Боровница

      Февраль 2022 года.              Концерт был великолепным. Вынужденный тайм аут из-за пандемии не давал им возможности выходить на сцену почти два с половиной года, и желание вернуться и играть вживую было неудержимым. Зрители дарили им такую ​​любовь, какой они никогда не получали, и это было потрясающее чувство.       Увеличение количества концертов было необходимым шагом для покрытия расходов, но оно определенно стоило того. К тому же, они никогда не выступали во многих городах, запланированных для тура, и в этой новизне было что-то завораживающее.       Например… кто, черт возьми, когда-либо играл четыре концерта в Германии? Это было действительно необходимо? У них действительно там были все эти фанаты? Судя по всему, да. Четыре вечера, и все билеты были распроданы. Дюссельдорф, Гамбург, Берлин и Франкфурт. Невероятно. И это не помешало аренам Цюриха, Праги и Вены быть заполненными в равной степени. Они не могли в это поверить.       В юности Европа была для них мечтой, чем-то, о чем можно было фантазировать, но что все равно казалось им чем-то очень далеким, почти воображаемым. Из гаража дома Майкла в Сиднее они в основном осмеливались говорить о США. Потому что ближе, банальнее.       Конечно, никто из них не думал, что однажды вечером они окажутся в туристическом автобусе, едущем по извилистым и заснеженным дорогам Восточной Европы в сторону Любляны. Словения… По правде говоря, они не смогли бы точно указать ее местоположение на карте мира.       Эштон смотрит в окно со своим обычным серьезным и сдержанным видом. Темный диван такой удобный, что он, скорее всего, скоро уснет. Большая рука безвольно покоится на столе перед ним, меж пальцев сжата сигарета.       Его золотые глаза впитывают морозную ночь, снежная белизна кажется зловещей. Это что-то неизведанное. Даже если ему не впервой становиться свидетелем снегопада, Эштона определенно нельзя считать привыкшим к нему. Ночное небо не черное, а желтоватое. По обочинам дороги, как ему кажется, должна расти трава, но, поскольку они находятся на открытой местности, белый ковер покрывает все текучими волнами. Тихий и смертоносный — вот что такое снег, на его взгляд.       У Эштона нет причин для беспокойства, но он просто не может дождаться, когда доберется до шоссе или хотя бы до большого города, который разрушит весь этот тревожный фантастический пейзаж.       — Как круто, — говорит кто-то, появившийся из ниоткуда рядом с ним.       Люк.       Голубые глаза сияют, несмотря на мягкий свет автобуса, светлые волосы взъерошены волнистыми прядями на лбу, на розовых губах мелькает тень восторженной улыбки.       — Это всего лишь снег, ты ведь его уже видел, да?       Такой вот Эштон. Ему нравится возвращать людей на землю, немного портить вечеринку, но не из-за беспричинной антипатии. Это побочный эффект того, что он самый старший, самый ответственный. В любом случае, ухмылка Люка никуда не девается. Она остается блаженно лежать на этом длинном, вытянутом рту. Должно быть, этот рот действительно очень удобная «кровать».       — Я простой австралиец, Эш. Меня всегда будут трогать снежные пейзажи.       В этот момент Эштон улыбается в ответ. Что он может сделать? Люк всегда смягчает его каким-то особенным образом. И честно говоря… эта холодная европейская зима слишком хорошо напоминает ему ночи в Лондоне десять лет назад. Блядь. Десять лет… целая вечность.       Но он качает головой и быстро приходит в себя. Он давно не думал так осознанно об этом периоде. Почему сейчас? Проклятый снег, вызывающий ностальгию и странные чувства.       Люк сидит напротив него, на другом диване. На стекле фрагментами отражается его силуэт, а снаружи падают мокрые хлопья снега, оставляя после себя только капли.       — Как мальчики? — спрашивает Эштон, кладя окурок в пепельницу и уделяя все свое внимание Люку.       — Майкл лежит на своей койке, и, вроде, смотрит фильм, а Кэл уже некоторое время спит.       — Классика, — усмехается Эштон.       — Прямо как в нашем первом туре, да?       Быстрый взгляд, натянутая улыбка.       — Э-э-э… как и все наши туры, я бы сказал.       Люк снова смотрит в окно, Эштон ошеломлен. Конечно, это может быть совпадением, но ему все равно кажется очень странным, что Люк конкретно упомянул этот тур всего через несколько минут после Эштоновских мыслей о Лондоне.       Он тоже вспомнил эти воспоминания?       Нет, это было бы глупо.       Поэтому Эштон пытается сделать вид, что ничего не происходит (в конце концов, у него это неплохо получается), достает телефон, чтобы что-то опубликовать на странице группы.       Они разошлись по своим койкам примерно через двадцать минут больше ничего не сказав друг другу.       У Эштона внутри невыносимое чувство: смутно тягостное, тяжелое, липкое. Он чувствует его в подкорке, между слоями кожи, между черепом и мозгом. Плотный, текучий, цементирующий материал.       Он хотел бы списать это на то, что адреналин от концерта уже угас, хотел бы списать на то, что они переживают абсолютную пустоту, и поэтому он не чувствует себя в безопасности. Но правда в том, что этот бесформенный комок в горле — не более чем следствие воспоминаний о далеких лондонских ночах 2012 года.       Когда они не могли позволить себе туристические автобусы последнего поколения или роскошные отели, когда на их волосах были нелепые мелирования и литры выпрямляющих средств. Когда им было семнадцать и они были неопытны, вынуждены доверять агентствам-пиявкам и звукозаписывающим компаниям. Когда Люк каждую ночь пробирался к нему в постель, чтобы переспать с ним, используя холод как предлог, и они лелеяли чувство одиночества друг друга и потребность в физическом контакте.       В глубине души Эштон знает, что мысль о тех ночах никогда не покидала его головы. И даже не выходила из его сердца. Но… он держался на расстоянии и всё. Не было смысла держаться за эти воспоминания. Которые, да, возможно, для него особенные. Но Люк пошел дальше, он вырос, ему больше не нужно, чтобы Эштон его согревал или трогал. Эти ночи были… экспериментами. Это было любопытство, это был способ, как и любой другой, чувствовать себя нормально среди того шума славы и успеха, который их подавлял, месяцами удерживая вдали от дома.       Он понимает, что пялится в потолок своей койки уже неизвестно сколько времени. Но ему нужно спать, иначе завтра он будет тряпкой и не сможет отлично выступить. Поэтому Эштон решает прибегнуть к чему-то, что он ненавидит, но всегда носит с собой, потому что слишком хорошо себя знает и просто не может доверять своему мозгу. Марихуана не успокоила его нервы, поэтому настала очередь психотропов. Он принимает половину таблетки и десять капель — минимальную дозу, и сразу же чувствует, как его мышцы расслабляются, а голова медленно освобождается от этого сдавливающего ощущения.       Эштон снова ложится, натягивает одеяло повыше, потому что ему кажется, что так теплее, и ложится на бок, свернувшись калачиком.       Последняя осознанная мысль — это то, как Люк обнимал его сзади, заставляя почувствовать себя невероятно маленьким, хотя он был немного больше его. Теплое дыхание на затылке, их переплетенные юношеские руки — небывалая сладость.       Он погружается в искрящийся, пенистый сон, сверкающий, как маленькие звездочки в фейерверке. Голова тяжелая, тело очень легкое.       Эта ночь должна пройти быстро, он больше ничего не просит.       

***

             Сон без сновидений прерывается настойчивой тряской руки.       — Эш! Давай, просыпайся! Какого хрена, ты умер?!       Он что-то стонет, с трудом открывает глаза. Веки кажутся очень тяжелыми.       — Что случилось?       Утро еще не наступило. Лекарства, конечно, делают свое дело, но дозировка, которую он принял — это просто ребячество.       Он фокусирует внимание на Калуме, который, закутавшись в куртку с капюшоном, освещает койку фонариком своего мобильного телефона.       — Автобус застрял, мы пытаемся связаться с ближайшим городом.       Это кошмар.       — Что значит «автобус застрял»?       — Произошла какая-то неисправность, мы в глуши, а отопление не работает.       Эштон видел фильмы ужасов, которые начинались с гораздо меньших проблем. Где серийный убийца, который выкосит их всех?       — Ох, черт… где остальные?       Он такой. Он всегда будет спрашивать, где все. В то же время он садится, трет лицо и непосредственно ощущает значение фразы «отопление не работает».       — Они уже встали, пойдем.       Через несколько минут они все уже в передней части автобуса, одетые в куртки, шапки и шарфы. Они не планировали идти по снегу, так что это лучшее, что у них есть, чтобы согреться. Более или менее.       — До следующего города слишком далеко, чтобы дойти пешком, и назвать его городом — это преувеличение, — говорит Майкл, освещаемый экраном своего мобильного телефона.       Изо рта у него вырывается облачко пара, задняя дверь открыта, потому что водитель и несколько парней из персонала заглядывают под капот автобуса. Эти четверо совершенно ничего не смыслят в механике, так что лучше там и оставаться.       — Не может ли руководство прислать нам другую машину?       Люк, затянутый в несколько слоев одежды, кажется, регрессировал до состояния младенца. Видны только большие глаза и прямой нос.       — Все уже в отеле, — объясняет Майкл, не отрывая глаз от телефона. — Они не чувствовали острой необходимости останавливаться и покупать вредную еду в Маке, поэтому они приехали раньше нас.       — Ты винишь меня? — спрашивает Калум, скрещивая руки на груди.       Взгляд Майкла быстрый и незаинтересованный.       — Я виню в этом несвоевременность, Кэл, но если ты чувствуешь, что это ставит тебя под сомнение, возможно, твоя совесть не так уж чиста.       — Хватит, ребята, — вмешивается Эштон, крепче сжимая себя в объятиях.       Последнее, что им нужно — это спорить где-то в глуши. Он выглядывает наружу и видит только бесконечные поля, покрытые снегом. Хлопья продолжают падать, молчаливые и гипнотические, и он ловит себя на мысли, что Люк все еще наслаждается этим многозначительным зрелищем.       Затем один из сотрудников возвращается в автобус, вытирает руки носовым платком и начинает говорить.       — Итак… хорошие и плохие новости, ребята. — Его шляпа усеяна белыми хлопьями, лицо мокрое и красное, и он шевелит пальцами, чтобы восстановить кровообращение. — Мы нашли круглосуточную дорожную службу помощи, они пришлют нам эвакуатор.       — Превосходно, не правда ли?       — Да, но они не отвезут нас в город, потому что это будет поездка продолжительностью более часа, а они не оснащены для буксировки транспортного средства такого размера на такое долгое время… Они отвезут нас в первый город, который находится в десяти минутах отсюда.       — Извините, но разве кто-то из руководства не может вернуться? — настаивает Люк.       — Ну, они тоже устали, Люк. Сейчас полночь, и мы не можем просить их ехать больше часа по снежному заносу. Если мы сможем сделать это по-другому, ты не думаешь, что это будет лучше?       Он морщит нос и нерешительно пожимает плечами.       — Так где же мы проведем ночь? Здесь холодно.       — Вот здесь начинаются плохие новости…       И тон его голоса намекает, что то, что он собирается сказать, не будет таким уж безоблачным.       

