Крылья

Кровь в жилах стынет. Настолько страшно и ужасно. Дышать тяжело, и тело всё мокрое от пота. В глазах — ничего, кроме тихого ужаса и слёз. Да, сегодня было пролито очень много слёз. Удивительно — сколько же человек может плакать и плакать. Младенцы и то устают от такого количества, а люди в страхе — плачут и плачут... Удивительно. И то, как они скулят, как собаки. Джисон слышал это уже много раз. Каждый чёртов раз, когда приходит время платить по долгам, — они скулят и плачут. Стоила ли их жизнь десяти лет богатства? Джисон не судит. Он прекрасно понимает, что происходит в душах людей. Это обычный пазл общей картины. Их жажда — лишь маленькая деталь, не больше. Но как же профессионально она ими управляет. Завораживает, прямо-таки. — Твоё время вышло, Чонсу. Хватит прятаться. Джисон идёт медленно, впереди него — его псы. Вынюхивают следы слёз. Слёзы, слёзы, везде слёзы. Радость — плачешь. Грусть — плачешь. Любая эмоция — и снова плачешь. Так устроен человек. Джисон это уже давно знает. — Прошу вас! Я умоляю! Год!! Мужчина кричит, плачет. Собаки пока не трогают его — только держат штаны в зубах, чтобы не убежал. Хотя убегать некуда. — Помнишь ночь сентября 1998 года? Дьявол осматривает портреты дочери и жены, стараясь не смотреть в сторону мужчины. Жалости нет. Сочувствия — тем более. Ему просто всё равно. Он чувствует себя так же свободно, как во время прогулки в райском саду. Жаль только, что новый белый костюм испачкается. На земле такие вещи дорого стоят. — О Господи... Прошу, пощадите... Сделайте исключение... — Ты упоминаешь имя Господа перед самим Дьяволом, Чонсу? Неужели сейчас ты взываешь к Богу, чтобы он тебе помог? А в ту ночь почему звал Меня, а не Его? Не помог? — Ты! Ты ничтожный бес! Чёрт из ада, у которого нет ничего и никого! Бог спасёт мою душу. Я знаю, что Господь простит мне мои грехи! Мужчина кричит, надрывается, пытается выбраться. Собаки чувствуют злость и отчаяние. На словах оскорбления их Хозяина они прокусывают ему обе ноги ниже колен. Человек вопит, хватается за укусы дрожащими руками. — Нет. Дьявол оборачивается, подходит ближе, надевая белую перчатку. — Он не простит тебя. Твою лживую, лицемерную душу не простит даже Сатана. Никогда. Он опускается на колено рядом с человеком. Тот, в крови, цепляется за чужие руки, пытается оттолкнуть, но лишь пачкает белый пиджак. Джисон проводит рукой от шеи к груди. — Бум-бум. Слышишь, как стучит твоё сердце? Это не душа, но именно оно даёт тебе жизнь. Поэтому я забираю его. Из ногтей вырастают чёрные, острые когти. Дьявол входит ими в тело легко, как в воду. Нащупывает горячее сердце. Хмурит брови, когда оно бьётся в его руке. Мужчина смотрит в потолок, молится. Раз! — и сердце вырвано наружу. Ни дыхания, ни молитв — ничего. — Он ваш. Приятного аппетита. Дьявол отпускает Церберов, направляется к выходу из