20:2 он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет

      Очнувшись, он не может вспомнить даже собственного имени: в голове остались какие-то обрывочные картинки из прошлого — лицо матери, ссоры с женой, счастливый смех дочери и голоса друзей, но ни имён, ни конкретных фактов на ум не приходит, по крайней мере, не сразу. Кихун узнаёт, что его зовут Кихун, лишь спустя двадцать минут копания внутри себя, а затем в палату заходит медсестра и, увидев его, удивлённо ахает и сбегает. Лицо медсестры и близко не напоминает азиатское, а сама палата какая-то слишком уж вычищенная для захолустных поликлиник, куда обычно удавалось попасть Кихуну, поэтому он пытается сообразить, как попал сюда, но медсестра приводит ещё нескольких врачей европейской внешности и одного мужчину-азиата, который кажется очень знакомым. Кихун догадывается, что это кто-то из его окружения, причём достаточно близкого, раз он сразу вспоминает лицо, но сказать точно, кем же ему приходится стоящий в палате человек, не может.       Врачи переговариваются между собой и мужчиной на английском, а затем тот обращается к Кихуну, делая шаг к койке:       — Как ты себя чувствуешь? — обращение неформальное, значит, точно кто-то близкий.       Язык во рту ощущается чужим, когда Кихун пытается ответить, поэтому получается не с первого раза, зато это помогает лучше сформировать мысль, но не успевает он сказать и слова, как вновь проваливается в сон. Голосом мужчины внутри раздаётся нелепый каламбур.       Сон Кихун? Значит, вы наш вещий сон.

***

      Таких пробуждений оказывается ещё несколько, прежде чем Кихун окончательно начинает осознавать реальность и понимать, что находится в Америке, но так и не может вспомнить, как попал сюда, а спросить не успевает: здесь всего пара врачей знают корейский на довольно посредственном уровне, тот мужчина больше не приходит, так что помочь некому, и приходится объяснять своё состояние чуть ли не жестами, а сразу после этих попыток наладить контакт его увозят в коляске, как какого-то инвалида, сдавать бесконечные анализы. Дни в палате тянутся одновременно очень долго и очень медленно, пока не появляется знакомое лицо.       Кихун переключает телевизор, пытаясь найти что-то попроще, чтобы хотя бы немного понимать происходящее на экране, когда к нему после предупреждения медсестры входит тот самый человек. Он ставит стул к койке и закидывает одну ногу на другую, а его костюм явно слишком дорогой, чтобы соответствовать Кихуну, который уже успел понять/вспомнить, насколько бедно существовал, пока не случилось что-то, чего вспомнить он уже не может.       — Добрый вечер, Кихун, — улыбка у мужчины холодная, вызывающая мурашки, но такая знакомая, что невольно заставляет Кихуна облегчённо вздохнуть, — мне передали, что ты приходишь в себя, если судить по анализам.       — Прихожу, если только это нормально — то, что я не помню почти ничего о себе, даже вашего имени, — он вежливо намекает представиться и даже хочет обратиться на «ты», но язык не поворачивается, будто какая-то старая привычка рвётся наружу.       — Хван Инхо, — кивает… Инхо? Или лучше Хван? — Забавно, что ты не помнишь собственного мужа.       — Ничего забавного в эт… — Кихун прерывается на полуслове, когда до него в полной мере доходит смысл сказанного, и он аж дёргается на койке, приподнимаясь на локтях и роняя пульт, который Инхо заботливо поднимает и возвращает на тумбочку напротив койки, — собственного кого? Нет-нет, быть не может, я-я помню, что был женат на женщине!       