Машинка

Хочешь сделать хорошо - сделай сам. Старая истина, проверенная временем. Фома, измученный постоянной тревогой за Пашу, который словно нарочно лез под пули, принял непростое решение. Если нельзя уберечь упрямца от опасности, нужно хотя бы знать о ней заранее. Он наладил канал информации прямо из Пашиного окружения — лучше предотвратить беду, чем потом разгребать последствия. Источник в Пашином отделе нашёлся быстро. Один из оперативников, за скромное вознаграждение, согласился сливать информацию. Первые же донесения подтвердили: Пашин старый «Шевроле», купленный ещё для частного извоза, дышал на ладан. Машина ломалась всё чаще, а без неё в работе — никуда. Фома помнил, как два года назад Паша остался без колёс, когда его первый пепелац погиб смертью храбрых. Тогда на новую тачку денег не было. Да и сейчас — тоже. Честный мент отдавал машину в дешёвый сервис к Вазгену — ту ещё помойку. Но если Паша с отличием окончил школу милиции, то Фома учился в школе жизни — и до сих пор сдавал экзамены на профпригодность. План был придуман, запущен в дело и сработал как надо. Фома прижал Вазгена, и в его сервисе «случайно» вспыхнул Пашин «Шевроле». Паша взбесился, узнав, что его тачка — теперь груда пепла. Требовал с Вазгена компенсацию или тачку, к субботе. В противном случае обещая кранты Вазгену и его сервису. Тот, перепуганный, прибежал к Фоме. Паша, как обычно, был сильно занят – объявили «План Буря», но Фома настоял на встрече в уличном кафе неподалёку от Центрального УМВД. Намекнул, что дело не ждёт. Лето выдалось хмурым и неласковым. Фома, прихлебывая жидкий кофе, рассеянно наблюдал за серым просветом между крышами, когда за спиной раздались знакомые шаги. Он узнал их сразу — Паша всегда ступал как-то особенно, будто проверяя землю на прочность. — Здорово, Фома. Чего случилось, почему так срочно? Где-то под рёбрами у Фомы ёкнуло – Паша сорвался с оперативки, пришёл. Сквозь привычную усталость в его голосе читалось беспокойство – всё-таки ждал чего-то серьёзного. — Паш, поговорить хочу. Ты чего людей кошмаришь? Пашины глаза широко распахнулись от удивления. Фома едва не сбился, увидев это круглое «не верю» на его лице, но продолжил ровно: — Ко мне Вазген пришёл, трясётся весь, боится, что ты ему наркоту подбросишь. Ну так же нельзя. Паша разочарованно отвернулся в сторону, резко выдохнув. Всё лицо его поскучнело – ждал беды, а получил нравоучение. Даже не заметил, что они сидят без привычного оцепления из бойцов. Что, впрочем, сыграло на руку – Фома не готов был объяснять отсутствие охраны. — Так, стоп, — Паша сразу решил прояснить ситуацию. — Я не знаю, что он тебе наплёл, только из-за этого криворукого урода у меня больше нет тачки. Уголок рта дёрнулся в подобии улыбки, но в глазах стояла та самая «белая ярость», когда злишься уже на всё подряд. — А чего ты ко мне-то не пришёл? Давно бы уже всё сделали. Фома-то знал правду, информатор не подвёл: новый начальник оперчасти колонии задёргал Пашу, УСБ давно вела на него охоту, и лишние визиты в сервис к «авторитету» были ему сейчас как нож в спину. Интересно, соврёт или признается? — Ты прекрасно знаешь, мне твой сервис не по карману. — Паш, всегда можно договориться, мы с тобой не чужие люди. — Лёш, значит, давай...  