обычного дома на краю города. Сердце кладёт во внутренний карман пиджака — вместе с перчаткой. В голове резко звенит, так сильно, что он едва держится на ногах. Приходится сесть во дворе, на скамейку возле ворот. Кто-то настойчиво зовёт. Давно такого не было — крик о помощи настолько отчаянный и хриплый. Миг — и он уже стоит на перекрёстке, в поле, в грязном костюме и со звоном в голове. Погода словно подстроилась: густой туман, ничего не видно. Кроме молодого мужчины. Тот стоит неподвижно прямо напротив него. Мужчина — в чёрном костюме, а волосы белее цветов в райском саду. — Ты не плачешь. Первым нарушает тишину Джисон. Он чувствует разбитого человека так же отчётливо, как чувствует сердце в кармане. — Мужчины не плачут. — Сильное заявление, — усмехается Джисон, вспоминая того, кто не просто плакал — рыдал. — Не плачут только слабые и сильные. — Я сильный. Ни грамма сомнений. Джисон идёт вокруг мужчины, изучая прямую спину и затылок. Странно, но тот не выглядит ни удивлённым, ни напуганным. Это его заинтриговало. — Тогда почему Я здесь, если у тебя ещё есть силы? — Я хочу стать Дьяволом. Глаза Джисона округлились. Не того он ожидал. Хотя, кажется, в прошлом кто-то уже хотел стать дьяволом... такая по-детски наивная мечта. — Думаешь, ты особенный и жестокий настолько, чтобы убивать? — Джисон приближается к лицу незнакомца. — Я уже жестокий. Он смотрит в тёмные глаза — и не видит в них жизни. Или не замечает — хорошо спрятанное не так-то просто найти. Похоже, теперь он понимает, почему зов был таким громким. Это не отчаяние кричало. Это кричала пустота. Пустота — она даёт звук. Тьма — даёт свет. Этот человек целиком состоит из тьмы и пустоты. Только волосы выбиваются из общей картины. У Джисона — наоборот: волосы чернее чёрного. Он хмыкает, замечая, как они сейчас выглядят: Инь и Ян. — Это невозможно, — пожимает плечами и разворачивается, чтобы уйти. — Я знаю, что возможно. Цыганка сказала, что я будущий Сатана. Джисон замирает. — Повтори, что ты сказал, — тихо произносит он, не поворачивая головы. — Я будущий Сатана. Он смеётся, поворачивается обратно. Смешно, как если бы ребёнок сказал космонавту, что тоже станет таким. Но мужчина не смеётся. Стоит всё так же, не шелохнувшись. — Слушай, иди-ка ты домой, пока не поздно. А то если настоящий Сатана узнает, что какая-то букашка метит на его место... — он смеётся. — Рассмеётся! И Джисон хохочет, сгибаясь вдвое. — Ты сделаешь так, чтобы я стал Дьяволом. Мужчина хватает Джисона за шею — и тот отвечает тем же. Сжимает сильно. — Не забывай, с кем говоришь, букашка, — шипит Джисон, глаза вспыхивают красным. — Просто помоги мне — и всё, — шепчет незнакомец. Его глаза вдруг становятся живыми. Теперь Джисон видит его душу. А глаза рассказывают всё. Он всматривается в темноту. — Я подумаю. На этот раз он уходит — не в силах себя остановить.