Инхо выглядит чересчур спокойным, когда Кихун буквально готов сойти с ума. Это одновременно имеет смысл и не имеет его вообще! Кихун не уверен, что его когда-либо привлекали мужчины, но что это тогда за чувство появляется внутри всякий раз, когда Инхо начинает говорить? Его голос обволакивает Кихуна с ног до головы и заставляет расслабиться, а один вид улыбки — очень знакомой улыбки! — вызывает облегчение. Кихун не помнит свадьбы — ладно: он имя бывшей жены так и не вспомнил, только дочери и помнил, потому что помогал выбирать его.       — Извини, не стоило вот так на тебя это вываливать, пока ты не до конца восстановился, — вздыхает Инхо и кладёт ладонь на плечо Кихуна, осторожно поглаживая без лишних намёков.       — Всё… всё нормально, Инхо, — имя вырывается само собой, но это звучит правильно и красиво. Ладно, Кихун никогда не обращал внимания на пол, если человек был хорошим, так что это действительно имеет смысл, ну, брак с мужчиной. Жалко только, что он совсем ничего не помнит, а хочет. Хочет знать, как они познакомились, как вообще кто-то вроде Инхо обратил на него внимание, как развивались их отношения. — Есть ещё какие-то сюрпризы, о которых я должен знать? Лучше скажи сейчас.       Инхо моргает — это единственное, что выдаёт его нервозность: Кихун помнит этот жест, хотя и не может сказать откуда.       — У тебя две дочери. До того, как случилась вся эта трагедия с аварией, наша подруга родила девочку, а сама погибла от кровотечения. Она знала о рисках, но была готова ради этого ребёнка на всё. И я помог с документами об опекунстве, а уже после этого мы переехали сюда, чтобы официально оформить брак.       — Две дочери… — бормочет Кихун. Ну, может, он всё-таки не очень готов к такого рода новостям, но это не значит, что он не рад осознавать, что воспитывает ребёнка с любимым человеком. Да, он не помнит этого, но ведь должен вспомнить позже? — Как её зовут? Сколько времени прошло с тех пор, как случилась авария? Что вообще за авария?       Инхо открывает рот, чтобы ответить, когда заходит медсестра и тихонько просит что-то на английском, неловко отводя взгляд. Инхо кивает, отвечает что-то, что, кажется, можно перевести как «конечно», а затем возвращает сожалеющий взгляд на Кихуна.       — Мне надо покинуть палату. Нельзя слишком долго беспокоить тебя, — рука Инхо скользит ниже, оказываясь на ладони Кихуна и слегка сжимая. Кихун принимает этот жест и накрывает чужие пальцы свободной ладонью, уже обвыкаясь с новым статусом замужнего человека. Не так уж это и плохо, если подумать. — Отдыхай, Кихун.       Инхо оставляет на его макушке поцелуй, который вызывает мурашки по телу, и Кихун думает, что он бы с большим удовольствием отдыхал не в одиночестве холодной палаты, а с этим человеком и их дочерью, но поделать ничего нельзя — приходится смириться с судьбой. Медсестра всё ещё стоит в углу, забавно сутулясь, когда они с Инхо заканчивают обмениваться нежностями, которые кажутся знакомо-незнакомыми, и Кихун по-доброму улыбается ей, вызывая смущённую улыбку.       Уже стоя на пороге, Инхо оборачивается.       — Ким Чжунхи. Так зовут нашу дочь. Ты решил дать ей имя матери, чтобы сохранить память.       Ким Чжунхи… Опуская веки, Кихун вспоминает: кукольное личико, осветлённые кончики волос и прокол в брови. Она была смелой, очень смелой, но как же жизнь свела такую молодую девушку и его, Кихуна? Этого он вспомнить не может.