***

      Хорошо.       Могло быть и хуже.       Приехал эвакуатор и отбуксировал их в деревушку. Снег перестал падать, но Эштон вскоре понимает, что это не обязательно хороший знак. На самом деле, это означает, что температура еще больше понизилась, и он очень хорошо чувствует это внутри своих костей и за пределами слоев гусиного пуха и шерсти, которые его покрывают.       Вокруг них только спящие дома, закрытые ставни, фонарные столбы с шаткими огнями. Они вышли из автобуса на площади и пошли по дороге, поднимающейся в гору, каждый неся по сумке. Снег, словно вата, сжимается под их усталыми шагами, их плоть немеет от холода, а дыхание становится ледяным в легких.       Им не терпелось согреться в том месте, где им предстояло провести ночь, но они быстро поняли, что не могут требовать от судьбы слишком многого.       Первым посмеялся над этим Калум.       Гостевой дом ничем не выделяется среди остальных домов. Он отмечен синей дверью, а рядом висит табличка со словами на словенском языке, но она занесена снегом. Мужчина с ужасным английским разговаривает с персоналом, в то время как все четверо остаются в нескольких шагах позади.       Чтобы войти через узкий коридор, им приходится выстроиться в ряд; стены сделаны из грубой извести, а пол — из кирпича персикового цвета.       — Идите наверх, — говорит охранник, который всегда путешествует с ними.       Да, они уже знали. Плохая новость, которую им сообщили в автобусе, заключалась в том, что им придется немного потесниться, поскольку в единственном месте, которое они нашли для ночлега, было всего три спальни. Не так драматично.       Однако, войдя в спальню, они начинают скучать по узким койкам, на которых им приходилось спать последние несколько дней.       Это была пустая, холодная комната, из-под потолка одиноко торчит лампочка, свисающая с провода, который, как кажется на первый взгляд, совершенно не соответствует общепринятым стандартам. Одеяло на единственной кровати светло-желтое, а под ним сложены еще несколько коричневых шерстяных.       В комнате имеется три темных и сколотых предмета мебели, а единственным украшением является большое зеркало с инкрустированной рамой, размещенное над комодом у противоположной стены.       Висит небольшая картина, изображающая сцену охоты и тревожное лицо неизвестного святого.       Это первое, что отталкивает Калума.       — Я не могу здесь спать.       — Да ладно, Люк, это всего на одну ночь, — говорит Эштон, ставя сумку у окна и пытаясь казаться непринужденным.       — Нет, ты не понимаешь. Я имею в виду, что я просто не могу этого сделать.       — И почему же? — спрашивает Калум. Он внимательно изучает испорченное дерево шкафа. Он считает, что попытка открыть его не приведет ни к чему хорошему.       — Я не помещюсь в кровать, — удрученно отвечает Люк.       Остальные посмеиваются, даже Майкл.       — Мы прижмемся друг к другу, Люки. Но… как насчет отопления?       Слова Майкла витают в пустой комнате, все четверо переводят взгляд в поисках термостатов или радиаторов. Что угодно.       Ничего.       — С тем же успехом можно было остаться в автобусе.       — Ну нет, здесь более защищенно…       — Мы все понимаем, что нас похитит банда головорезов, верно?       — Как радикально, Кэл! Мы столько не стоим.       Эштон заходит в маленькую ванную комнату и включает воду. Она слегка теплая и восстанавливает циркуляцию крови в пальцах. Но он почти сразу закрывает кран, боясь потратить воду впустую.       Вернувшись в главную комнату, он обнаруживает, что остальные собираются быстро переодеться: они снимают куртки, надевают одни толстовки поверх других, берут шерстяные одеяла и заворачиваются в них.       Он находит это абсурдной ситуацией, но внимательно следит за ними. И вот он здесь, в спортивных штанах поверх пижамных штанов, двух парах толстых носков, в четырех слоях футболок и свитеров, а на голове у него шерстяная шапка.       Как стремно.       Первым в постель залезает Калум. Довольно смело залезть под одеяло, не проверив. Майкл опускает рукава так низко, как только может, прикрывая свои татуированные руки, садится на матрас и смотрит на других.       — Если не прижмемся, мы все четверо не поместимся.       Калум закатывает глаза, но подходит. Он раскрывает объятия.       — Я согрею тебя, Майки!       — Идиот, — отвечает Майкл, фыркает и всё равно подходит к нему.       Люк смеется и следует за ним, он устраивается, свернувшись калачиком, насколько позволяют его длинные ноги, а затем, хорошенько закутавшись, смотрит на Эштона.       — Идешь?       Лондон 2012 года снова резко всплыл в мыслях Эштона. Черт. Но он старается этого не показывать. Он прочищает горло, садится на кровать и тянется, чтобы выключить свет. Эштон слышит раздраженное бормотание Майкла, хихиканье Калума и запах Люка.       Подушка смертельно холодная, но он все равно ложится на бок, рискуя обморозить щеку. Он должен быть спиной к Люку. Это действительно необходимо.       — Спокойной ночи, ребята!       Что же Калуму кажется в этом смешного? Ладно, возможно, ситуация немного комична, но Эштон нервничает. Им приходится лежать слишком близко, и спутанные части тела Люка неизбежно касаются его.       Десять лет назад… он бы прижал его к себе. Он бы погладил его спину, вдохнул бы в мягкий изгиб его шеи, раскрыл бы руки, чтобы ощутить эти стройные бедра между пальцами.       Люк поцеловал бы нежную кожу под ухом, переплел бы свои ноги, сказал бы ему какую-нибудь сладость. Тихо, словно прошептал секрет. И один секрет за другим… они бы в конечном итоге касались друг друга под одеждой. Холодные пальцы, оставляющие следы дрожи, словно это был особый вид тактильной магии, теплая кожа, становящаяся все более чувствительной.       Они никогда не целовались, это была не та связь. Или, по крайней мере, так сказал себе Эштон. Это было… экспериментирование, да. Это было чувство менее одинокой жизни на другом конце света, это было наслаждением холодными ночами, когда их жизнь радикально изменилась.       Он открывает глаза, напуганный этими мыслями. Он не знает, заснул ли или это был сознательный перенос. Люк все еще на нем, а сам он лежит на краю матраса, словно пытаясь убежать от него.       Теперь он знает, что не сможет заснуть. Какого черта эти воспоминания все еще здесь? Разве он не спрятал их дважды в подземном бункере? Он считал, что выбросил ключ, что заделал все трещины, что положил сверху слои водонепроницаемых плит и что украсил все красивым, тонким, инкрустированным ковром ручной работы.       Недостаточно трахнуть сотни девушек. Недостаточно денег и карьеры. Даже нескольких лет алкоголизма и всех косяков в мире недостаточно. Видимо, невозможно выбросить из головы первый в жизни сексуальный опыт, если он произошел с человеком, который должен быть одним из твоих лучших друзей.       — Вы ведь все не спите, да? — внезапно спрашивает Калум.       Воздух настолько холоден, что звук его медового голоса способен расколоть его, словно лед.       — Хм… Я знаю, что для борьбы с переохлаждением нужно оставаться неподвижным, я стараюсь изо всех сил.       Люк от души рассмеялся над заявлением Майкла. Похоже, он тоже в хорошем настроении.       — Как вы думаете, правда ли, что если замерзнешь насмерть, то останешься молодым навсегда? Идеально сохранившимся?       — Блядь, Люк, какие дерьмовые мысли у тебя в голове?       — Эй, я просто спросил!       — Но мы не собираемся умирать!       Майкл прерывает этот сюрреалистический диалог между Люком и Калумом, садясь и тем самым выставляя всех напоказ.       — Да, Люк. Прекрасно сохранился, просто немного сине́е.       — Может, остановимся?       Калум фыркает и встает.       — Да, черт, я вас все равно знаю, и никто из вас сегодня не уснет.       Он включает свет, и единственный, кто жалуется — это Эштон.       — Калум, тащи свою задницу обратно в постель, давай! Завтра мы будем тряпками!       — Раньше ты всю ночь ходил по клубам после концертов, Эш… неужели ты так сильно постарел?       — Придурок, — бурчит он, потирая глаза, пока остальные посмеиваются на заднем плане.       — И что нам делать? — спрашивает Люк, поворачиваясь на бок к Майклу и кладя голову на ладонь.       Эштон не убирает рук от лица. Идеи Калума всегда опасны.       Калум роется в комнате, решая, что скрипучие двери шкафа могут выдержать еще немного.       — Ола! — вдруг говорит он.       — Какого хрена ты сейчас говоришь по-испански?       Майкл даже не вытягивает шею, чтобы попытаться заглянуть за широкие плечи Калума, которые теперь закрывают то, что находится внутри шкафа под зеркалом.       — Потому что я не знаю словенского.       Он поворачивается и держит в руке что-то, что заставляет Люка улыбнуться. Майкл, с другой стороны, издает пронзительный свист. Эштон не может не чувствовать любопытства. Затем он убирает руки от глаз и смотрит.       Иисусе.       Калум гордо стоит в другом конце комнаты, широко улыбаясь. На голове у него капюшон, темно-зеленая толстовка облегает его полностью, черные брюки надутые, а под ними еще несколько слоев одежды.       Пальцы обхватывают горлышки двух бутылок из темного стекла, этикетка синего цвета и на ней написано слово, которое Эштон никогда раньше не слышал: «Боровница».       — Ладно, это кажется отличной идеей.       Люк поворачивается и смотрит на него с удивлением.       — Ты что, не трезвенник?       — Он позволяет себе во время гастролей небольшой бокал типичных напитков, — с энтузиазмом отвечает Калум, который возвращается в кровать, садится на нее и ставит бутылки на мягкое одеяло.       — Сегодня отвратительная ночь, мне очень хочется выпить.       Эштон знает, что принял несколько лекарств всего пару часов назад, но он благодарит себя за то, что выбрал самую низкую дозировку. Он всегда осторожен в таких вещах, но на этот раз ему действительно все равно. Он хочет выбросить из головы мысли о Лондоне-2012.       Поэтому он первым тянется и хватает бутылку. Читает этикетку сзади, но там нет ни единого слова на английском. Единственное, что Эштон понимает — это содержание алкоголя: 22%.       Уж точно не газировка.       — Я думаю, что это их способ компенсировать отсутствие отопления, — с улыбкой говорит Майкл. — И я очень люблю чернику.       Он ссылается на изображение на этикетке, но, очевидно, понятия не имеет, каков на вкус этот иностранный напиток.       Тем временем Эштон открывает бутылку, вдыхает запах и вынужден сделать тяжелый выдох.       — Боюсь, 22% у словенцев могут соответствовать 60% у американцев.       Все хихикают, даже Люк начинает расслабляться и отпускать свои переживания по поводу старых пристрастий Эштона.       — Ты что, подопытный кролик? — спрашивает он его.       — Я самый старший… это справедливо.       Он делает очень маленький глоток. И слава богу. Он тут же обжигает язык, рот наполняется холодным химическим ощущением, а затем скользит по горлу, оставляя кисло-сладкое послевкусие.       — Оно настолько сильное или ты просто отвык? — спрашивает Калум, не в силах стереть ухмылку с лица.       Эштон открыл губы и пытается понять, что он чувствует в горле — живой огонь или вечный лед. Холодный воздух в комнате не помогает, но по иронии судьбы его щеки уже горят. Он делает еще один глоток, морщится и выпивает. Затем он передает бутылку Калуму.       — Тебе решать.       Калум не из тех, кого нужно просить. Он бросается в испытания, они ему нравятся, они его возносят. Последствия всегда можно устранить.       Он подносит горлышко бутылки к мягким губам, и уже по этому понимает, что это не будет прогулкой в ​​парке. Алкоголь на коже леденит, и этот ликер имеет тот же эффект. Однако рот Эштона только что побывал там и справился с двумя глотками. Калума привлекает сладкий и интенсивный аромат, манит этот темный цвет.       Жидкость, которая кажется густой, с запахом, имеющим пикантость.       Все меняет консистенцию, но чтобы продемонстрировать бог знает что, он преувеличивает и позволяет этому течь в его рот гораздо больше, чем маленькой порцией.       — Идиот, — смеется Эштон, в то время как Люк и Майкл тоже ухмыляются.       