встретили именно меня! – Я с трудом разглядела, как Аид покачал головой, пока его черный, как сама ночь капюшон на голове трепет степной ветер, гуляющий по городу. – Позвольте мне Вас проводить. Я икнула, не успев сказать и слова, но Аид вполне спокойно принял и такой ответ, подхватил меня под руку и начал уводить в другую от моего дома сторону, ныряя во дворы. Мне остаётся только хлопать глазами. -Я же не сказал, что собираюсь провожать Вас до дома. Интересно, через сколько минут меня зарежут во славу сатане? Во дворах ещё темнее, чем на проспекте, а потому мне надо только довериться Неверному, что схватил меня мёртвой хваткой. -Как прошел ваш шабаш? О, не рассказывайте! Я чую, что это что-то смерть какое секретное! Да, доля Ведьмы Царя нелегка, но как же благородно вы её несёте!– Болтовня Аид отдаётся в голове меньше, чем жужжание Ведьм, но голова всё ещё гудит после такого потока бессмысленных слов, а может именно так я и трезвею. - Вы представляете, степь снова горит! Когда же эти напасти кончаться? Царь случайно не называл конкретной даты? Нет? какая жалость! Я хотел бы встать в очередь на рай только чтобы высказать ему всё, что я думаю! -Ты мог высказать Царю всё, что думаешь ещё седьмого числа. -Никак не мог. Не могу позволить себе грязно материться рядом с дамой ещё и в церкви. Перед нами встал рынок, будто вовсе незнакомый. Но это всё тот же городской рынок, просто в нём кишат люди без лиц, словно чумные крысы. -Сигаретки? -Не курю… -А стоило бы. Говорят, это сокращает жизнь. -Я и так поседела в пятнадцать лет. Аид завёл меня на рынок, который без света мутного солнца кажется мне ужасающим. Нательный крестик обжигает металлом грудь, отчего воздуха не хватает. Белый респиратор делу не помогает, а лишь усугубляет положение. В мусорных баках горяткострища, безмолвные бесы жарят на них крыс и голубей. Тут нет Бога, тут никто не знает его имени. Стёкла противогазов отражают костерки, в них отражаюсь и я, когда иду мимо Неверных. -Меня же за это на вилы подымут… -За то что вы тут? Вполне вероятно. Но никому об этом не скажу, клянусь своим противогазом. Я нем как могила. На самом деле, Неверных в городе предостаточно! Это и сатанисты, и католики, и старообрядцы… Невероятно, как людей разделила религия, просто ужас. Я, как вы можете понять, заправляю лишь малой частью Неверных, но, знаете ли, человек я уважаемый! Но тут не только Неверные, не беспокойтесь! Хотя вряд ли это Вас сильно успокоит… Тут и пираты имеются, продают награбленное барахло. Развиваются чёрные флаги пиратов и бандитов, Неверные играют на гитарах неизвестные песни на другом языке. Инфернальный язык? Латынь? А, это просто французский… Даже если лица людей не скрыты противогазами и массивными респираторам, на них красуются крупные маски или они разрисовывают кожу узорами так, чтобы хоть так скрыть личность. Так ли выглядит ад? И как такое место, как рынок может иметь настолько разные лица? Разные лица. У Старшины тоже есть разные лица, он рынок? На асфальте, где раньше лежали красные потоптанные ковры красуются пятиконечные звёзды. Надо же, а я думала, что те ковры к земле просто приросли. Оказывается, они скрывали под собой гораздо больше, чем стоило вообще скрывать. Все Неверные кажутся мне одинаковыми, но в то же время совершенно разными. Бьют барабаны, многие из этих бесов пускаются в пляс. Шаркают и шушукаются, мешая щербатый шепот с свищем какой-то поганой флейты в штырях. Ребёнок с двухвостой черной кошкой на плече, мелькнувшая в толпе маска в виде черепа, мальчишка, продающий старые издания Булгакова и Лавкрафта, которому Аид от доброты душевной протянул целую сигаретку. Сердце бьётся в такт барабанам настолько громко и сильно, что готово унести ноги самостоятельно не только отсюда, но и из моего тела. Место безумно яркое в ночной тишине, углубляясь всё дальше от нормального мира, рынок становится всё более пошло-вырвиглазным. Аид, чувствуя мой неописуемый ужас, старается не замолкать вообще, перекрикивая инфернальные песнопения и страшный