***

      Выписывают ещё через две недели, и к этому времени Кихун вспоминает какую-то часть жизни, хотя всё ещё не может сказать наверняка, что эти обрывки достаточно связные и не додуманы им самим. Инхо успокаивает его касаниями и передаёт слова врачей, мягко намекая, что не всё может восстановиться, но куда более прямо говорит, что это не имеет значения и что он будет любить Кихуна, даже если Кихун так и не вспомнит их знакомство, отношения и свадьбу; это приятно и дарит облегчение, но Кихуну тревожно, потому что ничего, выходящего за рамки поцелуев в макушку и нежных касаний, не происходит, а хочется — и одновременно с этим страшно начинать первому тянуться к губам.       Дом тоже выглядит незнакомым. Кихун сбрасывает обувь, снимает куртку и помогает снять пиджак Инхо; они обсуждают завтрашний поход в магазин так буднично, словно не было месяца в выбеленной больничной палате и потери памяти. Кихун отчасти рад: вряд ли он бы ценил этот момент так же сильно, если бы помнил сотни подобных мелких дней.       — Ты должен мне всё рассказать, — после недолгого задумчивого молчания строго говорит Кихун, — теперь нас никто не отвл…       Он не успевает договорить — опять! — потому что раздаётся детский плач, который ни с чем не перепутаешь, и Кихун уже торопится на этот звук, когда Инхо кладёт широкую тёплую ладонь на его плечо, останавливая и кивая, мол, погоди немного. И действительно — достаточно подождать: к ним выходит девушка-азиатка, её Кихун точно не помнит, потому что все знакомые лица приходили в голову сразу, но подумать об этом стоит позже, а пока что Кихун делает шаг к девушке, в чьих руках хнычет крохотный свёрточек.       — Это наша сиделка, Ким Ноыль, — поясняет где-то за спиной Инхо, но его голос будто под толщей воды, потому что сейчас значение имеет только плачущая бедняжка, которую Кихун осторожно берёт к себе, начиная укачивать, — я нанял её уже после того, как ты попал в больницу, поэтому вы не знакомы. Госпожа Ким, это мой муж, Сон Кихун.       Ким вежливо кланяется, её лицо ровное и не выражает радости или отвращения — чистый профессионализм; Кихун понимает, почему Инхо нанял именно её.       — Приятно познакомиться, — говорит Ким, — ваша дочь только проснулась, я успела сменить подгузники, но ещё не покормила, поэтому могу задержаться.       — Нет-нет, думаю, мой муж хочет заняться этим сам, — тут же отказывает Инхо, словно читает мысли Кихуна, а его произнесённое уже во второй раз за несколько минут мой муж вызывает улыбку.       Кихун чуть покачивает Чжунхи, прощаясь с сиделкой, и продолжает играться с дочерью, когда Инхо помогает, разогревая смесь. Крики должны раздражать, но Кихун рад вспомнить, каково это — быть отцом, особенно сейчас, когда у него появился шанс всё исправить, раз уж родная дочь настояла на том, чтобы они вовсе больше не виделись. Это больно, и Кихун всё равно решил продолжить передавать подарки и деньги, какие только сможет, но теперь ему есть, ради кого жить — и это целых два человека.       Чжунхи присасывается к бутылочке и успокаивается, а Кихун не может перестать смотреть на её раскрасневшиеся младенческие щёки.       — Знаю, что ты хочешь всё вспомнить, но, — Инхо, так и не снявший остальной костюм, орудует за плитой в обычном фартуке, который на таком мужчине смотрится слишком нелепо, чтобы не вызывать умиление, и Кихун поочерёдно смотрит то на дочь, то на мужа, никак не решаясь, на ком ему хочется остановить взгляд, — доктор Беннер не рекомендовал вот так всё вываливать. Мы можем постепенно вместе начать всё то же самое с самого начала, а дальше… Кто знает, может, память восстановится.       — Тебя это не напрягает? — чуть взволнованно спрашивает Кихун. — Я едва помню тебя, хотя знаю, что люблю, и кое-как вспомнил нашу дочь, но ведь мы ещё и живём в стране, языком которой владеешь лишь ты, а значит, я не смогу найти работу в ближайшее время.       — Тебе и не надо работать, если ты не хочешь, — спокойно отвечает Инхо, поворачиваясь к нему лицом, — у меня достаточно денег и приличная работа, а ещё будет куда лучше, если за нашим ребёнком будет смотреть не сиделка, а хотя бы один из нас. На выходных сможем разделить время вместе.       — Это не значит, что тебя не напрягает вся ситуация в целом, — бормочет Кихун.       — Я тоже тебя люблю, — быстро догадывается Инхо, а его улыбка украшает лицо, заставляя паутинку морщинок сеткой собраться у глаз, что, как ни парадоксально, делает его моложе, — и то, что ты не помнишь нашей встречи, этого не изменит. Пожалуй, это даже дало мне в полной мере осознать собственные чувства. И именно поэтому если меня что и напрягает, то только твоё самочувствие.       — Я отлично себя чувствую, — признаётся Кихун и снова смотрит на дочь, которая уже отпустила соску бутылочки и принялась размахивать маленькими кулачками, — только немного сбит с толку, но определённо счастлив. Не думаю, что когда-либо испытывал что-то похожее в первом браке.       Инхо вытирает руки о фартук и подходит к Кихуну, чтобы взять его пальцами за подбородок. Глаза Инхо внезапно кажутся какими-то ледяными, безэмоцмональными, но при этом родными — Кихун не пугается даже на миг, как в первый раз, когда испытал это ещё в палате, а только с любопытством пытается разглядеть за тёмными радужками что-то большее, что-то, чего, возможно, не замечал, пока не потерял память, или замечал, но успел забыть, а теперь у него есть шанс заново узнать Инхо, к которому уже столько чувств, что почти удивительно, как человек его возраста способен на подростковую любовь.