Паша встал, отодвигая стул с противным скрежетом. Предсказуемо. — Закончим этот разговор. Вазгену так и передай – либо тачка, либо деньги. Пускай решает вопрос. — Паш, нельзя так с людьми. Всегда можно по-человечески договориться. — По-человечески?! Голос его чуть не сорвался. Фома отвёл глаза, пряча под столом руки – правая сжимала левую так, что ногти впились в ладонь. Надо было молчать, но язык уже повернулся: — Да. — По-человечески моя Юля сейчас должна сидеть дома и жарить мне котлеты на ужин! Фома заставил себя не моргнуть. Паша навис над столом, выплёскивая всё, что наболело: — Надоело, Фома! Паша, подумай об этом, Паша, подумай о том! Глаза – ледяные, почти прозрачные от злости. Фома знал все их оттенки, от весёлой бирюзы до этой мертвенной голубизны. — А обо мне кто-нибудь подумает?! Фома опустил глаза и стиснул зубы, чтобы не выпалить правду. — Либо тачка, либо деньги, — Паша ударил кулаком по столешнице, — либо закрою его к чёртовой матери! И так и передай! — И спать спокойно ляжешь, да? Глупо. Но не удержался. — Ты, по-моему, тоже бессонницей не страдаешь. Губы искривились, глаза стали светлыми, как зимнее небо перед бураном. Когда Паша ушёл, Фома ещё минут пять сидел, глядя в остывший кофе. Только сейчас разжал руки, разминая пальцы, выбитые когда-то по молодости – после нервных разговоров, то есть с Пашей, старая травма давала о себе знать. Миссия усложнялась. Но он не сдастся. Подловить Пашу на следующий вечер не составило труда. Он брел по набережной один, устало шаркая по плитке. Заметив знакомый «гелик», лишь слегка прищурился. Фома вышел ему навстречу, протягивая руку: — Здорово, Паш. — Здорово, — машинально ответил Паша, пожимая ладонь и кивая знакомому водителю. — Слушай, я... — Фома сделал шаг вдоль поребрика, и Паша автоматически двинулся следом. Не дав договорить, Паша резко оборвал: — Лёш, я тебе всё сказал — не лезь. У меня с Вазгеном свои тёрки. Фома развернулся к нему всем корпусом, блокируя путь: — Это мой район. Вазген работает на моей земле. Его дела — мои дела. Паша слушал с тем упрямым выражением, от которого у Фомы перехватывало дыхание. Глаза – ясные, холодные, затягивающие как водоворот. — Он должен тебе тачку? Хорошо. Вот тебе новая тачка. Фома достал из кармана чёрный брелок. Кнопка – и тёмно-серая «КИА» у тротуара ответила оранжевым подмигиванием фар. Сработало. Паша отвел взгляд к машине, и Фома видел, как каменное выражение на его лице треснуло, сменившись чистым изумлением. Он ловил каждую микрореакцию – дрогнувшие веки, слегка приоткрытый рот. — К Вазгену больше нет претензий? Отлично. Держи. Фома взял Пашу за запястье, перевернул его ладонь вверх и вложил в неё ключи, намеренно медленно смыкая пальцы вокруг брелка. — И удачи на поворотах. Внутри всё сжалось в ожидании отказа. Но Паша... взял. Просто стоял, сжимая металл в кулаке, потеряв дар речи. Фома уже отходил к своему «гелику», изо всех сил сохраняя каменное выражение. — Фома, — вдруг донёсся сзади неуверенный голос. Фома замер, но не оборачивался. — Подожди. Только тогда медленно развернулся, давая понять — уговаривать не станет. — Давай рюмку выпьем, поговорим, — Паша буркнул это в асфальт, теребя ключи в руках. Фома знал этот код. «Прости» на Пашином языке. И то, что второго шанса может не быть. Но сейчас – нельзя. — Нет, Паш, извини. Нет настроения, — бросил с недовольным лицом, нарочито грубо хлопнув дверью. А внутри он ликовал: Наконец-то! Взял! Чёртов праведник — и вдруг согласился! Джип бы не взял, а эту — взял. Я так старался не перегнуть… Но машинка хорошая. И я даже отказался её обмывать — а то было бы слишком подозрительно. Руки слегка дрожали. В зеркале видел, как Паша всё ещё стоял на том же месте, разглядывая брелок, будто не веря, что это происходит наяву. Отъехав на километр, Фома резко приказал свернуть в подворотню и заглушить двигатель. Руки всё ещё дрожали – не от страха, а от этого дурацкого восторга, что прёт по жилам, будто он пацан, впервые стянувший пачку сигарет в ларьке. Взял. Чёрт возьми, взял! Но радость была неполной. В зеркале мелькнул второй «гелик» – Бондарев, как тень, держал дистанцию. Фома сжал зубы. Как он ещё