***

Джисон сидит на своё заслуженном ледяном троне.  Белый костюм чист, его человеческий облик — тоже чист. Чувствует он себя действительно чистым. Внешне — но не внутри. Внутри он чувствует себя так, будто вылез из болота, и это чувство никогда не исчезало, ни на минуту. Это невозможно — почувствовать себя чистым внутри, поэтому ему так нравятся светлые вещи, поэтому белые как снег волосы не покидают его мыслей. Здесь что-то не так, он чувствует это слишком и слишком ярко, остро. У него не такая чуйка, как у людей, но сейчас он чувствует себя самым что ни есть человеком. Это очень странно. Это смешно. Дьявол чувствует. И чувствует он слишком много, чем может себе позволить. От этого мужчины действительно пахло жестокостью и пролитой кровью. Но не такой, какой пахнет от маньяков и убийц. Или наёмных убийц. Чаще всего так пахнет от наёмников, которые убивали, но убивали не просто так. Помыслы у этого мужчины были что ни есть самые чистые. Кажется, так пахнет справедливость. Дьявол чувствует эту мощь даже сейчас, вспоминает — и не может избавиться от мурашек по коже. Слишком уж незнакомец звучал убедительно и уверенно. Опять всё слишком. Ему не нравится, когда всё слишком, потому что тогда теряется контроль, а он создал контроль в себе, из самого себя — сквозь долгие годы, сквозь тысячи сердец и сквозь миллионы литров крови. Он никогда не признает, что почувствовал в момент, когда его схватили. Так беспечно и безразлично самого дьявола схватить за шею мог позволить себе сам Сатана — и только он. В голове звенит еле слышно, но это останавливает поток мыслей. Его опять зовут. Опять люди ждут его помощи. Опять взывают к нему, а не к Богу. Дьявол не удивлён — людей ломает от жажды и желания. Бог таких терпеть не может, а потому и не помогает. И как всегда, приходится ему выходить. Но он не против — благодаря таким людям он всё ещё живёт, существует. Момент — и уже Джисон стоит на старой, побитой дороге недалеко от какой-то деревни. На дворе ночь, но светло как днём. Метеориты и луна освещают землю просто так, не требуя ничего взамен. В этот раз перед ним женщина лет тридцати. С непривлекательным лицом, некрасивой фигурой и сгорбившаяся от страха. Страха от того, что не получится. Кажется, Джисон понимает, ради чего он здесь. — Хочешь стать красивой, я прав? — учтиво начинает дьявол, медленно ступая к девушке. Для него она — ребёнок. Что-то сегодня его ломает, и он не знает, почему так. Нежно и с трепетом руками поднимает чужое лицо, чтобы осмотреть его: нос с горбинкой, но не с такой, как у греческих богов, а как у старой злой ведьмы из сказок; губы тоненькие, почти не видно нижнюю, потому что зубы передние, как у зайчонка, закрыли обзор; брови настолько густые, что соединяются между собой; глаза совсем разного размера, а лицо всё в прыщах. Джисон смотрит в эти кристально чистые глаза и не видит в ней грязи. Ни единой капли грязи. Он думает о том, что не отказался бы от таких глаз. Чистых, невинных, непорочных, как... как были у него когда-то, давным-давно. — Но ты и так красивая. Твоя душа — словно райский сад. Поверь, там очень красиво. Когда твоё тело умрёт, твоя душа уйдёт туда — это её путь. И ты увидишь там красивые белые лилии... — он шепчет так, чтобы услышала только она. В голосе его скрыта дрожь — ему жаль людей. Иногда ему их жаль. Иногда ему не хочется, чтобы чистые души шли не к нему, а в церковь, где их примут. Он не может принять такой дар, как этот. — Я так больше не могу. Они всегда на меня смотрят как на уродину, — отвечает так же шёпотом и со слезами на глазах. — А иногда не только смотрят. Почему я не могу пожить хотя бы десять лет так, как я хочу этого? Это же Бог меня такой сделал. Ради чего? У меня чистая душа? Почему тогда, и за что он так меня наказывает? Почему я должна всё это проживать так долго и мучительно? Это для них время тянется быстро. А для меня оно — словно пластилин. Будто и не собирается заканчиваться. Джисон прикрывает веки. Всё это — не наказание, а испытания. Но он не собирается ей что-то говорить и переубеждать. Он вдруг вспоминает, кто он и что он. Он — дьявол, и отличается от остальных