***

      Странные сны преследуют почти каждую ночь: кровавые игры в дорогих декорациях, одинаковые спортивные костюмы на каждом, люди в необычной розовой форме и смерть, много-много смерти, которая буквально преследует Кихуна, но не касается, будто кто-то прикрывает его от ножевых ранений и пуль в лоб. Кихун пытается убедить себя, что это не может быть часть его прошлого, но почему тогда во снах мелькают знакомые лица? Инхо, который во сне почему-то вовсе не Инхо, Чжунхи с круглым животом, Санву, его друг детства… Так реалистично — и одновременно фальшиво, что Кихун гонит эти сны прочь, всякий раз избегая их благодаря дочери, колыбелька которой по ночам кочует в их с Инхо спальню на случай, если малышка Чжунхи вдруг проснётся и начнёт плакать. Кихун тихо выскальзывает из-под одеяла, чтобы оказаться рядом с дочкой и посмотреть на её безмятежное личико — уже которую ночь подряд он делает это, а расслабляет всё так же.       — Кихун? — голос у сонного Инхо чуть хрипловатый и не до конца осознанный, будто он еле-еле собирает остатки себя, чтобы сформировать понятные предложения, и Кихун чувствует странную гордость, когда понимает, что таким видеть Инхо может только он. — Ты чего?.. Чжунхи проснулась?       — Нет, всё в порядке, — отвечает Кихун, медленно возвращаясь в постель, чтобы коснуться ладонью лица Инхо. Тот прикрывает заспанные глаза и улыбается краешком губ, а Кихун вдруг тянется для поцелуя. Совсем лёгкое касание губ, слишком невинное, чтобы быть полноценным поцелуем, но это слишком необходимо Кихуну сейчас. Инхо так же легко отвечает, лениво мыча. — Просто странные сны.       — Да? О чём же?       Кихун возвращается на своё место и поворачивается лицом к Инхо, оказываясь так близко, что можно разглядеть каждую морщинку и каждую пору, но это отнюдь не портит его лицо. Кихун снова касается ладонью чужой щёки.       — Какие-то игры. Не знаю, бред полнейший. Видимо, ещё одно последствие аварии. И ещё, кажется, я вспоминаю тебя, по крайней мере, в этих снах ты тоже есть, а это обычно помогает вспомнить.       — Вот как, — спокойно бормочет Инхо и внезапно становится очень осознанным как для сонного человека, — мне от кошмаров помогает просто не убегать от них. А ты, судя по всему, именно этим и занимаешься. Уже которая ночь подряд? Я сбился со счёта.       — Так ты не спал, — смущённо отвечает Кихун, — извини, что будил.       — Всё хорошо, Кихун. Я лишь хочу помочь тебе, но старался не торопить с тем, чтобы ты вот так открылся мне, человеку, которого едва помнишь.       Кихуну становится стыдно: действительно, это ведь не случайный прохожий, это человек, которого он однажды полюбил настолько, что готов был выйти замуж и создать семью, а потеря памяти не должна была вот так тормозить их отношения. Каково же Инхо наблюдать за ним? Вряд ли проще, чем самому Кихуну проживать персональный ад снова и снова.       — Я доверяю тебе, — шепчет Кихун, — давай спать.       — Ещё один поцелуй?       Инхо улыбается чуть шире, и Кихун против воли тоже растягивает губы, прежде чем снова поцеловать — на этот раз чуть дольше и не так невинно, но всё ещё поверхностно. Так, чтобы начать привыкать заново. Не то чтобы это будет трудно, учитывая то, насколько приятно, оказывается, целовать Инхо.