Они знают друг друга вдоль и поперек и уже знали, чего ожидать от Калума. Также ожидаемо, что пока он кашляет, Майкл берет бутылку из его руки и отпивает умеренное количество напитка.       Он сжимает щеки, втягивает губы, а затем резко выдыхает. Как будто смакуя его, как будто не оставляя ни капли.       — Мне очень нравится, — говорит он, глядя на этикетку, как будто он может понять что-то большее, чем Эштон.       Затем он предлагает его Люку.       — Хочешь?       — Очевидно.       Люк большой любитель выпить. Хотя он совсем не эксперт. Он считает, что его любимым напитком является текила, но все остальное относится примерно к той же категории.       Однако, сделав щедрый глоток «Боровницы», Люк уверяется, что это не тот напиток, из которого делают коктейли в клубах. Он взрывается на его языке, а затем в желудке, он чувствует, как его горло очищается.       — Если эта штука обожжет мои голосовые связки, нам придется отменить тур, вы это понимаете?       — Твои голосовые связки — не единственная ценность здесь, Люк, — фыркает Калум, забирая бутылку себе.       — Напоминаю, что мы все четверо поем.       Иногда Люк ведет себя как главный герой, но он делает это без злого умысла. Эштон обычно позволяет ему это делать, и его беспокоит, что после всех лет дружбы Калум все еще пытается поставить его на место.       Эштон считает, что Люк был бы знаменит и без них всех, но он никогда не говорил этого вслух. Люк — это…       А, черт, ему нужно больше Боровницы. Чем бы это ни было.       Калум успевает сделать лишь глоток, прежде чем Эштон успевает украсть у него бутылку.       — Разве ты не хотел просто сделать глоток? — спрашивает Майкл, улыбаясь.       — Никогда этого не говорил.       И он пьет. На этот раз напиток усваивается легче, и тепло распространяется по эпидермису в фантомных объятиях.       Затем снова очередь Люка, Майкла, Калума, снова Майкла и, наконец, Эштона. Затем все начинается снова, без остановки.       Эштон помнит, что пьянство было его спасением и осуждением. Это заставляло его чувствовать себя непобедимым, легким и потрясающим. Это была фикция, но пока в ходу был алкоголь, все могло казаться легким и чудесным. Вот почему он начал делать это чаще. Жадный до этих ощущений, отчаянно зависимый.       Так как он был мультимиллионером и известным молодым человеком, люди ожидали, что он будет счастливым, веселым, общительным, полным энтузиазма. Выпивка в любое время дня также служила этой цели: дать другим то, чего они от него ожидали. Вечеринки, мероприятия, фотографии.       Были девушки, которые вместо этого хотели чего-то другого, и напиваться в те времена было полезно, чтобы не думать слишком много о том, что правильно, а что нет. Он не из тех, кто спит с как можно большим количеством людей, но… он спал. Это было частью его характера, частью его жизни рок-звезды, частью более масштабной картины.       Но решающий момент всегда наступал, и ему не удавалось избежать многого от самого себя.       Он нажал на ручной тормоз, о котором даже не подозревал, и сосредоточился на вещах, которые были для него действительно важны: музыке, здоровье и лучших друзьях.       Он был трезвым два с половиной года, но теперь понял, что этого недостаточно. Или, может быть… этого было бы достаточно, если бы не приходилось сравнивать это с воспоминанием о Люке, лежащем на грязной кровати, совершенно голым, с глазами, полными удовольствия.       Бутылка «Боровницы» уже наполовину пуста, и золотистые глаза Эштона с восторгом наблюдают за тем, что теперь можно увидеть в его друзьях.       Калум расстегнул свою толстовку, одно колено поднято, а рука обнимает его, как будто хочет удержать. Улыбка кривая, тон голоса немного выше обычного. Он в стомиллионный раз рассказывает о том, как он выгуливал свою собаку, а потом трахнул владелицу французского бульдога, которая встретилась ему на пути.       Люк — единственный, кто слушает, но он больше расспрашивает о собаках, чем об остальном. У него растрепанные платиновые кудри и покрасневшая переносица. Он сидит как ребенок, соприкасаясь подошвами ног и прижимая пятки как можно ближе к телу.       Эштон, конечно, думает, что он очаровательный.       Больше всех выпил Майкл. Как всегда, но он привык к пиву. Этот ликер, с другой стороны, бьет сильно, и его большие зеленые глаза блестят, а его лицо в нескольких местах покраснело. Губы непристойно лилового цвета. Он полураскинулся на кровати, между Калумом и Люком, но его взгляд устремлен на последнего.       Эштон не может не понять его. Лицо Люка Хеммингса — это то, что даже спустя более десяти лет оставляет в изумлении. Гармоничное, идеальное, сюрреалистичное. И в глубине души он всегда имел некоторые подозрения относительно Майкла. Он никогда не понимал, насколько силен интерес гитариста к Люку, но всегда было ясно, что у него к нему особый интерес.       Честно говоря, у Калума тоже были свои особенности, хотя он был наименее сочувствующим и наименее заботливым.       Люк — самый младший из них, но это не единственное, что заставляет всех любить его по-особенному. Он внимательный, милый, деликатный. Он откровенно выражает, как сильно он заботится об их связи, он присутствует, он знает, как стереть дерьмовый день улыбкой и несколькими жестами. Даже когда у него бывают моменты драмы и он становится несговорчивым, позже на него нападает чувство вины и жалости к себе, потому что осознает, как он обращался с другими. Он эмоционален и чувствителен. Что-то слишком ценное, чтобы оставлять его себе.       Майкл поднимает руку и убирает один из локонов Люка, развевающийся у него на лбу, и получает в ответ нежную улыбку. Люк продолжает общаться с Калумом, никто не замечает этого маленького жеста. Однако Эштон все же выпил и сделал еще один глоток того самого напитка, который теперь обезболил его пищевод.       Может быть, именно поэтому он не чувствует ни боли, ни вины, когда произносит ядовитые слова, которые копил в себе бесчисленные годы.       — Майкл, откуда ты знаешь, что ты бисексуал?       Наступившая немедленно тишина — самое холодное, с чем им когда-либо приходилось сталкиваться. Больше, чем снег, выпавший два часа назад, больше, чем морозный воздух, ударивший им в лицо по пути в гостиницу, больше, чем толстые простыни на теперь уже не заправленной кровати.       У Майкла характер, который трудно укротить. Огрызаться, источать сарказм, мелко мстить — обычное дело для него. Он непослушный, хитрый, он не тот человек, на которого стоит нападать. Но он этого не ожидал.       Глаза у него зеленые, они очень ясные, и это не зелень пышных лесов или густых, моховых болот. Это прозрачные драгоценные камни, рожденные в результате химического взаимодействия кристаллов соли, океанских волн и давления земли.       В этот момент они с недоверием и тревогой смотрят на Эштона.       Все знают, что у Эштона полный бардак в голове, и уже давно отказались от попыток понять ход его мыслей. Но этот вопрос в любом случае кажется слишком вырванным из контекста и бессмысленным, поскольку родился в моменте.       — При чем тут это? — спрашивает Майкл.       Не «Почему тебя это волнует?» и не «Не лезь не в свое дело».       — Я не слушал разговор, так что, полагаю, это не имело никакого отношения к делу.       — А, спасибо, — говорит Калум, пытаясь разрядить обстановку, но не имея ни малейшего намерения отвлечь внимание от этого вопроса.       — Ну что, Майки?       Эштон звучит вкрадчиво. Он настаивает, он бушует, он призывает.       Майкл протягивает руку и двигает пальцами по направлению к себе, как будто молчаливо прося бутылку.       Люк выхватывает его из мягкой руки Эштона и передает ему.       — Очевидно, потому что меня также привлекают и мужчины.       Это типичная попытка Майкла. Безличный и очень логичный ответ. Он знает, что это не то, о чем спрашивал Эштон.       — Имеется в виду, что ты понимаешь, когда кто-то очень красив, или, что ты действительно хочешь чем-то с ними заняться?       — Забавно, что ты спрашиваешь меня об этом сейчас, зная об этом уже больше десяти лет.       — Забавно, что мы до сих пор об этом не говорили.       То, как они смотрят друг на друга, пугает.       Их отношения всегда были самыми деликатными в группе. Им пришлось сблизиться ради музыкального проекта, это не была спонтанная дружба. С Калумом и Люком было легко и быстро почувствовать то братское чувство, которое и сегодня очень сильно. Майкл был более осторожным, более расчетливым. И Эштон тоже.       На интервью они говорили больше всего, а на встречах они больше всех раскрывали себя, давая указания и принимая на себя ответственность. Это было связано с тем, что они оба чувствовали, что играют важную роль: Майкл был основателем группы, а Эштон был старшим. Один чувствовал ответственность за то, что начал проект, а другой чувствовал необходимость следить за тем, чтобы все не сбились с пути.       — Признание чьей-либо привлекательности свойственно человеку, сексуальность тут не при чем.       — М-м, так ты хочешь чем-то с ними заняться, — заключает Эштон с действительно неприятным выражением лица.       — Ну, он ведь уже это делал, так?       Эштон думает, что вмешательство Калума — лучшее, что могло произойти. Очевидно, именно это он и хотел сделать, но не был уверен, как это провернуть.       Щеки Майкла краснеют, и становится ясно, что это не алкогольный румянец.       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Люк.       То, что Майкл застыл — это что-то новое, а Люк не очень хорош в подтекстах. Хорошо, что Калум высказывается откровенно.       — Ну, полагаю, у него уже был… ну, опыт общения с парнями.       Губы Люка размыкаются и замирают в наивной букве «о». Он поворачивается и ищет взглядом глаза Майкла. Он действительно удивлен, как будто он никогда в жизни не думал о такой возможности.       — Это правда, Майки?       Эштону это настолько нравится, что он даже чувствует это в своих венах. И глаза Майкла, которые до этого момента убивали его своей жестокостью, наконец-то переключаются на очень голубые и любопытные глаза Люка.       — На самом деле, нет, никогда.       — Что?!       Удивлен только Калум.       — Нет, Кэл, я никогда не встречалась ни с одним парнем.       — И как, черт возьми, ты можешь говорить, что ты бисексуал?       — Именно об этом я тебя и спрашивал в самом начале, да?       — Эш, иди на хуй, а?       Люк переходит от одного к другому, как в странном трехстороннем теннисном матче. Он решает, что лучшее решение — взять бутылку и выпить еще «Боровницы».       — Это не значит, что если ты однажды подумал о грязных вещах с парнем, что ты бисексуал… — говорит Калум, беспорядочно жестикулируя, не в силах смириться с этой новой реальностью.       Майкл приподнимает бровь, он смотрит на Калума с выражением лица, говорящим само за себя.       — Ну, если честно…       — Нет, нет, нет, даже не пытайся. Это не имеет никакого смысла.       — Как бы там ни было, но дело не в том, сколько раз ты думаешь определенные мысли. Просто… уф, я не могу тебе этого объяснить!       — По-моему, для уверенности должен быть еще и практический опыт, вот и все. Я не хочу сказать, что у тебя его нет, или что-то типа того.       — Просто мне также нравятся парни. Все просто.       На лице Калума написано сомнение.       Эштон, с другой стороны, чувствует себя в ладах со вселенной. Он не думал, что его потребность раздражать Майкла была настолько сильной, но, видимо, ему еще многое предстоит узнать о себе. С ощущением легкого похмелья в теле и новым удовлетворением в груди он чувствует себя почти готовым заснуть.       Холод теперь остался далеким воспоминанием, поэтому он уверен, что вскоре сможет заснуть.       Но пока рано говорить о победе. Не то чтобы он планировал этот разговор, нет, он действовал инстинктивно, даже если у него хорошо получается говорить. Поэтому он мог ожидать оборонительной позиции Майкла и настойчивых и прямых вопросов Калума. Когда он услышал, что он говорит, то был уверен, что получит ответы, которые искал.       Однако Эштон слаб в управлении неконтролируемыми переменными. И нет ничего более непредсказуемого, чем человек, которого, как вам кажется, вы знаете как свои пять пальцев.       — Майки, а… а… если ты занимаешься сексуальными вещами с парнем, то ты автоматически становишься бисексуалом?       Люк.       Люк, который привлекает всеобщее внимание. Люк, который все еще сидит, как ребенок, слушая объяснение игры, которая немного сложнее обычного. Люк моргает и на лок снова падает локон. Люк ждет ответа.       У Майкла есть подозрение. Подозрение, которое кричит о реальности, если быть честным. У Калума есть уверенность. Уверенность, которая заставляет его чувствовать что-то в животе. Эштон напуган. Страх, от которого кончики его пальцев снова холодеют, но который резко увеличивает частоту сердечных сокращений.       — М-м… Я не знаю, это зависит от обстоятельств.       — Каких?       Сейчас Майкл чувствует себя в большей беде, чем когда разговор шел о нем.       — Думаю, это зависит от причин, по которым были сделаны эти вещи, и… э-э, может быть, это зависит от того, какие мысли появились в результате этого опыта…       Люк нахмурил брови.       — Я не понимаю.       Майкл качает головой.       — Поверь мне… я тоже.       — Что ты не понимаешь? Я же тебя спросил…       — Люк, с кем, черт возьми, ты этим занимался? — прерывает их Калум.       Его тон суровый и решительный. Он смотрит Люку прямо в глаза с аурой полицейского, уполномоченного применять жесткие методы.       — М-м… Я говорил не о себе.       Как и ребенок, Люк не умеет лгать. Или, скорее, он знает, как это сделать, когда у него в организме нет десяти стопок словенского ликера; он знает, как это сделать, когда он хорошо подготовился к теме обсуждения.       Но сейчас он просто чутка пьяный парень, попавший в беду, и единственное, что он может сделать, это еще больше ухудшить ситуацию.       Он спасается взглядом, потому что не может выдержать ни очень жесткий взгляд Калума, ни недоверчивый взгляд Майкла. Он смотрит на бутылку в своих руках, нервно царапает край этикетки, а затем поднимает глаза на испуганного Эштона.       Они ничего не говорят друг другу, но на лице Люка читается чувство чистой вины. И, возможно, благодаря тому, что они знают друг друга уже почти двенадцать лет, у них выработался совершенно отлаженный невербальный язык, потому что каждому не нужно много времени, чтобы понять, как обстоят дела.       — Ты шутишь? — удивленно спрашивает Калум. Он немного утратил ту строгость, которая была у него только что, что-то в том, что это внутреннее дело группы, заставляет его чувствовать себя немного лучше.       Но никто не отвечает.       — Ты, блядь, серьезно! — Он запускает руки в волосы, снимает капюшон, взъерошив их.       — Значит, когда вы жили вместе?..       — Нет! — Тон Люка высокий и торопливый. Все его лицо красное, когда он поворачивается обратно к Калуму. — Это было… много лет назад. В самом начале существования группы.       Но Калуму этого мало, и на этот раз он смотрит на Эштона.       — Ничего не хочешь сказать?       — А что ты хочешь, чтобы я сказал? Он все сказал.       Кристально чистые глаза Люка на мгновение становятся грустными.       — Извини, Эш… Я все испортил.       Эштон пожимает плечами, не может смотреть на него слишком долго, потому что он не может продолжать притворяться, что злится на него. Он всегда прощает его слишком быстро.       — Однако, помимо того, что я потрясен, я еще и непоправимо оскорблен, — говорит Калум, прерывая этот маленький театр мимолетных взглядов.       — Потому что мы ничего не рассказали?       — Да, черт возьми! Я ваш лучший друг или как?       — И ты действительно думаешь, что я мог бы прийти к тебе и сказать что-то подобное? — задает риторический вопрос Эштон.       — Сначала это было бы странно, но, по крайней мере, ты бы меня не оставил в стороне…       — Ты действительно злишься, Кэл?       И на этот раз настойчивым был Люк. У него большие щенячьи глаза, он уже надулся.       — Конечно, и я уверен, что Майки тоже! Я прав?       Вопрос Калума остается открытым. В тот момент, когда все трое поворачиваются, чтобы посмотреть на Майкла, они сразу понимают, что что-то не так. Он молчал немного дольше, чем следовало бы.       Его губы плотно сжаты, дыхание тяжелое, в глазах блеск, не имеющий ничего общего с туманом от «Боровницы». Он… действительно сдерживает слезы?       — Майкл?       Калум первым двигается, протягивает руку и касается его плеча, чтобы понять, что происходит. Он наклоняется и ищет эти влажные глаза, но они смотрят на Эштона. Пристальные, неподвижные, горящие.       — Ты разочарован тем, что мы тебе ничего не сказали, Майки? — Люк погрузился в чувство вины.       Это ситуация, которая, вероятно, никогда бы не возникла, если бы все четверо были абсолютно трезвыми. Защита слабая, путей к отступлению нет.       — Дело не в этом, — говорит Эштон, сталкиваясь с реальностью, решая раскрыть и себя, а также послать к черту все лазейки, секретность и допущения. — Он ревнует.       — Не говори ерунды, — тут же отвечает Калум, приправленный презрительным фырканьем.       — Ревнуешь… к чему?       Милый Люк.       — Хочешь сказать это раз и навсегда, а?       На этот раз Калум дает Эштону шанс: он смотрит на Майкла, не убирая руки с его плеча. Он первый ощущает расслабление его тела, декомпрессию, вызванную смирением.       — Ревную тебя, Люк. — Это первые слова, произнесенные Майклом за долгое время. Он не оставляет никому времени на вмешательство или обдумывание. — Но на самом деле это не совсем ревность.       — Это она, перестань быть таким придурком, — негодует Эштон.       — А ты перестань вести себя так, будто знаешь, что я чувствую, ясно? Если ты влюблен в Люка, это не значит, что и мы тоже.       Он заставляет его замолчать, в то время как неподалеку на губах Калума расцветает совершенно неожиданная улыбка.       — Ты это заслужил, братан, — ухмыляется он.       — Я сказал… это не ревность. Это не о том, что я думаю о тебе в постели с Эштоном. Это типа о том, что… мне грустно, что ты никогда не думал обо мне.       — Знаешь… пока я считал, что ты абсолютный натурал, моя гордость могла это принять, но теперь, если ты меня извинишь, мне нужно зализать несколько ран.       Эштон вздрагивает, когда слышит, как кто-то говорит вслух, что он и Люк спали вместе. Что является правдой, даже если они никогда не заходили до конца. Он хотел бы сказать, что Люк «выбрал» его, но он знает, что это не так. Они оба сделали то, что сделали, по ряду причин, выходящих за рамки простого влечения или особого интереса.       Он смотрит на Люка. Он ожидал увидеть его лицо с тысячью разных выражений, но находит его с таким, который не имеет ни малейшего смысла.       Он улыбается.       — Так я тебе нравлюсь?       Эштон не выдерживает. Он разражается смехом. Только Люк во всей вселенной мог так отреагировать.       Он обнаруживает, что двое его лучших друзей влюблены в него уже бог знает как давно, они рассказывают друг другу о своих интрижках, которые могут разрушить их карьеру, их заставляют провести ночь вместе, и они едва ли только начинают тур, а он… счастлив.       Кто знает, связано ли это с его неисчерпаемым эго или с тем, что «Боровница» значительно превысила уровень в его крови.       Майкл же, с другой стороны, во второй раз менее чем за полчаса лишился дара речи.       — Люк, ты невероятен, — говорит Калум, озвучивая мысли всех.       — Что я сейчас сказал?       — Чего это ты так взволновался? Ты понял ситуацию?       Скорость, с которой меняется выражение лица Люка, поразительна. Счастливый, затем растерянный, а теперь смертельно серьезный. Почти злой, даже.       — Да, я понял, я не дурак.       Он меняет позу, скрещивает руки и выглядит напыщенно.       — Возможно, это вы не совсем понимаете, что происходит.       Эштон с любопытством наблюдает за тем, как он закрывает бутылку с ликером и отодвигает ее подальше. Кажется, он решил, что больше никто не будет пить.       — Так объясните нам, профессор Хеммингс, — слегка поддразнивает его Калум, устраиваясь поудобнее.       — Это… так просто!       Люк редко так буянит. Обычно им удается удержать нить его речей. У них одинаковый юмор, более или менее даже одинаковый взгляд на мир. Но даже Эштон теперь избегает его рассуждений, он на самом деле не знает, к чему они в итоге придут.       — Майки, — Люк продолжает с улыбкой на губах и более живыми, чем когда-либо, глазами. — Я тебе нравлюсь?       Тишина.       Майкл весь красный, нервно ёрзает на месте, заламывает руки.       — Ну ты… очень красивый.       — Мне нужны да или нет, чтобы ты понял, почему это так просто.       Такой упрямый. Ребенок, которому никогда ни в чем не отказывали.       — Да, Люк. Хорошо? Ты счастлив? Какого черта ты хотел доказать?       Ответ — улыбка с ямочками на щеках.       — Могу я поцеловать тебя?       Все потрясены. Первым вмешался Эштон.       — Что?!       Но Люк не растерян. Он оборачивается и не смягчает сладкий изгиб губ.       — Люк, я не настолько отчаянный, я же говорил тебе, что смогу с этим жить, — наконец отвечает Майкл, снова привлекая внимание к себе.       — Но я не думаю, что ты в отчаянии. — Затем он вздыхает, смягчается, полный своей типичной застенчивости. — Ребята… вы для меня всё. Я знаю, что из-за общественного имиджа мы больше не можем быть такими непосредственными, как в молодости, но я так скучаю по этому. — Он замолкает, опустив голову, и смотрит на всех троих сквозь ресниц. — Я доверяю вам больше, чем себе и… не знаю, не могу представить себе ничего прекраснее, чем выразить вам свою привязанность. Так же, как мы с Эштоном делали десять лет назад.       Эштон окаменел. Так… для Люка это тоже было важно? Это было не просто «приобретение опыта», это был не просто еще один способ провести время, чтобы не слишком скучать по дому?       Люк тянет гласные и запинается на согласных, вероятно, он никогда бы не произнес эту речь трезвым. Но он ужасно честен, прозрачен, как, возможно, никогда не был. И большое сердце Эштона бьётся быстро. Он просто хочет взять его и прижать к себе. Однако то, что он делает — это услуга Майклу.       — Ты прав, это действительно просто. Это была очень хорошая мысль.       Люк находит в себе смелость поднять голову. Он потерялся в своем нежном смущении.       — Ты серьезно, Эш?       Он кивает дружелюбно и ободряюще, придавая ему всю возможную уверенность.       — Ты чувствуешь такую ​​сильную связь, что хочешь выразить ее более полно, не так ли?       — Да! — с энтузиазмом отвечает Люк, радуясь, что кто-то понял.       — В этом нет ничего плохого, — заключает Эштон с милой улыбкой.       А потом он смотрит на Майкла. Майкл, чье выражение лица невозможно прочесть, кажется, намерен разобраться в ситуации, но в то же время достаточно сосредоточен, чтобы не впасть в истерику.       Эштон его понимает. Люк предложил поцеловать его, но от этого не получится уйти невредимым.       Эштон прекрасно знает, какова его роль в группе. В течение бесконечных месяцев написания новых песен вместе, именно он подготавливает все наилучшим образом. Он заботится о припасах, заботится о расстановке мебели в соответствии с критериями фэн-шуй, в которые верит только он сам. Он хочет, чтобы всем было комфортно и свободно. И он знает, как извлечь лучшее из этих троих.       По этой причине Эштон погружает руку в матрас и наклоняется к Люку. Другую руку он подносит ко рту и прислоняет к уху.       Калум больше ни черта не понимает.       Эштон влюблен в Люка, но, по-видимому, Майкл тоже. Майкл, несмотря на то, что знает о своей бисексуальности, никогда не спал с парнями, что делали Эштон и Люк. Он до сих пор не знает, прошли ли они весь путь до конца или нет. Знает только, что это случилось десять лет назад и что они сделали вид, что ничего не произошло. А теперь… Люк хочет поцеловать Майкла. В чем, черт возьми, смысл? Он говорит, что хочет больше выражать к ним свою привязанность, но будет ли это включать в себя… его?       