на набережной не появился. Этот упырь с его вечными подозрениями мог всё испортить. Фома чувствовал, что Бондарев испытывал к Семёнову иррациональную неприязнь. Каждый жест, каждый взгляд Паши он воспринимал как скрытую угрозу, любое действие готов был истолковать в самом зловещем свете. Переубедить его было невозможно — он словно видел в Паше не человека, а воплощение всех возможных опасностей для Фомы. Причины этой ненависти оставались загадкой. Фома ловил себя на мысли, что за холодной маской профессионализма Бондарева скрывается что-то глубоко личное — какая-то старая, незаживающая рана, к которой Паша, сам того не ведая, постоянно прикасался. От его бдительности надо будет уйти, и побыстрей. А если завтра Паша одумается? Передумает. Опять УСБ подольёт масла в огонь – мол, смотри-ка, мент на подачках у авторитета. И всё — Паша кинет ключи ему в лицо. В голове уже созрел план. Фома достал телефон, прокрутил контакты. Остановился на номере Паши. Палец замер над кнопкой вызова. Нет. Не сейчас. Надо было встречаться. Глаза в глаза. Но Бондарев не даст. Этот хмурый страж всегда виснет тенью, особенно когда рядом Паша. Будто чует, что между ними что-то большее, чем просто деловые отношения. И если охрана ввалится следом — всё, никакой душевности. Сплошной цирк с протоколом и лишними ушами. Значит, надо сбежать. Фома набрал номер. — Бондарев? Я на час отъехал. За мной не следовать. Личные дела. И не звони, сам перезвоню. Голос в трубке заворчал что-то недовольное, но Фома уже положил телефон в карман. Велел водителю проехать два квартала, высадил всех из машины, сам сел за руль и резко рванул с места, набирая скорость. Фома свернул на ближайшем повороте. ***  Старая квартира в старом районе у промзоны — идеальное место. Здесь никто не ищет, не вспоминает. Фома стоял у окна, наблюдая, как во дворе останавливается серая «Киа». А ведь Паша ведь даже не спросил, почему Фома так быстро поменял своё решение. Приехал, хватило простого «Нужно поговорить. Наедине». Паша вышел, оглядываясь. — Как тебе удалось ускользнуть от Бондарева? — спросил он, поднимаясь по лестнице. Фома усмехнулся: — Раньше я ведь обходился без охраны. Это после того осеннего покушения Рэмбо пришлось обзавестись секьюрити. Паша вошёл, окинул взглядом знакомые стены, снял куртку. — Зато, когда начались тёрки с Власовым, не пришлось срочно искать кого попало, — добавил Фома, наливая в стаканы. Паша взял свой, задумчиво покрутил в пальцах. — С покушением не всё так просто. Появилась информация, что это не Рэмбо тебя заказал. Что слух о нём полиция пустила, чтобы вас рассорить. Фома тихо рассмеялся: — Паш, даже если это так, даже если Рэмбо не заказывал – он на деньги меня кидал и слухи распускал, что я в районе больше ничего не решаю. Эти слухи не из полиции. Так что убрал я его за дело, извини. Паша молча смотрел в стакан. — В любом случае, жизнь ты мне спас. Неважно, от кого, — Фома сделал глоток. — И в мотогонках из-за моего падения отказался от верной победы, со мной остался. Я… ценю. Тишина. — Паш, мы же с тобой давно больше, чем просто друзья. Сколько раз мы друг друга выручали. Через что вместе прошли... Паша опустил глаза. — Не надо, Фома. Не продолжай. Ты же всё понимаешь. Фома замер. Понимаю. Но если завтра один из них не проснётся — обидно будет упустить этот шанс. Он медленно поднял руку, коснулся Пашиного плеча. — А если я не хочу понимать? Паша не отстранился. Это уже что-то. Фома почувствовал, как под пальцами дрогнуло Пашино плечо. Густая тишина повисла между ними, нарушаемая только прерывистым дыханием Паши. Он все еще смотрел в пол, но уже не отстранялся. — Ты пьяный что ли? — Паша попытался шуткой снять напряжение, но голос дал трещину