Не как всегда

- Ну и что ты сделаешь, чемпион? Антиной бросает этот вопрос легко, равнодушно, едва ли не мимоходом, готовый вот-вот снова отвернуться к пьяным гогочущим друзьям. Его ехидная улыбка и лёгкая ленивая насмешка в темных глазах говорят "знай свое место, малец, ты слишком молод, слишком слаб и неопытен, чтобы пытаться подавать голос". Перед ним Телемах не чувствует себя принцем. Перед ним Телемах чувствует себя никем, пустым местом, а не наследником трона и будущим хозяином дворца. И Телемах научился принимать это. Он знает, что будет делать. Как всегда, промолчит, гордо вскинув взгляд, как всегда уйдет, выпрямив спину до хруста костей. Как всегда, дождется в темном закутке у самой дальней, выделенной Антиною, спальни, мрачно кутаясь в плащ и пряча глаза. Как всегда, ждать придётся не долго. Антиной уйдет с пирушки всего несколько пьяных тостов спустя, распалёный вином и разговорами о недоступной женщине. И как всегда, Телемаха толкнут лицом в ближайшую стену. И будет обжигающее, пахнущее пряным вином дыхание в самое ухо, будут горячие руки по всему телу, сжимающие зло и жадно, до боли. Телемах научился принимать и это. Будут поцелуи-укусы в шею и плечи, будет горьковатый привычный запах оливкового масла, которое Телемах приносит сам, потому что без него слишком туго и больно. Будут скользкие обжигающие прикосновения в самых интимных местах, будет сбивающееся дыхание и гордость, не позволяющая стонать. Будет безмолвный договор между ними, озвученный лишь однажды - "лучше я, чем она". Будет молчаливое обещание от того, кто один способен удержать толпу. Будут слабеющие ноги, дрожащие руки, жгучий стыд и вечный страх быть замеченными в этом закутке, свернувшийся в животе, словно холодная змея. Будут уверенные прикосновения и лёгкие смешки, когда Телемах, забывшись, сам подается навстречу. Будет жарко, так невероятно жарко, и жадно, и жёстко, и он сам будет вжиматься в твердое тело сзади, пытаясь в чужой жадности найти для себя хоть немного любви. Будет задыхающийся шепот на ухо: "Никогда не думал, что принц Итаки - такая развратная маленькая шлюшка", и встающее комом в горле отвращение к себе. Будет больно, грязно, горячо и так отвратительно приятно, что Телемаху вновь захочется умереть. Но он научился принимать и это. И он будет вгрызаться в чужую измазанную оливковым маслом ладонь, давя непрошенные стоны, будет дрожать и подаваться навстречу, даже не огрызаясь на раздражённое: "Кусаешься как голодный волчонок". А потом полыхать злым румянцем, когда Антиной вновь назовет его волчонком при всех. Будут грубые толчки и жёсткая ладонь на собственном болезненно возбуждённом члене, и будет горячее солнце в неурочный час, взрывающиеся ослепительным удовольствием в его животе. И его снова бросят у холодной стены, все ещё содрогающимся в послеоргазменных судорогах, использованным, испачканным, опороченным и ненужным. Как всегда. И как всегда, на следующий день Антиной одарит лишь одним ленивым насмешливым взглядом. Словно Телемах по-прежнему никто. Пустое место, недостойное ни уважения, ни даже внимания. И вот это Телемах принимать так и не научился. Антиной не замечает его подчёркнуто и намеренно. Не как слуги - словно давно привычный предмет ненужной мебели. Не как мать - с едва заметным проблеском давней памяти в глазах, на который ей больно смотреть. Не как другие женихи - с равнодушием к бесполезному для их шуток и интриг объекту. Телемаха не видит никто во дворце - ненужный, бесполезный принц, жалкая копия с утерянного драгоценного оригинала. Но Антиной не замечает его так, словно в мире на месте Телемаха - дыра. Смотрит прямо на него - и не видит. Не хочет видеть. И это невозможно принять. Жгучий комок гнева рождается в груди, тоже солнце, но иное, опасное, сжигающее мысль об их безмолвном договоре, сжигающее вообще все разумные мысли. Телемах больше не хочет чувствовать себя никем перед этими темными насмешливыми глазами, не хочет быть просто пешкой, заменой королевы. Антиной никогда не называл его эроменом-возлюбленным, не дарил подарков, никак не признавал, что их связь существует хоть где-то, кроме темного закутка в дальнем коридоре. Словно ему было плевать. Словно так и должно было быть. Но Телемах так больше просто не может! Он должен доказать, что существует, пробиться сквозь насмешливую пустоту за темными стеклами чужих зрачков. Доказать... хотя бы себе. Он слепо бросается вперёд, без раздумий занося кулак. И его вознаграждает вспышка ленивого интереса в чужих глазах: - Дерись, волчонок.