гогот. Его слова звучат обо всём: о мире до войны, о себе и даже о военных. Он с какой-то неземной скоростью переключается с темы на тему, находя что сказать по каждой из них. Без его внимания не остался ни один Неверный, мимо которого мы проходим, с поражающей лёгкостью Аид называет имена, род деятельности и иногда даже точный возраст. Я не могу проверить достоверность его информации, ведь совершенно не знаю ни единого человека тут, а потому одобрительно киваю, боясь даже отпустить его черную пыльную куртку. -А что это за музыка? – Я недоверчиво покосилась на странного лысого мужчину, который совершенно пренебрёг всеми средствами защиты от радиации. -Ничего страшного, благороднейшая! Это старые песни «Пореза На Собаке». Его слушал мой любимый покойный друг Джекилл. Мы зашли в одно из зданий, спустились в подвал. Петляя по обшарпанным коридорам с трубами, я живо представляю, как из меня из меня станут вытаскивать кишки, чтобы сделать шарфик для сатаны. Но внезапно под рынком оказался бар. Кирпичные стены, безликие люди, столы сделаны Бог знает из чего. Сидеть посетителям приходится не всегда на стульях, а ещё на шинах и даже табуретках, скрученных из каких-то железных балок. Аид дружески здоровается с разными людьми, жмёт руки, о чем-то спрашивает и отмахивается, если спрашивают его. Меня сковывает страх, будто деревянная кукла я шагаю за сатанистом, боясь издать лишний звук. Кажется, что ещё чуть-чуть и меня настигнет божественная кара. Еще чуть и я полечу в преисподнюю. Моя нога беспокойно настукивает по кафельному полу. -Надвиньте-ка капюшон на глаза, благороднейшая. – Аид всё ещё держит меня под руку. - Вам же лучше будет. -Зачем ты привёл меня сюда? – Я испуганно зашипела на Аида, натягивая капюшон, желая под ним спрятаться целиком. Целиком, увы, не получилось. -Чтобы угостить. Я всё ещё безумно Вам обязан. Как на счёт «кровавой Мэри»? -Я никогда её не пила, вот если водку или коньяк… -Какое упущение! Аид вальяжно подошел к кривой барной стойке и присел рядом с личностью в оранжевой курточке. Я встала за ним. Не хочу оставаться одна в таком грязном месте. Меня чужие пороки сейчас задушат, настолько они осязаемы. -«Кровавой Мэри» мне и моему товарищу. Безликий бармен кивнул, отвернулся и начал что-то смешивать. Через пару минут на барной стойке уже оказалось два пластиковых стаканчика с красной жижей. Я поболтала содержимым, внимательно всматриваясь в томатный сок. Выращивать овощи с нашим положением вещей крайне затруднительное занятие, но некоторые особо охотливые приспособились к подземным грядкам. Да, солнца не хватает, но что уж сделать, над землёй его вот тоже нет. Остаётся изворачиваться как уж на сковородке, чтобы заполучить хоть один жалкий помидорчик. Интересно, сколько пачек сигарет стоит это добро и придётся ли мне снимать с себя последние носки, чтобы оплатить такую роскошь? Аид чуть приподнял противогаз и залпом заглотил весь коктейль, попросив ещё. Кожа у него бледная, даже чуть желтовато-зелёная, будто у мертвеца, выглядит тонкой и натянутой, как пергамент, на которой проглядываются светлые веснушки, а рот длинный и острый, даже лягушачий немного. Его как будто только недавно вынесли из похоронного бюро. Я отпила из своего стаканчика неуверенно, даже боязливо, ожидая привкус яда, но «кровавая Мэри» оказалась на редкость вкусной.Вопрос цены меня всё ещё немало волнует. -Как ты думаешь, я смогу тут найти Бессмертника? -Дайте-ка подумать. – Аид заглотнул ещё один стаканчик. Без противогаза его голос действительно звучит лучше. Мягкий, беззлобный, ему в самую пору петь с таким голосом серенады. – Думаю, что уже нет. Уже и поздновато. Он так сильно Вам понадобился? С чего это вдруг? -У меня для него пренеприятнейшее известие. -К нам едет ревизор? -Что? -Что? Видимо я пропустила мимо себя шутку. -Нет, но известие действительно очень печальное, я должна сказать ему об этом лично. -Приходите к нам завтра утром в дом, благороднейшая. Там Вы его найдёте точно.