на последнем слове. Фома медленно провел ладонью по его руке до локтя: — Ты же знаешь — нет. Паша резко поднял глаза. В них читалась паника дикого зверя, загнанного в угол. Он сделал шаг назад, наткнулся на стол, зацепив стакан. Фома поймал его быстрым движением прежде, чем тот разбился. — Осторожнее, — прошептал он, не отпуская Пашино запястье. — Это же не просто так. Все эти годы... Ты думал, я не замечал, как ты на меня смотришь, когда считаешь, что я не вижу? Про меня ты и так всё знаешь. Паша резко дернулся, но Фома крепче сжал пальцы: — Перестань. Здесь только мы. Никто не узнает. — Ты не понимаешь... — голос Паши сорвался, он сглотнул ком в горле. — Я не могу. Работа — ладно, чёрт с ней. Но тебя... Тебя из-за меня сожрут. У тебя и так с Власовым война, а если узнают про нас — добьют окончательно. — Власов — моя головная боль, — тихо, но четко сказал Фома. — А правила здесь я устанавливаю сам. Мой район. Мои законы. Моя жизнь. Он почувствовал, как под его пальцами колотится Пашино сердце. Медленно, давая тому время отстраниться, Фома приблизился, пока их лбы почти не соприкоснулись. — Один раз, — прошептал он. — Хотя бы один раз перед тем, как нас кто-то прикончит. Паша закрыл глаза. Его дыхание стало неровным. Фома почувствовал, как тот дрожит всем телом — не от страха, а от того, что слишком долго сдерживал. Когда их губы наконец соприкоснулись, Паша издал тихий стон, будто наконец выпустил воздух, который держал в груди годами. Его пальцы впились в плечи Фомы, сначала пытаясь оттолкнуть, потом притягивая ближе. Раздавшийся в этот момент звонок телефона заставил их резко отпрянуть. Бондарев. Фома с яростью швырнул аппарат в стену. — Чёрт! Паша, бледный, попятился к двери, проводя рукой по губам: — Нам... Нам нельзя. Это ошибка. Но Фома видел — в его глазах уже не было прежней уверенности. Только страх и... надежда. — Уходи, если сможешь, — бросил Фома, надеясь, что Паша уже не сможет. Не сейчас. Не после этого. Паша замер у двери, его рука дрожала на ручке. Фома видел, как тот проигрывает в голове все возможные последствия. И знал — какой бы выбор Паша ни сделал сейчас, между ними всё уже изменилось навсегда. Фома усилием воли разорвал зрительный контакт, уставившись в стол. Он всегда оставлял Паше путь к отступлению — и тот неизменно выбирал шутку или бегство вместо того, чтобы позволить ему подойти ближе. Их странный танец повторялся снова и снова: шаг вперёд — отступление. За спиной гулко захлопнулась дверь. Фома опустил подбородок на грудь. Уголки губ дрогнули в горьковатой улыбке. Сегодня всё же был прогресс — Паша продержался дольше обычного. Сам пришёл. Не сразу сбежал. Кончики пальцев невольно коснулись губ. Голова кружилась, будто от молодого вина — как в шестнадцать лет. От одной мысли, что этот поцелуй вообще случился, перехватывало дыхание. Неужели после всех этих лет ожидания, когда уже и верить перестал... И точно не от пары стопок — свою норму Фома знал слишком хорошо. Сегодня всё изменилось. Сдвинулось с мёртвой точки. Теперь у Фомы была не просто надежда — у него появилась цель. Паша сбежал, да. Но не сразу. Он допустил этот поцелуй. Дрожал, сопротивлялся — но не оттолкнул. Значит, где-то в глубине, под слоями страха, долга и привычки скрывать себя, всё ещё теплилось то самое чувство, которое Фома помнил с тех самых пор, когда они оба были моложе, проще и смелее. Фома медленно разжал кулаки. Это нельзя показывать миру, но больше не нужно было прятать от себя. Если Паша сделал хотя бы шаг навстречу, Фома пройдёт оставшуюся дорогу за него. Пусть Бондарев рычит. Пусть Власов устраивает охоту. Пусть весь этот город ополчится против них. Паша допустил. А значит — всё только начинается.