***

      Когда Чжунхи исполняется семь месяцев, она начинает вопить целыми днями — Кихун знает, что это режутся первые зубки и что это нормально, но всё равно каждый раз беспокойно носится вокруг дочери в отчаянных попытках успокоить. Её громкий плач очень отдалённо что-то напоминает Кихуну, так что днём он меняет самые разные резиновые игрушки и периодически мажет специальными гелями дёсны, а ночью ворочается, пока ему снится всё та же игра, но теперь на его руках плачет новорождённый ребёнок, которого он так пытается спасти.       — Как думаешь, — начинает Кихун, помешивая растворимый кофе, который каждое утро готовит для Инхо, если Чжунхи не отвлекает детским лепетом, — эти игры, они, ну… могут существовать в реальности?       После той ночи он начал делиться с Инхо всеми подробностями своих кошмаров, и это, кажется, достаточно укрепило их отношения, потому что Инхо всякий раз подбирал правильные слова, чтобы успокоить Кихуна — внешне спокойного и стойкого, но внутри слишком сломленного потерей такого огромного куска своей личности.       Инхо, взявший покачать Чжунхи на руках, поднимает голову, продолжая осторожно баюкать свёрточек. Его взгляд по-настоящему задумчивый, но слишком холодный для человека, который представляет что-то настолько аморальное. Кихун, может, должен бояться этой его откровенной демонстрации бесчувствия, но что-то внутри подсказывает, что холод Инхо никогда не коснётся его или их дочери, поэтому совершенно нет смысла беспокоиться. Его муж умный и рассудительный человек, из тех, что идут по головам, поэтому, наверное, он не показывает эмоций больше необходимого.       — Бедняки всегда будут для богатых чем-то вроде развлечения. В конце концов лошади на скачках не станут так же рьяно убивать друг друга за деньги, поэтому да, вполне вероятно, что нечто подобное существует и в реальности, — он говорит об этом так легко и спокойно, будто точно знает, о чём идёт речь, — почему ты думаешь об этом, Кихун?       — Просто… — ложка тревожно звякает о бортик кружки. — Я всё думаю, пошёл бы на такие игры, если бы не встретил тебя? Что если мне это снится, потому что я там был, но каким-то образом смог сбежать?       — Если бы ты туда и пошёл, то только для того, чтобы спасти остальных, — недолго размышляя, отвечает Инхо.       Да уж, они действительно неспроста вышли друг за друга: Инхо знает его так хорошо, что даже не стал тратить лишнего времени на то, чтобы представить слишком уж нереалистичную ситуацию, — но правда в том, что даже Кихун не уверен до конца, действительно ли спасал бы чужие жизни или выбрал бы играть ради как можно большего количества денег, ведь он всегда жил впроголодь, проигрывая на ставках, а остатки отдавая матери (и это если не спустит всё на сигареты и алкоголь). Инхо по-настоящему спас его, ведь они встретились сразу после смерти госпожи Мальсун, когда Кихун был наиболее уязвим.       — А если бы я там был? — вдруг задаёт неожиданный вопрос Инхо, заставляя крупные мурашки побежать по телу. — Может, даже не участником.       Кихун нервно смеётся, а затем понимает, что это не был вопрос из разряда шутливых.       — Не участником? А кем, випом? Ставил бы на жизни людей?       Инхо пожимает плечами, и Чжунхи на его руках что-то недовольно бурчит, заглушаемая соской. И этот человек, на чьих руках так спокойно спит ребёнок, может быть кем-то из тех, кто снится Кихуну? Бред.       — Может, не випом. Управляющим? Там ведь такие должны быть. Мне всё равно не очень-то интересно наблюдать за большинством людей, они слишком скучные.       — Что за странный диалог, я не…       — Будь я тем, кто наблюдает сверху и отдаёт приказы, я бы определённо влюбился настолько, чтобы спасти тебя, Кихун, — перебивать не входит в привычки Инхо, поэтому окончательно становится ясно, что это не один из их привычных разговоров, где можно позволить себе расслабиться, — спасал бы раз за разом, но не стал бы делать ставки, потому что твоя жизнь бесценна. Ни одни деньги мира не будут её стоить.       