Hug me

— Отстань, — Чонин в очередной раз скидывает с себя руку Джисона. Слишком прилипчивый. — Ну, Йена, как я могу не донимать своего любимого младшенького. Эти назойливые руки снова пытаются обвить его шею, из-за чего по всему телу пробегает волна омерзительных мурашек. Чонин мог бы сравнить это с нападением склизких, постоянно извивающихся змей. Противно. Ему никогда не нравилось, когда его трогают, нарушая личное пространство. И он никогда не понимал, почему другие постоянно продолжают это делать. Каждое чужое касание отдавалось током по коже, любые попытки обнять были похоже на то, что его сковывали цепями, а чувствовать на себе тёплое дыхание было сродни настоящей пытке. Чонин ощущал это, сколько себя помнил. И всегда предупреждал людей, что не тактильный. Однако его мемберов это никогда останавливало.  — Иди обнимай кого-нибудь другого, — с трудом призывает Ян в очередной попытке снять с себя Хёнджина, который решил полежать прямо на нём. Тот лишь что-то неразборчиво мычит, сжимая конечности вокруг него всё сильнее и отдавливая что только можно. — Хён, ты очень тяжёлый, слезь. Все его просьбы пролетают мимо ушей. Постоянно. И сейчас он ощущает себя в капкане, который просто невозможно открыть.  — Ты милый. А я тебя люблю. Разве это не повод затискать тебя до смерти? «Именно, что до смерти» — думает Чонин. Но вслух сказать не может. Ведь не умрёт же он и правда от каких-то объятий.  Да и сам он любит их. Потому каждый раз смиряется с этим противным чувством неприязни и расслабляется под оглушающими ударами нежности. Молчит он и тогда, когда Чан с тихим визгом взъерошивает его волосы, превращая их в нерасчёсываемую копну. Получается даже слабо улыбнуться, делая вид, что не так уж это задевает. А старший и рад. Продолжает тыкать пальцем в щёки, в которых он откуда-то увидел милые ямочки. Милый. Младший. Настоящее проклятие. Однако было у Чонина и одно исключение из правил. Веснушчатое такое, яркое. — Ему можно, а мне нельзя? — возмущается в очередной раз Чанбин. Руки на груди складывает с недовольным видом, хотя все понимают, что он не в обиде. Потом всё равно пойдёт доставать кого-нибудь другого. — Вообще никому нельзя. «Кроме него» Касания Феликса Чонин узнает из тысячи. Единственные, которые вместо холодных мурашек приносят тепло. В его объятиях он становится сахарной ватой, таящей от лёгких поглаживаний по плечам и спине. Пальцы Ли вплетаются в пряди, расчёсывают аккуратно, и Ян жмурится чуть-чуть для вида, хотя на деле расплывается в удовольствии.  — Врунишка ты, Йена, — шепчет с улыбкой Феликс. — И почему же? — Ты сам лёг мне на колени. Тихий смех отдаётся приятной рябью по телу. Тепло. — Ну да. Получается, что вру. Тебе можно, — Чонин, словно кот, потягивается и переворачивается, утыкаясь лицом в мягкий свитер на животе. — Но больше никому.