Калум знает Люка с тех пор, как им было по девять лет, и, черт возьми, как он мог ничего не замечать? Он помнит, что в некоторых интервью Люк намекал, что у него есть определенные странности, но Калум искренне считал, что это способ взбудоражить фанатов. Или что это было результатом какой-то… мимолетной мысли, боже, он, конечно, никогда не верил, что это были настоящие фантазии, и тем более адресованные другим членам группы.       Это непонимание достигает своего апогея, когда Эштон отрывается от уха Люка, рассказав ему бог знает какой секрет. И Люк смотрит на него глазами ребенка рождественским утром.       — Ты так думаешь? — спрашивает он, полный плохо сдерживаемых эмоций.       Эштон просто кивает, отходит и смотрит выжидающе.       У Калума не настолько смазаны мозговые механизмы, чтобы он мог спросить вслух, что за фигню они сказали друг другу. Поэтому он все еще беспомощен, когда Люк поворачивается и делает глубокий вдох.       Затем он направляется прямиком к Майклу, и Калум уверен, что мир окончательно сошел с ума.       Майкл полулежит. На нем темные свободные спортивные штаны, которые облегают его стройные ноги в сжавшейся позе. Его толстовка как минимум на два размера больше, она ярко-красная, а в центре есть черная маленькая вышивка с надписью «просто человеческое существо». И насколько человечным он себя чувствует в тот момент, когда Люк кладет руку ему на грудь и приближается к нему с ясными намерениями?       Это происходит там, в метре от Калума, и все же он не может осознать, что это действительно реальность.       Люк больше не задерживается и наклоняется полностью. Он целует Майкла. Губы к губам, он закрывает глаза, ждет.       Да, он ждет, потому что Майкл в первые несколько мгновений парализован.       Он видел, как Люк наклонился к нему, и его безупречный мозг выбрал короткое замыкание. Даже не имело значения, что, черт возьми, сказал ему этот ублюдок Эштон. Единственное, что имело значение, это то, что Люк Хеммингс почти лежал на нем, смотрел ему в глаза и целовал его в губы.       Господи.       Ему требуется так мало времени, чтобы в ответ опустить веки, положить руку ему на затылок и ответить взаимностью, что все время, потраченное на тайное желание его, исчезает.       Люк на вкус как крепкий, вкусный ликер, но он делает его слаще. Его губы мягкие, он открывает их, и Майкл чувствует, что умирает. Однако именно он высовывает язык и в ответ получает совершенно неожиданный вздох.       Они облизывают внутреннюю часть рта, они позволяют себе отдаться чувству голода, которое начинает их одолевать, они наклоняют голову, чтобы лучше усвоить пищу.       Майкл поднимает другую руку и держит его в своих ладонях, у него дрожь пробегает по бедрам и рукам. Когда Люк сжимает бок и медленно прикусывает нижнюю губу, это почти потустороннее чувство.       Он отрывается от происходящего, наблюдая, как лицо Люка становится четким, тонет в этой захватывающей дух синеве и чувствует, что в любой момент может выплеснуть свое сердце.       — Ты хорошо целуешься, Майки, — говорит он тогда так просто, будто ничего не произошло.       Майкл улыбается со всей своей добротой, на которую он способен, он по-настоящему счастлив. Его даже не волнует, что остальные находятся там, на той же кровати. В конце концов, их отношения связывают всех четверых без исключения.       — А как Люк целуется?       Эштон спрашивает, и в любом другом контексте это было бы странно. Это было бы грубо, поведение обычного мудака.       — Разве ты еще не знаешь?       — Нет.       Ладно, это сюрприз. Это значит, что несмотря на то, что они делали, они никогда не целовались, и Эштон позволил ему забрать первый поцелуй Люка с мужчиной. Майкл не глупый, наоборот, он действительно все понял.       Услуга за услугу, это справедливо.       Поэтому он гладит платиновые кудри Люка, наслаждается ощущением того, что он на нем, а затем ослабляет хватку.       — По-моему, очень хорошо, но… думаю, тебе стоит попробовать самому, Эш.       Если бы кто-то из них был достаточно внимательным, он бы заметил, как Калум затаил дыхание и широко раскрыл глаза. Но сейчас никто не замечает его изумления.       Они все завороженно наблюдают, как Эштон становится на колени на мягкий матрас, как он тянется, чтобы обнять Люка за спину, а тот тем временем уже приподнялся.       Его улыбка полностью меняет форму и цвет, пока он в этих руках. В нем есть что-то более озорное, как будто он совершенно непринужден.       — Эй, — говорит Люк, мягко приветствуя его.       — Как долго, а? — отвечает Эштон.       Они близко, они уже держат друг друга за руки, но все равно медлят. Они, правда, никогда не целовались, но это не единственная причина, по которой они смотрят друг другу в глаза, не говоря ни слова.       Теперь они знают, насколько особенным было то, что они сделали, но они также знают, что они никогда не смогли бы остановиться.       Но, возможно, были бы недоразумения, это было бы нелегко. Это сомнение — тонкая грань между принятием и раскаянием, и важно, чтобы она оставалась непоколебимой.       Открытые ладони Эштона скользят по спине Люка вверх-вниз. Даже прикрытый свитерами и тканями, он извилистый и твердый, вызывающий желание укусить его.       Эштон сокращает дистанцию ​​в тот самый момент, когда Люк обнимает его за шею и опирается на его плечи.       Это поцелуй непосредственного языка, интенсивного дыхания, не полностью закрытых глаз.       Эштон подводит его ближе и находит того послушного мальчика, который десять лет назад весил на 88 фунтов меньше. Но даже несмотря на то, что сейчас он почти 6 футов 3 дюйма, он выгибается так же.       Такой податливый под его прикосновениями и вопреки его напору.       Он чувствует, как напрягается. Люк прижимается к нему, его рот открыт, и он позволяет большому языку Эштона заполнять его до тех пор, пока это не начинает терзать его душу.       Инстинкт откинуться назад, стремление лечь на матрас настолько естественен. Но Люк отказывается от этого очень глубокого поцелуя, запрокидывая голову назад, обнажая всю свою шею, которую Эштон тут же пробует на вкус. Его голубые глаза открываются, и хотя он продолжает держаться за эти огромные плечи, он смотрит на двух мальчиков, которые смотрят на них, не в силах поступить иначе.       — Эш… подожди, — шепчет он, вибрируя.       Этот голос заставил бы плакать даже святого.       Эштон отстраняется, но его ладони упираются в бедра Люка. Он уже возбуждается.       — Нас четверо…       И Калуму становится жутко от этих слов. Нет, он чувствует себя плохо из-за всего.       — Это полная чушь, — говорит он, качая головой.       — Почему?       Калум наблюдает, как Эштон пытается отстраниться от Люка, и задается вопросом, не глуп ли он, задавая ему такой вопрос.       — Потому что ты губишь группу. Если… ты начнешь делать эти вещи, то пути назад не будет. И что, черт возьми, мы будем делать, когда между вами тремя возникнут проблемы, а?       — Какие проблемы должны быть?       — Эштон, ты идиот? — Калум начинает волноваться. Он постоянно меняет позу, жестикулирует, проводит рукой по своим коротким волосам сотни раз. — Ты когда-нибудь слышал о том, чтобы отношения втроем были удачными?       — Никто никогда не говорил об отношениях, — отмечает Майкл.       — А если хочешь, то это может быть и четверка, — добавляет Люк.       То, как расширяются глаза Калума, почти комично.       — Мы… нам не стоило так много пить.       Есть много признаков, указывающих на то, что с Калумом что-то не так. Обычно он никогда не думает о будущем, и для него нетипично поднимать возможные или невозможные проблемы.       Если ему что-то не нравится, он так и говорит, берет и уходит, он не хочет иметь с этим ничего общего.       Но теперь, похоже, все наоборот.       Конечно, именно Майкл первым связывает все точки воедино и видит общую картину.       — Кэл, когда ты ранее сказал, что обиделся на Эштона и Люка за то, что произошло между ними… что ты на самом деле имел в виду?       Калум многогранен, но не лжец. И он, вероятно, не знает, что такое застенчивость. По этой причине он фыркает и смиряется, он смотрит на Майкла и как будто говорит ему: Ладно, маленький ублюдок, ты меня поймал, а затем принимает максимально небрежный и незаинтересованный вид, на который только способен.       — Я тот, кто знает тебя дольше всех, Люк. И у меня с тобой, как мне кажется, тоже особые отношения, Эштон. Все эти ночи, когда мы курили и говорили о мироздании… ну, я думаю, это что-то значит, я не со всеми это делаю. И все же… хм… вы трахнули друг друга. И ты меня оставил в стороне, тебе даже в голову не пришло прийти ко мне.       Эштон не думал, что его можно будет удивить сильнее в тот вечер. И вот Калум, его лучший друг, упрекает его за то, что он не забрался в его постель.       — Кэл, я не думал… что ты захочешь.       — Не то чтобы я когда-либо хотел этого, Люк. Я даже никогда, блядь, не думал об этом до сегодняшнего вечера. Но оглядываясь назад, я спрашиваю себя… ну, почему не я? Разве я не был бы очевидным вариантом?       Это не имеет ничего общего с ревностью.       — Может быть, я тебя не возбуждаю, — усмехается он.       Он не играет роль жертвы, это не пассивно-агрессивный способ заставить их почувствовать себя виноватыми. Это искренность без фильтров, рассуждения вслух.       — Ты меня возбуждаешь.       Майкл — это не Люк, который говорит о привязанности и потребности в физическом контакте.       Он — совершенно другая история.       — И, знаешь, я не думаю, что они трахались.       — Я это подтверждаю, — говорит Эштон.       — Кэл, я бы не стал слишком подробно останавливаться на том, что произошло десять лет назад… суть в том, что сейчас тебя никто не исключает.       — Неужели? — скептически спрашивает он, приподняв бровь.       В конце концов, его еще никто не целовал.       Майкл встает, на мгновение у него кружится голова. Возможно, ему следовало быть снисходительнее к «Боровнице», но пребывание в постели с лучшими друзьями, настолько близкими, насколько они когда-либо были, стало для него испытанием. Не говоря уже о завершающем ударе, нанесенном языком Люка в его гребаный рот.       Слабость к нему всегда была сильной, он согласен. Но Майкл - человек интеллекта. И он никогда не позволял этой страсти завести его слишком далеко.       Он хорошо помнит, как не мог оторвать глаз от тела Калума, когда два года назад они проводили фотосессию для своего четвертого альбома. Они покрасили его волосы в синий цвет, у него была цепь на шее и голая грудь. Узкие джинсы, милитари ботинки и его неразлучный бас сжимал, как любовник.       Определенно, Майкл не мог выкинуть это из своих фантазий.       Хотя это был тонкий импульс. Он не придал этому слишком большого значения.       Теперь он намерен исследовать его. Вот почему он опускается на одно колено и наклоняется, кладя руку прямо на плечо Калума.       Калум смотрит на него так, что он не смущен и не напуган. Он полностью готов. Дошло до того, что он обнял его за талию и злобно улыбнулся уголком рта.       — Предлагаешь себя?       — Ты не хочешь?       Эштон затаил дыхание. Он, Калум и Майкл похожи в душе. Люк единственный, кто милый и мягкий. С другой стороны, все трое любят игры, напряжение и обладают сильными характерами.       Что-то его тревожит в том, как Калум и Майкл бросают друг другу вызов, глядя друг другу в глаза, очень близко.       Он видит открытую руку Калума на пояснице другого. Она собственническая, татуированная, жилистая. Майкл позволяет себя удерживать.       Эштон хочет сказать им, чтобы они прекратили так его мучить, но Калум в конце концов решает, что с него хватит. Он высовывает язык и облизывает губы Майкла. Медленно, нагло, эротично.       И Майкл ныряет вперед, зовет его обратно, открывает рот и сосет его.       Люк настолько восхищен, что у них нет ни малейшего намерения отвести взгляд.       Калум улыбается с открытым ртом, пока Майкл берет язык глубже. Майкл, который не ждет и садится верхом на его бедро.       Одна из рук Калума тут же ложится на горло другого, длинные пальцы скользят по челюсти и щеке, он наклоняет его, и от звука сосания у Эштона по коже бегут мурашки.       У него есть желание двигаться вперед, и, возможно, да, впервые за этот вечер он не знает, что, черт возьми, он делает.       