В голову так резко бьёт болью, что Кихун роняет ложку и отшатывается на ослабших ногах, не имея возможности проконтролировать собственную координацию, и это пугает Инхо, но не выводит из равновесия: он помнит, что на руках спит целая маленькая вселенная, поэтому поднимает быстро и вместе с тем аккуратно, подставляется плечом, чтобы помочь Кихуну и при этом не потревожить малышку Чжунхи.       — Ёниль… В моём сне ты представляешься этим именем, а затем мы пытаемся вместе добраться до ведущего, но ничего не получается и ты погибаешь, но это ещё не всё. Дальше есть ещё что-то с тобой. Инхо, скажи, ты ведь просто пошутил?       — Это не тот разговор, который стоит вести при ребенке.       Кихун не уверен, откуда берётся тянущее чувство в грудной клетке, но ему безумно больно просто беспомощно наблюдать за тем, как Инхо встаёт со стула и уносит Чжунхи в детскую, так и не выпив свой кофе. Да и не в нём дело. Ёниль — человек, которого Кихун знает (или знал в прошлом), а вот Инхо является кем-то другим, кем-то одновременно чужим и родным.       Перед глазами мелькают яркие вспышки, вызывая головную боль, и Кихун хватается за виски, тихо постанывая от неприятных ощущений, когда на этот звук выходит Инхо и обеспокоенно оказывается рядом. Его запах — это дорогой парфюм, который они выбрали вместе во время одного из первых совместных походов в торговый центр, а рабочий костюм — тот, который одобрил Кихун пару недель назад, когда Инхо скидывал чуть смазанные фото из примерочной с вопросом, что выглядит лучше. У них одинаковые обручальные кольца и общий ребёнок, но всё это внезапно оказывается одной огромной ложью, и Кихун не знает, что ему делать сейчас. Он по-прежнему не помнит многое, однако того, что он вспоминает, хватает для осознания: Инхо обвёл его вокруг пальца, как когда-то это сделал другой игрок под тем же номером, вот только Ильнам не заходил в своих манипуляциях столь же далеко, а Инхо пересёк всякие границы, но хуже всего то, что Кихун, кажется, всё ещё любит его.       — Кихун, дорогой… — чужой голос доносится будто сквозь плотную стену, а перед глазами плывёт так, что даже лица Инхо не видно. — Вызвать скорую?       — Не надо, — Кихун не должен доверять этому человеку, но всё равно хватается за его плечи, чтобы снова твёрдо встать на ноги, и обнимает, вдыхая тот самый парфюм, который они выбирали, — расскажи мне всё вечером. Только скажи, ты ведь больше с ними никак не связан?       Пальцы Инхо забираются в волосы на затылке, которые снова успели отрасти достаточно, чтобы начать виться, но всё ещё оставались слишком короткими, чтобы можно было потянуть, а затем он разрывает объятия, не отдаляясь слишком далеко. Кихун точно уверен, что любит этого человека, проблема лишь в том, что такая любовь не может быть здоровой — искусственно созданная зависимость, забравшаяся внутрь, как сорняк, который не выдрать, и единственное, что сейчас должен узнать Кихун, это…       — Нет. Я забрал все деньги и бежал с тобой и Чжунхи, потому что знал, что они не оставят нас так просто, узнав, что я помогал одному из игроков, подстрекал на это персонал и сфальсифицировал твою смерть. Сейчас нам точно ничего не угрожает, я бы ни за что не стал подвергать тебя или нашу дочь такой опасности.       — Тогда, — Кихун кладёт ладонь на рубашку, туда, где находится грудная клетка, и ощущает, как бьётся чужое сердце, — хорошо. Я надеюсь, ты не лжёшь, Инхо, потому что я не знаю, выдержу ли очередную смерть, а, поверь, ты умрёшь для меня как человек, если всё ещё работаешь с ними.       Инхо ласково касается губами его лба.       Будь Кихун чуть более наивен, с лёгкостью бы мог предположить, что это клятва быть честным.