тем, что если и чувствует жалость, то не поддаётся ей, а питается. — Я даю тебе десять лет. Ты станешь самой красивой в мире. Но помни, что через десять лет я лично приду за твоей душой — и тогда никаких шансов у тебя не будет. Готова? Незнакомка кивает пару раз, а затем смотрит в ярко-красные глаза напротив. Дьявол целует её — и это первый поцелуй в жизни, который она унесёт с собой в памяти на все оставшиеся десять лет. Удивительно, но когда она открывает глаза, то никого уже нет, и ей очень странно становится холодно. Она опускает взгляд и хватается руками за лицо, не сумев произнести и слова. Одежда на ней висит — она теперь худая и высокая. Она достаёт маленькое зеркало из старой сумочки и смотрит в отражение, не веря своим глазам. Она стала красивой. Волосы — чёрные как воронье крыло — обрамляют её плечи. Лицо симметричное, ровное, зубы ровные, губы пухлые — и глаза тоже красивые. Всё стало красивым вмиг, и она плачет. Плачет, потому что чувствует себя красивой и благодарной дьяволу за это. Джисон же не исчез полностью, просто растворился в дымке и наблюдал за ней со стороны. Он чувствует какое-то непонятное разочарование в душах и людях. Снова. В голове раздаётся тот самый сильный сигнал — и он мигом оказывается уже на другом перекрёстке, в самом центре оживлённого города. Где он вообще? Он крутит головой в разные стороны, пока крепкой хваткой мужчина не забирает его в сторону с шоссе. Никто даже не обратил внимания на этих двоих. Впрочем, Джисону тоже тяжело на них обращать внимание, когда перед ним стоит его... клиент, так скажем. — О Боже, это снова ты, — упоминание Бога слетает так же легко, как головы с плеч врагов. Он разворачивается, чтобы покинуть это шумное место. — Мы не закончили, — грубо отвечает тот самый незнакомец с белоснежными волосами. Он всё так же в чёрном костюме, туфлях и рубашке из шёлка. И всё так же стоит как статуя — со своей ровной спиной. — Слушай, это очень круто, что ты такой настырный и бла-бла-бла. Но я сейчас занят, правда. Скоро пятница, 13-е, и мне, если честно, не хочется приходить раздражённым к тупым людишкам, чтобы даровать им деньги. Серьёзно, говори что хочешь — без шуток — и проваливай, — остро отчеканивает Джисон, пряча свои руки в карманы штанов, чтобы случайно не начать здесь месиво. Незнакомец склоняет голову на бок, делая вид, что ему интересно слушать, а затем подходит настолько близко, что почти касается дьявола. — Считай, что это как договор. Ты даруешь мне дьявольскую силу, я живу эти десять лет здесь — на Земле, а затем ты приходишь и забираешь меня в свой ад, и делаешь из меня не раба, а такого же демона, как и ты. — Я не демон. — Можешь уйти, как и в прошлый раз, но я всё равно тебя найду. И ты прибежишь ко мне как пёс, потому что такова твоя работа — быть Цербером. Джисон в моменте меняет цвет глаз на красный, а затем хватает за шею зазнавшегося придурка, который не понимает масштабов проблем, в которые вляпывается. — Я буду тебе служить. Джисон впивается своими ногтями в шею, довольный тем, как меняется выражение лица незнакомца. Теперь он не выглядит таким уверенным в себе, и лицо его не такое уж и каменное. Он отпускает так же резко, швыряя его на асфальт, останавливая весь мир вокруг них — в буквальном смысле. Никакого звука и никакого движения — только бумажка какая-то летит с помощью ветра на другую сторону. Всё остальное — на паузе. — Я даю тебе десять лет на Земле с силой демона. А затем ты пойдёшь ко мне в ад и будешь самым послушным демоном. Такое тебе нравится? — гневно почти что шипит Джисон, не меняя цвет зрачков. — Да. И Джисон его хватает ради поцелуя, который скрепит их контракт. Никакой крови или убийств. Только жёсткий поцелуй, который он ещё ни разу никому не дарил. Причинять вреда у него нет прав теперь, поэтому он с силой сжимает чужое горло, пока продолжает кусать чужие губы до крови. Отпускает только когда слышит мычание из-за боли. Эти люди. В следующий момент улица оживляется, и все идут и едут, будто не происходило ничего странного, а незнакомец остаётся стоять на том же месте, как-то по-особому улыбаясь. Крови на лице будто и не было.