Он хватает Майкла сзади за бедра. Он видит, как глаза Калума открываются и смотрят на него смущенно и потемнели от неизвестно каких тяжелых мыслей. Эштон не хочет их прерывать. Он просто хочет… ах. Он прижимается ртом к затылку Майкла и тут же слышит тихий, слабый стон, вырывающийся из его горла. Он просто не может не начать целовать эту бледную кожу.       Майкл даже не обернулся, чтобы посмотреть, Эштон это или Люк. Он целовал Калума так долго, как только мог, но Эштон прекрасно заметил, как он выгнул спину.       Иисусе, он действительно хочет оказаться в руках двух мужчин одновременно? Неужели они… действительно переходят эту черту?       Ответ на эти глупые вопросы приходит к нему, когда он обнаруживает себя опирающимся на Майкла, который при этом посасывает часть его горла с открытым ртом. Калум все еще сидит с открытыми глазами, но его пальцы крепче сжимают эти напряженные бедра.       Однако он первым вырывается, и Майкл запрокидывает голову назад, опираясь на плечо Эштона, который теперь полностью прижат к нему.       — Я думал, вам двоим нравится Люк, — подколол Калум, но это никого не задело.       — Мне безумно нравится Люк… мх…       Майкл вздыхает, когда Эштон проводит языком у него под ухом, говоря, что он влюблен в Люка. Как долго они будут продолжать быть такими идиотами?       Но Люк материализуется неподалёку, и все трое могут его видеть.       — Ты мне тоже нравишься, Майки, — говорит он с улыбкой. — Ты тоже нравишься мне, Эш, и… Кэл?       Темные глаза Калума смотрят на него. Он уже знает, что собирается сказать, и протягивает ему руку, чтобы взять ее.       — Ты тоже мне очень нравишься.       Рот Калума наполняется удовлетворением, которого он не испытывал уже много лет. Быть на сцене прекрасно, заниматься любимым делом, быть объектом обожания поклонников, путешествовать по миру — все это доставляет ему удовлетворение, за что он благодарен каждый день.       Но осознание того, что он хочет поцеловать Люка, и возможность сделать это, наполняет его сердце чем-то, что не имеет ничего общего со всем остальным.       Они были неразлучны с десятилетнего возраста. Соседи по парте в школе, вместе на футбольных тренировках, рядом друг с другом даже в церкви, а их матери — вынужденные подруги — отчаянно нуждались в их болтовне. Сколько вечеров вместе, сколько ерунды, сколько видеоигр и сколько ночей в гостях друг у друга.       И Калум никогда не думал, что захочет его поцеловать.       Своего лучшего друга.       У которого самое милое выражение лица на свете, когда он выпячивает свое идеальное лицо и, кажется, просит разрешения.       Калум улыбается в ответ, но не тратит и трех секунд на выбор пути.       Он вытягивает шею, и они целуются. Мягкие губы, нежные языки, спокойное дыхание. Это самая простая и правильная вещь на свете.       Майкл стонет, на этот раз не так уж и тонко. Невероятно то, что этот пузырь не лопается, а наоборот, расширяется.       Обе руки Эштона лежат на его бедрах, он сжимает и тянет их. И Майкл не отстраняется, а скорее надавливает и трется.       Он протянул руки назад, чтобы притянуть к себе его массивное тело еще ближе, чем когда-либо, а стон, который он издал, был вызван языком Эштона в его ухе. И… ну, никто никогда не терся об него своим твердым членом.       Люк определенно замечает их и встает между Калумом и Майклом, лицом к лицу с последним. Теперь их трое, сидящих на ноге Калума, и ясно, что это только начало.       — Майки…       Люк шепчет, подносит левую руку к затылку Майкла и заставляет его посмотреть на себя, затем снова целует его.       Эштон глубоко дышит, вся кровь скопилась у него между бедрами, и он не может удержаться, чтобы не потереть себя еще сильнее, крепче сжимая бедра Майкла.       Калум мельком видит их раскрасневшиеся лица, и его голова наполняется задыхающимися вздохами и стонами, которые перекликаются с голосами целующихся пар. Задница Люка находится в двух шагах от его живота. Она часто была предметом шуток между ними, потому что была круглой и полной, идеальной, мясистой.       Но сейчас ему совсем не смешно.       Ему просто хочется положить на него руки, сжать его, запомнить его форму.       Его член твердеет. У него нет шансов на спасение. В тот момент, когда Люк опускает бедра и садится к нему на колени, нахально предлагая себя, он чувствует, как верхняя часть его спины начинает потеть.       Его руки движутся вдоль широкой груди, выступающей перед ним, двигаясь вверх, пока не напрягаются ребра и грудные мышцы.       Боже, как странно, что он не находит сисек, ожидающих его.       И как же странно, что ему это вообще нравится.       Есть своего рода граница, которую никто из них еще не пересек. Они играют с ней, они ее дразнят, они шпионят за ней, но они не осмеливаются на большее. Может быть, они думают, что все еще могут спасти себя, может быть, они слишком осторожны, слишком неуверенны в себе, слишком трезвы.       Может быть, им просто нужен кто-то, кто положит начало всему этому.       Эштон буквально искусал шею Майкла. Он оставил на ней фиолетовые пятна, неровные красноватые овалы. Эту кожу можно легко пометить, но он усердно работал, потому что заметил, что чем больше он сосал, тем сильнее дрожало мягкое тело в его руках. Какой ты жадный, Майкл.       И он никогда не внушал ему мыслей такого рода, но надо сказать, что на протяжении всей своей жизни он вычеркивал из своего мозга любые побуждения, которые могли бы напомнить ему о ночах с Люком. Так что кто знает, может быть, желание, которое сейчас его пронизывает, было всегда.       Правая рука покидает бок Майкла, поднимается, избегая любых ласк, скользит прямо на его горло. Он напрягается.       — Тебе нравятся такие вещи, не так ли? — спрашивает Эштон без всякой любезности.       На самом деле ему не нужен ответ, он и так знает. Майкл ахает, открывает рот, отстраняется от Люка и с трудом кивает.       Этого достаточно, чтобы вены Эштона загорелись, чтобы он почувствовал прилив адреналина в животе. Ниже, еще ниже.       Левая рука движется вперед сама по себе, у него даже нет ясности, чтобы сознательно ею управлять. Он знает только, что когда чувствует эрекцию Майкла в своей ладони, его рот наполняется слюной.       Люк вне всякого блаженства.       Калум гладит его дюйм за дюймом, и его глаза заполняют сюрреалистические образы того, как Эштон сжимает горло Майкла и его член одновременно.       Майкл и его красные щеки, его влажные от поцелуев губы, его мутные и потерянные глаза, затуманенные похотью.       Эштону требуется совсем немного времени, чтобы засунуть руку ему в штаны.       — Блядь, — выругивается Калум. Горячо, обжигающе. Прямо в ухо Люка.       Радужки Майкла исчезают, закатываясь под трепещущими веками, губы издают прерывистые вздохи.       — Боже, ты уже мокрый…       — Э-Эш…       Но рука Эштона беспощадна, она сжимает его, подстрекает его, не дает ему покоя.       Пальцы Люка лежат на эластичном поясе темных спортивных штанов Майкла. Они растягивают их, опускают.       Майкл полностью брошен на тело Эштона, его член бесстыдно выставлен напоказ. Весь твердый, мокрый, красный и напряженный.       И Калум пленен и искушен. Он не знает точно, что он хотел бы с этим сделать, но инстинктивно он опускает ладони к бедрам Люка, щиплет их, сжимает внутреннюю часть.       — Как вкусно, — хнычет Люк.       — Тебе нравится член Майки? — спрашивает его Калум, продолжая массировать его очень близко к паху.       — Да, — выдыхает он кристально чисто.       Рука Эштона такая большая… она медленно скользит по этому члену, который пухлый, немного короткий, но очень жадный. Кончик круглый и стремится к лиловому, весь влажный и покрытый влагой.       Калум целует его горло сбоку, а затем подносит два пальца к нежной выпуклости между бедрами. Он на самом деле касается эрекции Люка… какое безумие.       — Тебе так нравится, что… ты хочешь его лизнуть, м?       Майкл стонет громче от этих слов. Эштон останавливается, чтобы не зайти слишком далеко. Он смотрит вниз и видит глаза Калума. Они горящие, живые, возбужденные.       Люк все еще не отвечает. Или, скорее, он кивнул, но это был такой слабый кивок, что его было недостаточно.       — Ты лизнешь его, Люки? Для меня…       А тем временем Калум еще сильнее надавил на его член, покусывая мочку уха.       Что может сделать Эштон? Он проводит рукой по основанию члена Майкла, медленно опускает кожу, чтобы полностью ее обнажить, и направляет ее на свой вкус.       Он больше не сжимает шею Майкла, хотя его пальцы все еще там. Он чувствует, как его сердце колотится как сумасшедшее, щетина трется о его ладонь.       — Ты хочешь, Майкл? — тихо спрашивает Люк.       Есть ли что-то чище его? Нет, никто из них не верит, что это возможно.       Голова Майкла направлена к Люку. Он чувствует, как его глаза горят от застоявшейся слезной жидкости, тело Эштона, кажется, кричит, как отчаянно он желает вонзиться в него. И Люк готов сосать его член. Он этого не заслуживает, он этого совсем не заслуживает.       Он такой ядовитый, такой хитрый, такой скрытный.       Но глаза Люка ясны и полны ожидания. Они находятся на уровне его живота и смотрят на него с надеждой.       Он тот, кто все это начал, но знал ли он, с чем ему предстоит столкнуться?       Действительно ли он готов разделить грех со своими… лучшими друзьями?       Могут ли они по-прежнему так себя называть?       Майкл больше не знает. Он знает, что Люк думает обо всем этом как о каком-то крайнем проявлении привязанности и соучастия, но для него все немного по-другому.       У него есть желание, желание, которое может заставить его плакать.       И он, конечно, пользуется ситуацией.       — Я очень этого хочу, — отвечает он.       Есть что-то тревожное и прекрасное в мысли о злоупотреблении добротой Люка.             Немного, совсем… немного.       Люк вытягивает шею и раздвигает полные розовые губы. Он тяжело дышит, пока Калум массирует его между раскрытыми бедрами, все еще поверх брюк.       Эштон наклоняется через плечо Майкла и пристально наблюдает за сценой. Он наклоняет обнаженный член Майкла и кладет его на рот Люка.       Люк его только облизал. Он не сосал его, нет, но он заставил его капать в течение нескольких минут, настаивая на этом неловком и импровизированном обращении. Это просто воспоминание, которое совершенно не затмевает то, что происходит в настоящем.       — Молодец, Люк… — шепчет Калум.       Майкл запустил руку в его светлые кудри в тот самый момент, когда рот обхватил кончик его члена. Кожа на его бедрах покрылась мурашками, он облизывал собственные губы.       Уши Люка краснеют от настойчивых призывов Калума. Он мяукает с полным ртом, тянется еще больше, наполняет весь рот.       Он поворачивает язык, отстраняется и начинает снова. Держит глаза открытыми, смотрит на Майкла очень короткое время, а затем опускает веки, лучше концентрируясь на том, что он делает.       Это займет всего несколько минут. Минуты, в которые Майкл начинал стонать и покачиваться, минуты, в которые Эштон играл пальцами, чтобы почувствовать яйца Майкла, минуты, в которые Люк набирал темп и уверенность, пока не толкался и шеей, и бедрами. Прямо напротив твердого члена Калума.       И именно жертва Майкла заставляет всех потерять всякие запреты, именно волнующий образ его лица, искаженного от удовольствия, именно эффект слов Эштона в его ухе. Ничего, кроме яда.       — Ты знаешь, что… Я никогда этого не делал, Майки? Ты первый, кто заполнил его рот.       Действие, реакция.       Майкл чувствует, как его внутренности сжимаются, а мозг взрывается. Он не спрашивает, не проверяет, не беспокоится. Он просто требует.       Он хватает Люка за руку, тянет за светлые растрепанные волосы, открывает непристойный и влажный рот, оставляя высунутым язык и смотрит на сморщенное и идеальное лицо Люка. Он мягко движется вперед, поддерживаемый только руками Эштона, которые чувствуют, как он горит.       Даже Калум останавливает свое движение, упираясь в штаны Люка. Он не думал, что когда-нибудь получит удовольствие, наблюдая, как рот его лучшего друга наполняется спермой из первого ряда.       