***

      Распечатанная пачка сигарет мозолит глаза Кихуну: он сам едва смог бросить и нашёл в себе силы на это лишь потому, что помнил, как сильно пасло никотином даже от коляски его дочери, а это определённо не было нормально — и Кихун боялся повторения того же сценария с Чжунхи, вот и уговорил себя не браться за сигареты снова. А теперь этот идиот, Инхо, покупает пачку и оставляет на самом видном месте, ещё и на кухне, которая одним своим видом напоминала об утреннем разговоре. Кихун вертит её в руках и не может понять, что делать дальше.       — Чжунхи спит, — спокойно сообщает Инхо.       Кихун смотрит внимательно, борясь с соблазнами: во-первых, пачка всё ещё греет ладонь, а во-вторых, Инхо сейчас по-особенному привлекателен — пиджак куда-то делся, а белые рукава закатаны до локтей, обнажая руки, кое-где покрытые шрамами, и это напоминает Кихуну о том, что Инхо тоже участвовал в играх, о том, что он — такой же человек.       — Не думал, что ты куришь, — признаётся Кихун; это отчасти звучит абсурдно, учитывая, что они женаты, но стоит быть честным до конца: многого друг о друге они до сих пор не знают.       — Баловался по молодости, а теперь, вот, не сдержался. Хочешь поговорить?       И он имеет в виду явно не курение.       Кихун уже не настолько уверен, что действительно хочет пустых разговоров о том, что всё равно понемногу начинает всплывать нечёткими картинками в голове. Никакие разговоры не вернут те полгода, что они прожили бок о бок; не вернут назад ни жизни людей, ни чувства Кихуна, от которых избавиться было бы самым верным решением.       — Почему ты решил меня спасти даже после того, как я не стал убивать оставшихся игроков? Это ведь была не проверка и даже не столько желание спасти, сколько попытка выяснить, одинаковые ли мы. Сломал ли ты меня. И ты не сломал. Так почему спас? Разве я должен быть тебе интересен?       — В этом и заключается азарт игр: даже если тебе кажется, что ты знаешь наперёд, как поступят другие, некоторые всё ещё способны удивлять, — Инхо делает несколько шагов к стулу, на котором сидит Кихун, и вдруг опускается на колени, чтобы взять его руки в свои, заставляя сигареты повалиться на пол, — ты был тем, кто смог меня удивить дважды, Кихун. Скажи, будь на твоём месте кто-то другой, даже если это кто-то из твоих друзей, ты уверен, что они бы тоже не решились вот так просто избавиться от остальных игроков?       Инхо смотрит с любопытством, будто и так не знает, что Кихун засомневался — всего на секунду! — перед тем, как решительно кивнуть, и они оба теперь понимают, что Кихун солгал, ведь не найдётся в мире ещё одного такого же отчаянного идиота, готового пожертвовать собой ради младенца и верящего в людей до последнего. Кихун уже не очень-то рад, что матушка смогла воспитать его приличным человеком с высокими моральными ценностями, ведь именно за это, если судить по нездоровому блеску в глазах, его и полюбил Инхо.       — Ты — такой, какой есть, поэтому я люблю тебя, Сон Кихун, поэтому заинтересовался в первый раз и спас — во второй, поэтому я доверяю тебе настолько, что хочу стоять на коленях, — продолжает горячо шептать Инхо, поднося ладони Кихуна к своим щекам, чтобы оставить там, и Кихун одну руку оставляет, а второй опускается ниже, к шее, чувствуя артериальную вену и её пульсацию, — признаю: это не совсем честно, потому что ты не сможешь уйти. Можешь убить меня, это я позволю, но опускать так просто я не стану. Только через труп, мой или ребёнка, потому что я заберу её с собой.       — Мне казалось, ты любишь Чжунхи, — болезненно хрипит Кихун, ошарашенный этими словами.       — Люблю, — кивает Инхо, прикрывая глаза и ластясь под его ладонями, — но тебя я люблю больше. Я не буду говорить об этом Чжунхи, когда — если — она вырастет, даже намёка не будет, но ты должен знать, что этот ребёнок нам чужой и что я всегда буду выбирать нас, тебя.       — Ты психопат, — шипит Кихун, пытаясь выдернуть руки, но Инхо быстро перехватывает запястья и сжимает так крепко, что наутро точно будут наливаться синяки, — отпусти. Не собираюсь я уходить.       — Знаю, — спокойно отвечает Инхо, — я просто хочу, чтобы ты остался здесь, пока я тебя ублажаю.       Вместе с этими словами он отпускает руки Кихуна, но лишь для того, чтобы освободить собственные и взяться ими за кромку спортивных штанов Кихуна, которые он изнашивает дома до дыр, потому что не хочет просить новой одежды и тратить ещё больше чужих денег. Вяло мелькает мысль, что было бы неплохо воспротивиться, но разве это поможет Кихуну избавиться от навязчивого желания коснуться Инхо? Разве поможет ему не хотеть? Поэтому Кихун выбирает то, что кажется лучшим выбором из двух зол: вплетает пальцы в идеально уложенные волосы Инхо, чтобы растрепать их и слегка оттянуть голову, царапая скальп. Инхо медленно стягивает спортивки и одновременно смотрит — голодная ухмылка касается его тонких губ, и впервые Кихун видит на его лице искренность. Вторую руку Кихун опускает на горло Инхо, сжимая лишь слегка — пока что.       Он даже не подозревал, сколько ненависти сидит внутри: Инхо хочется придушить, на Инхо хочется кинуться с ножом, можно ведь даже не сейчас, а потом, во сне, они же делят одну постель…       Кихун приподнимает бёдра, позволяя стянуть с себя спортивки вместе с нижним бельём.       …но это не поможет, потому что вместе с тем, как сильно хочется убить Инхо, точно так же до отчаяния хочется вцепиться в него с крепким поцелуем и позволить вертеть собой, как заблагорассудится. Кихун ведь уже принадлежит Инхо: «принимайте поздравления, господин Хван, вы сломили меня» — думает Кихун, когда горячий рот раскрывается для того, чтобы натянуться на его член. Кихун со злостью дёргает чужие волосы и заставляет сразу взять до упора. Инхо от этого давится, а на его глазах выступают слёзы, он почти задыхается — это нравится Кихуну, но Инхо быстро приходит в себя, будто не было этой заминки, и принимается сглатывать, сжимая узкую глотку, в которой оказался член Кихуна. Кихун стискивает горло — почти ощущает собственный выпирающий стояк, хотя, конечно, это лишь иллюзия.       Контролируя ритм, Кихун заставляет Инхо выпустить член изо рта, а затем снова грубо засаживает, стискивая зубы, чтобы не начать стонать так откровенно, чтобы не выдать то, насколько ему нравится, каким покорным для него готов быть Инхо — этот человек, перебивший сотни людей и бежавший вместе с ним в другую страну, чтобы только спасти их несуществующие отношения.       Слёзы, катящиеся по щекам Инхо, — это просто рефлекс, но Кихуну нравится думать, что он довёл Инхо до такого отчаяния, что тот готов разрыдаться. Последние пару толчков — и Кихун кончает, продолжая прижимать Инхо за волосы и наполняя его глотку, чтобы заставить подавиться, но Инхо, сукин сын, будто знает, чего пытается добиться Кихун, поэтому идёт против и сглатывает, не роняя ни капли.       Он отстраняется, когда хватка Кихуна ослабевает, и вытирает влажные губы ладонью.       — Полегчало? — голос у него хрипнет.       Вряд ли завтра он будет звучать лучше, так что все коллеги в бизнес-конторе, где так уютно устроился Инхо, будут знать, что его грубо поимели в глотку — и ему это понравилось.       — Нет, — честно отвечает Кихун, натягивая штаны.       Инхо кивает.       — Но понравилось, — уже даже не спрашивает, потому что знает, что прав.       — Чжунхи у себя?       — Да, — глаза Инхо лукаво щурятся.       Он точно спланировал это заранее, а Кихун опять повёлся на его игры — история повторяется снова и снова, проигрываясь разными сценариями, но итог один: Кихуна магнитом тянет к Инхо, который пользуется этим и ломает его.       — Покажи, как сильно я тебе нужен, — помогая встать Инхо, говорит Кихун.       И это куда откровенней обычного «трахни меня».