Я так рад, что встретил Вас! Не часто удаётся угостить «Кровавой Мэри» такого видного члена общества. Многие бы на Вашем месте уже чертили бы вокруг себя круги с солью, но Ваша смелость просто обезоруживает и вызывает у меня колоссальное уважение! -Я не вижу причин для псалмов, пока беседа остаётся в рамках приличий. Сердце клокочет в горле вместе с «Кровавой Мэри», но ведь Аид действительно не угрожает моему телу и моему разуму. Только душе, но это уже мои проблемы. -Ах, как жаль, что я не смог выцепить вместе с Вами и нашего общего друга! Думаю, он бы оценил камерную атмосферу и напиток, как вы считаете? Он просто явление! Наверное, находится рядом с ним Вам очень непросто. -Я просто делаю то, что должна. -Перед кем же Ваш долг? Перед высшими силами? Впрочем, не будем углубляться в теологические дебри, мы тут совсем не для этого! Такие разговоры способны испортить даже самую вкусную «Мэри», согласитесь. Скажите лучше, благороднейшая, каково это работать с сатаной? Насколько Вы ощущаете тёмное давление, а? О чём ещё болтать сатанисту? Когда-то разговор должен был дойти и до сатаны. Аид явно наслаждается нашей беседой, но не как Старшина, – упиваясь моим отчаянием и страхом перед Богом, – а скорее как-то по-простому, как сын может интересоваться мнением об его отце. -Старшина есть бездна, а Вы – та, кто не боится в эту бездну заглянуть. Ну не чудо ли? В нашем… специфическом кругу такое на вес золота. Или скорее на вес души, как Вам угодно. Истинная картина души дьявола доступна не всем. – Я вспомнила недавние слова Амары и грустно кивнула. Голос сатаниста ныне непросто завораживает из-за того, что слышно его куда лучше, но почти гипнотизирует своей серьёзностью. – Вам она доступна. И, смею надеяться, что отчасти и мне. Но ярлыки такие удобные, я слышал, что говорят о вас – о нём и о Вас. В узких кругах, конечно. Ярлыки, ярлыки – они делают сатану таким постижимым в своей ужасности, но это всё не то! Вы должны меня понять, Вы ведь видели, Вы ведь общались! Сатана – не полное зло, а нечто настолько древнее и фундаментальное, для чегочеловеческие понятия о добре и зле не должны даже применяться. Ураган не выбирает кого разрушить. Он просто есть. -Старшина вполне способен видеть человеческие пороки, в этом он и сатана. – Говорить сложно, будто я наглоталась камней. Если бы это услышал сам Старшина… - Ведьмы говорят об агрессии и гневе демонов, но у этого нужно бояться не эмоций, а его разума. Рядом с ним то, что казалось важным, превращается в пыль. Этого я боюсь в нём больше всего. Этому демону не нужны рабы и обожатели. Хотя мир меняется, и у него они наверняка появятся. -Какая же извращенная форма познания. Я в восторге! Ведь согласитесь же Вы, что чёрт с рогами не так страшен, как страшен человеческий разум! -О, это просто ужасает… -Старшина не зря говорил о вашем уме! Я в восхищении! Сатана не садист, сатана экспериментатор, тот, кто способен очистить наши души от нашей же грязи. - В стекляшках Аида я вижу уважение к себе, но в его исполнении это выглядит почти пугающе. – Вы знаете, я очень люблю Булгакова, особенно его самый знаменитый роман. И Ваше место рядом со Старшиной, сатаной, если позволите – это участие в великом спектакле, Вы не просто свидетель, Вы - часть силы. Вы хотите понять логику бездны. Вы видите узор там, где многие видят лишь хаос. Мы опустошили ещё несколько пластиковых стаканчиков, и в глазах поплыла дымка. Вино, водка… Видимо я это зря. На мамином примере я хорошо усвоила, что градус стоит повышать, да, но по-хорошему совсем не смешивать. Хотя, возможно в конкретно этой «кровавой Мэри» не водка, а медицинский разведенный спирт. Я качаюсь на пьяных волнахи, в конце концов, всё превратилось в какой-то глупый набор кадров. Мы с Аидом вышли на улицу, глупо смеясь над какой-то его ерундой. Над нами светит мыльная луна, а мы держимся друг за друга, чтобы не дай Бог не утопнуть в какой-нибудь луже. Вот мой дом, танцующая каменная лестница, на которой я пару раз споткнулась невесть обо что, железные двери и тут же моя мягкая кровать в свете зелёной гирлянды.