Но даже в таком виде Люк невероятно красив. Подтянутые щеки, высокие красные скулы, блестящие голубые глаза и широкая шея, которая движется вверх и вниз.       Иисусе, он глотает.       — Ах… Люк… Люк…       Майкл следует за призраком собственного оргазма, повторяя имя мужчины, который преследовал его годами. От его теплого, хриплого голоса по коже бегут мурашки.       Люк медленно отстраняется, улыбается ему, прикусывает губу, словно невинное существо.       Все уже никогда не будет прежним.       Колени Майкла подгибаются, он падает на бок, следуя движению, и выскальзывает из сплетения рук и ног, которые его поддерживали. Он прислоняется к матрасу, делает глубокий вдох. Его очень рациональная голова на мгновение оказывается в другом измерении, но медленно возвращается на высоту.       У Эштона есть одна настойчивая мысль, и если он ее не удовлетворит, он никогда не обретет покой с самим собой.       По этой причине он пользуется коротким моментом отвлечения, чтобы схватить Люка за затылок и притянуть его к себе, одновременно с этим отрываясь от ноги Калума.       Люк уже уделяет ему все свое внимание, смотрит на него с волнением и готовностью ко всему.       — Дай мне попробовать эту кашу, Люки.       Они мягкие, когда лежат на кровати, скрестив бедра, обнимая друг друга, соединив губы. Кто знает, сколько раз они уже делали что-то подобное, кто знает, сколько ночей они провели вместе подобным образом.       Но ни в одном из предыдущих случаев следов Майкла не были между ними, и Эштон наслаждается этим весьма своеобразным и извращенным образом.       Вероятно, он единственный, кто по-настоящему ревнует Люка. Не потому, что он его собственность, Боже, нет. Люк не может принадлежать никому.       Он просто хочет быть для него особенным, он хочет быть тем, к кому он побежит искать убежища, тем, кто заставляет его чувствовать себя в безопасности. Обожаемым.       Люк возвращает его в реальность, начиная раскачиваться на нем, протягивая руку вниз. Прямо туда, где его член изнемогает уже двадцать минут.       Эштону приходится выгибаться, дышать тяжелее в и без того глубоком поцелуе, хватаясь пальцами за все, что может. Задницу, ноги, бедра.       Рука Люка вообще не задерживается. Он сразу начинает настаивать и тереть, ясно, что он хочет сделать, и он ничего не делает, чтобы это скрыть. Его рука скользит внутрь, под слой за слоем плотной ткани.       Он оставляет рот и переходит к щеке и шее. Его дыхание в ухо ошеломляет Эштона настолько, что он начинает стонать.       Ему приходится помочь Люку, снимая все эти брюки. Он также стягивает свои боксеры, и холодный воздух хлещет его, но его кожа такая горячая, что он не удивился бы, если бы встреча этих двух противоположных температур создала бог знает какое атмосферное явление прямо в комнате.       Как глупо. Очевидно, он сошел с ума.       Прямо там, среди поцелуев Люка, его нежных рук, его ненасытного желания.       — Я скучал по тебе, Эш.       Эштон хочет плакать. Он бы это сделал, если бы вся его энергия не была сосредоточена в другом месте.       Люк начал как следует мастурбировать, и он опускает голову на подушку, его вьющиеся кудри медового цвета распускаются, золотистые глаза скрываются за трепещущими веками.       Никто из них двоих не обращает внимания на Калума и то, что он делает. Он не мог оторвать глаз от Майкла. Никогда, даже на мгновение.       Когда Эштон нежно взял Люка, чтобы уложить его на себя, Калум потянулся вправо, на бок, и встал рядом с Майклом, который тем временем приходил в себя после оргазма.       Большие зеленые глаза смотрели в карие, не зная, чего ожидать. Он думал… на эту ночь он уже закончил. Вот почему он снова оделся.       Но Калум положил руку на щеку, прижав большой палец к воспаленным губам.       — Ты тоже меня возбуждаешь.       Майкл не может не рассмеяться.       — О, правда? И с каких пор?       — Узнал об этом сейчас.       В усталых чертах лица Майкла есть что-то польщенное и озорное. Он открывает рот, захватывает мягкий кончик пальца цвета карамели и касается его языком.       Калум проникает глубже, но также накрывает его собственными губами.       И вот он целует его, в то время как Эштон дрожит всем телом от совершенства, с которым Люк дрочит ему. Он всегда знал, как это делается.       Однако Майкл не отвергает его. Он берет в рот язык Калума, большой палец, вздохи, слюну. Это не поцелуй того, кто не знает, что делает. Может быть… он действительно пощекотал некоторые из его фантазий.       Он цепляется за его плечо, закрывает глаза и позволяет себе унестись.       Калум так отличается от Люка. Он теплее, гуще, тает во рту, как будто он хочет заполнить его целиком. У него нет инстинкта насилия Эштона, но он такой же доминирующий. Майкл обнаруживает, что склонен к подчинению. И это безумие, особенно для того, кто всегда хочет все контролировать, как он.       Он начинает играть с краем брюк Калума. Теребит его кончиками пальцев, входит и выходит, и в то же время чувствует, как его хватают за спину, он обнаруживает, что хочет большего.       Тем временем Люк стоит на коленях, оседлав бедро Эштона, и не упускает ни единого момента, как его собственная рука скользит по этому большому члену, который всегда делал его таким голодным.       Было так много причин, по которым он заползал в постель Эштона в прошлом. Может быть, позже он чувствовал страх, может быть, он не был готов к более важным разговорам, может быть, он боялся мнения другого. Но желание обладать собственным телом часто накатывало, и он прибегал к самым простым вещам: вечеринкам, какой-то зависимости, девушкам.       Как же они глупы, что не знали, что находятся в таких же условиях.       Люк хочет наверстать все потерянное время и сделать из этого нечто большее, чем просто копию. Он горит желанием не нуждаться ни в чем другом: только в них четверых, согласованных, непрерывных, завершенных.       Глаза Эштона стали гораздо более пристальными, чем десять лет назад. Вероятно, испорчен жизнью. Более осознанный — это точно.       Но как получается, что Люк видит в них такую ​​же глубокую привязанность?       Эмоции, нетерпение, преданность.       Он хорошо видел, как Эштону нравилось тереться о Майкла, и не упустил из виду, что тот, казалось, руководствовался инстинктом и чем-то первобытным в тот момент, когда он подошел к нему и начал пожирать шею Майкла.       И Люк, конечно, хочет увидеть их снова.       Но сейчас именно его бедра сжимают эти большие руки. Именно для него Эштон приподнимается вверх, неявно прося его двигаться быстрее. С поднятыми слоями одежды, выставленным напоказ животом и открытым ртом.       — Ты уже кончаешь? — спрашивает он его, выпуская наружу свою садистскую сторону.       Раздражающий ребенок.       В этот самый момент Майкл решает спустить брюки и боксеры Калума, взять его член в руку и доставить ему настоящее удовольствие.       Это первый раз, когда он дрочит чужой член, и он чувствует головокружение от того, насколько ему нравятся эти ощущения. Ему доставляет огромное удовольствие видеть, как Калум теряется в наслаждении, ощущая, как он напрягается, пульсирует и вздыхает.       Однако Майкл не ожидал, что он тоже засунет руку ему в брюки.       — Калум?..       В ответ он получает укус в челюсть. Твердо, но не болезненно.       — Позволь мне прикоснуться к тебе, — говорит Калум.       И ладно, Майкл не чувствует, что может отказаться от этого вообще. Он только задается вопросом, чего тот от него ждет. Его член определенно не может снова встать.       Пальцы Калума ласкают еще влажную кожу его члена, спотыкаясь между мягкими, нежными, завитыми складками. И в то же время он издает стоны удовольствия, позволяя Майклу мастурбировать его так хорошо, как он может.       Но в какой-то момент Майклу приходится затаить дыхание.       — Боже… — стонет Калум, надавливая вниз и обнаруживая, что держит в руке весь мягкий мешок, образованный членом и яичками, в конечном итоге касаясь его до самой середины бедер.       Майкл, черт возьми, рефлекторно раздвигает ноги. Он закрывает глаза, сильнее пытается пошевелить запястьем, потому что у него такое впечатление, что он скоро перестанет себя контролировать.       Кончики пальцев Калума по-настоящему пробуют его маленькую дырочку.       Это в миллион раз безумнее, чем он когда-либо ожидал. Он чувствует, как его лицо горит, живот скручивается, а порядочность рушится. Он не может смотреть ему в глаза, поэтому держит их зажмуренными.       И Майкл даже не может больше непрерывно мастурбировать, потому что слишком далек от мира.       Он полностью теряет концентрацию.       Внезапный глухой удар раздался где-то неподалеку, матрас подпрыгнул, а его веки распахнулись.       Он не знает, что произошло, но Эштон перевернулся и навис над Люком. У Люка потерянная улыбка, глаза полны ожидания, руки опущены вниз, к голове.       С другой стороны, Эштон обладает соматическими чертами животного, которому удалось освободиться из плена и жить теперь на воле. Его внушительный размер излучает энергию, которая достигает даже Майкла. Это создает впечатление, что он может согнуть его, или, скорее, что он может сделать это со всеми ними.       Может быть, он чувствует, что за ним наблюдают, а может, вдруг вспомнил о двух других, но в какой-то момент Эштон отвечает Майклу взглядом. Он слепо протягивает руку, хватает Люка за плечо и физически перемещает его, укладывая в желаемое положение.       Он подносит его ближе к лицу Майкла, они почти щека к щеке. Но ухмылка Эштона тревожит.       — Вы двое такие милые.       Майкл хорошо помнит, каким был Эштон, когда он пил без остановки. Первоклассный, наглый, физически сильный придурок, полный кипящей ярости, готовый взорваться по малейшему сигналу. Зверь.       И теперь он видит его призрак, узнает его следы. Но он сомневается, что это из-за алкоголя.       Должно быть, это Люк что-то сказал.       Майклу не стоило так охотно его дразнить.       — Не знаю, комплимент ли это, — говорит он, приподняв бровь. Он все еще держит руку Калума между ног, и ему приходится сосредоточиться, чтобы не поскользнуться.       — Так позволь мне объяснить получше, Майки, а? — риторически спрашивает он, поглаживая раскрытые бедра Люка перед собой, наклоняясь вниз и останавливаясь, когда его нос оказывается в восьми дюймах от их лиц. — Эти твои большие светлые глаза, румяные щеки, твои… чертовски идеальные губы.       Люк вздыхает. Руки сжались в складках паха, они надавливают так сильно, словно хотят нащупать головку бедренной кости.       — Ты заставляешь меня хотеть испортить тебя.       Это признание было произнесено быстро, ясным, волнующе сладким голосом. Рот Майкла открыт, он не говорит ни слова.       Эштон приближается к нему, до такой степени, что чувствует его дыхание на своей коже. Но это не дыхание, которое срывается с его языка. Он заставил его поверить на мгновение, что он собирается поцеловать его, чего они почему-то еще не сделали. Но вместо этого… нет.       Он выпускает сверху маленькую струйку слюны. И Майкл, черт возьми, выпивает ее.       Он открывает для себя вещи, в которые невозможно поверить, но сейчас у него нет времени думать об этом.       Потому что этот момент просто исчезает. Эштон возвращается, чтобы сосредоточиться на восторженном Люке, а Майкла призывают к порядку пальцы Калума, которые на самом деле нажимают.       Это новое и очень странное ощущение. Оно не навязчиво, но как будто никто никогда не прикасался к нему так… интимно. В каком-то извращенном смысле ему нравится, как плохо он себя чувствует. По самую макушку в грехе.       О, идеально для него.       Калум, однако, убирает пальцы и возвращается к его лицу. Они смотрят друг другу в глаза, это застывшее мгновение.       Эштон тем временем занялся делом и спустил брюки Люка, снова начал его целовать, почесывая бока его длинных бедер. Майкл слышит их дыхание рядом, но не поворачивается, чтобы посмотреть на них. Он полностью на Калуме.       Калум облизывает губы.       — В следующий раз я трахну тебя, Майки.       Калум, который убивает его.       Разве он не тот, кто никогда не думал о таких вещах? Как он может так открыться?       — Ты мне угрожаешь?       Он пытается использовать свой обычный резкий тон, пытается звучать саркастично и иронично, как всегда.       — Я тебе обещаю.       Единственное, что может дать Майкл в ответ — это провести языком по рту. Он больше ничего не может сделать.       Эштон, с другой стороны, почувствовал, как его охватывает ужасная дрожь, когда он услышал эти слова.       Калум хочет трахнуть Майкла. Если бы ему сказали об этом два часа назад, он бы точно не поверил. Но сейчас все так… естественно. Так очевидно, просто, совершенно уместно.       И да, он как раз собирался кончить, когда Люк его об этом спросил. Он же не из льда сделан. Но то, как Люк произнес это “уже”... было очевидно, что он дразнит его. Поэтому Эштон решил, что лучше всего продлить свои мучения, сделать то, что было его пиком десять лет назад.       Может быть, Люк это понял, поэтому он и улыбается ему голодно и восторженно с тех пор, как перевернул его на спину на матрасе.       Эштон спустил штаны и боксеры, обнажив задницу. Он тут же взялся за нее, наклонив бедра, выставляя ее напоказ.       — Ты ностальгируешь, Эш?       Люк действительно хочет, чтобы его убили. За лицом этого ангела скрывается адский нрав.       — Десять лет назад ты был худее, я хочу посмотреть, каково это — погрузиться во всю эту плоть.       А после этого Эштон дает ему такую ​​шлепок, что в неподвижном воздухе, который теперь становится горячим из-за их температуры, просыпаются трещины.       Стон Люка — это чистый порок. Он бы даже заставил песок пустыни капать.       Эштон раскрывает свои большие ладони, отводит ноги назад, останавливается в подколенных впадинах и сжимает их. Зрелище, которое предстает перед его глазами, настолько прекрасно, что он хотел бы сфотографировать его. Речь идет не только о нетерпеливом лице Люка, его сюрреалистических чертах.       Золотистые глаза Эштона теряются во всем этом греховном хаосе, созданном задней частью его белых узких бедер, длинной линией их соединения, которая плавно спускается к мягкой, покрасневшей коже, соединяющей его яички и ягодицы.       Используя силу, он поднимает эти ноги немного выше, и в то же время опускает голову. Он никогда не делал этого раньше, но он чувствует срочность. Всего один круг. Медленно, долго, жарко. Именно там, где, как ему всегда казалось, он хотел бы вписаться.       И Люк ахает, потому что он этого совсем не ожидал, но у него нет возможности насладиться этим в полной мере, потому что Эштон снова становится на колени и направляет кончик своего члена между его бедер, у основания, используя его плоть в качестве ориентира.       Лучше всех эту сцену видит Калум. Пососав немного язык Майкла, скрепляя обещание, он решился и, расставив ноги, прополз почти до самого верха по его телу.       Ему не нужно было говорить, спрашивать, убеждать. Майкл, казалось, ничего другого и не ждал.       Он открыл рот, посмотрел на него снизу вверх, выглядя более чем аппетитным. Тень жадной улыбки была последним выражением лица Калума, после чего он вставил свой член в рот и больше не мог хотеть ничего, кроме как кончить внутрь.       Они оба сейчас тужятся, Эштон и Калум. Один между очень узкими, мясистыми и теплыми бедрами, другой — в маленьком, красном, блестящем и мягком рту.       Они не смотрят друг на друга, но они чувствуют друг друга. Они слышат, как они наслаждаются своими толчками, слышат их стоны. Такие мужественные, такие похожие. Они не общались, но, по крайней мере, сегодня всё в порядке.       Люк и Майкл — двое, которым больше всего нужно внимание, они те, кто естественным образом склонны брать, удерживать, использовать. Именно это и делают Калум и Эштон.       Глаза Майкла блестят от слез, этот член трётся о его горло, заполняя все возможные пространства, сдавливая его язык. Он чувствует Калума, его сильный запах, его горящую кожу. Он сходит с ума от этого. Он сходит с ума еще больше от всех этих бредовых фраз, которые он слышит, разорванными на куски в воздухе.       Это мольбы Люка, уговоры Калума, рычащие слова Эштона.       Он не может говорить, но если бы мог, он, вероятно, попросил бы, чтобы его наполнили, потрогали, приласкали, поцеловали. Короче говоря, лучше пусть эта соленая эрекция застрянет у него во рту. По крайней мере, он заткнулся.       Но у него еще есть силы думать, что, может быть, он не так уж плох в том, что делает. Калум фыркает, смотрит на него, дрожит, нажимает пальцами на его плечо. И ритм меняется, становится более размеренным, он втягивается и возвращается на дно, как поршень в конце своего хода.       Майкл готов. Он действительно готов. Он пытается сообщить ему об этом своими большими зелеными глазами, обращенными вверх, он пытается заставить его понять, не отстраняясь, с трудом сглатывая, удерживая его так крепко, как только может, стоная.       Калум, который до этого момента высказал все, что у него на уме, теперь молчит. Он втягивает живот, закрывает веки, издает тонкий стон, скользящий, как змея, как шлейф духов, как шипение гипнотической музыки.       Майкл очарован этим. Он вынужден зажмуриться, когда чувствует, как сперма капает ему на язык и на нёбо.       Калум выскальзывает, садится на пятки, разжимает пальцы.       Люк громко стонет, впервые они позволяют себе посмотреть на остальных двоих.       Эштон толкается как сумасшедший, он обнажил лодыжку Люка и кусает ее. Люк… у него нет причин развлекаться, но он чувствует, что находится в шаге от взрыва.       Эштон — его животное, его благословение и его наказание. Он доставляет ему удовольствие, он мучает его.       Он держит его подальше, но потом решает забрать его и заставить забыть, что они два разных человека.       — Поцелуй Люка, — говорит Калум, все еще тяжело дыша, и становится ясно, что он разговаривает с Майклом.       Какой грязный ублюдок.       Но Майкл протягивает руку, берет отчаянно измученное лицо Люка и поворачивает его к себе. Голубые глаза ищут спасения в зеленых, но не находят его. Это лишь очередное мучение.       Они целуются неряшливо. В конце концов, они вверх ногами, но язык Майкла легко проскальзывает в рот Люка. Он дает ему вкус Калума, липкость слюны, тепло мясистой плоти внутренней стороны щеки.       Для Эштона это конец. Он больше не знает, что чувствует, он больше не знает, чего хочет, он боится собственных инстинктов.       Он не шутил раньше. Видя Люка и Майкла вместе, ему хочется их разрушить.       Он кончает, ругаясь. Такой же яростный, как поток, который размазывает поднятую толстовку Люка, такой же сильный, как его толчки и поцелуи.       Он падает и не поднимается.       Люк оставляет Майкла, но кладет руки на щеки Эштона и встречается с ним взглядом. Калум поглаживает его светлые кудри, они никогда не были так близко.       — Я вас всех ненавижу… — хрипло и протяжно говорит Эштон.       — Мы знаем, — отвечает Люк, озаренный очень милой улыбкой.       — И все же вы — самое важное в моей жизни.       Никто не хочет над этим смеяться. Эштон просто выразил чувства всех. Самое безумное, что именно он это сделал.       Люк крепко обнимает его, кладет голову в ямку между его горлом и плечом, опускает ноги, чувствуя, как болят бедра.       Майкл смотрит на них, повернув голову в сторону. Одна его рука на груди, челюсть устала, пальцы правой руки покоятся на бедре Калума.       Калум рассеянно гладит руку Майкла и голову Люка, медленно восстанавливая контроль над своим сердцебиением.       Эштон не тянется, чтобы прикоснуться к остальным, он остается в объятиях Люка и просто дышит им. Он не намерен отгораживаться от остальных, все это прекрасно знают.       Атмосфера настолько переполнена ими, что голова кружится. Кажется невозможным, что еще два часа назад они были на грани смерти от холода, проклиная свой автобус и неизвестно сколько поколений механиков.       — Я голоден, — бормочет Эштон в горло Люка.       — "Боровница", — говорит Калум.       — Иисусе, нет.       Майкл усмехается.       — Но это хорошо.       — Если хочешь, осталась еще целая бутылка.       — У меня в рюкзаке сэндвич, — вмешивается Люк, откуда ни возьмись, заслужив всеобщие удивленные взгляды.       — Откуда, черт возьми, у тебя с собой сэндвич? Ты его из автобуса украл? — смеется Калум, приподнимаясь, чтобы поправить одежду.       — Эй, я думал, мы пойдем гулять по снегу, и кто знает, что произойдет!       — Я люблю тебя, Люк! Можно мне съесть кусочек?       Эштон встает и смотрит на него с надеждой.       — Да, конечно.       Ночь заканчивается. Майкл сразу же засыпает, Калум сидит рядом с ним и тихонько болтает с Эштоном, который с удовольствием ест свой сэндвич с ветчиной и сыром по другую сторону кровати. Они ложатся в ту же позу, что и раньше, а Люк оказывается посередине и проверяет социальные сети, но плохое интернет-соединение заставляет его сдаться раньше времени.       Когда свет выключается, он целует Эштона в шею, сворачивается калачиком и засыпает с легкостью ребенка.       Эштон… вздыхает. Он единственный, кто все еще не спит, и он понимает, что это безумие — распознавать состояние бодрствования или сна своих лучших друзей только по тому, что он запомнил звук их дыхания.       Но они, наверное, сумасшедшие, да? Ему просто нужно было получить доказательства.       Он не беспокоится о будущем. Он не рассматривает его как что-то, что нужно контролировать, что-то, что нужно решить, что-то, что им придется насильно вводить в свои отношения. Он считает, что это была спонтанная эволюция, и как таковая, это значит, что это уже было среди них. Скрытое в их объятиях, в текстах песен, посвященных кому-то неизвестному, в ласковых словах, которые они никогда не стыдились говорить друг другу на сцене.       Они сделают это снова, он это знает. Раздельно или вместе, больше нет никаких различий.       Он прекрасно знает об обещании, данном Калумом, и уверен, что тот его сдержит. Неужели так странно хотеть на это посмотреть? Он уже представляет, как Майкл будет извиваться, как он будет цепляться за спину Калума, как он будет бросать ему вызов, нанося точные удары.       Ах, ему нужно повернуться на бок. На этот раз он делает это в сторону Люка, чувствуя его дыхание на своем горле, поэтому он обнимает его за талию.       Он единственный, кто не кончил. Сволочи. Это не было сделано намеренно, они же не согласились лишить его оргазма.       Люк все это начал, но чего он добился? Не вершины удовольствия.       Эштон использовал его бедра, Майкл - его рот, Калум дразнил его, а затем оставил его на пике и сухим. Им должно быть стыдно, это правда.       Но Люк об этом не просил. Он не требовал и не показывал никаких признаков обиды. Слишком чистый для этого мира, этого никто из них не заслуживает.       Но это всего лишь мимолетная мысль. Да, они его заслуживают.       Люк хочет его, Люк хочет их.       Когда Эштон сказал, что голоден, он тут же предложил ему сэндвич, свернулся калачиком у него на руках и легонько поцеловал его в шею. Перед сном он пошутил с Майклом и поболтал с Калумом, он на них не сердится.       Он простил их, он всегда прощает их. И он продолжает дарить им свою сладость и ласку. Он будет продолжать обнимать их неожиданно, забираться к ним в постель, жалуясь на холод; будет продолжать утомлять их капризными речами, имеющими единственную цель — привлечь их внимание. Они всегда будут возвращаться к нему, как пчелы к распустившимся цветкам.       И как цветок, он продолжит источать свой восхитительный аромат даже после того, как его растопчут. Как это и произошло этой ночью.       Эштон прижимает его чуть ближе, вдыхает, и в холодном воздухе он отчетливо ощущает хрупкий и сладкий аромат, который он несет с собой, такой же нежный и незабываемый, как и он сам. Следы того, что они только что сделали вместе, переплетаются с ним, и в спутанном состоянии полусна он приходит к мысли, что это правильные ингредиенты идеального рецепта.       Он с нетерпением ждет возможности повторить этот опыт. Завтра вечером, послезавтра, на весь тур, на весь год, навсегда.       Какая удивительная жизнь ждет впереди. Он, музыка и его лучшие друзья.       Чистая любовь.