Сегодня и завтра.

Звенящую, пустую тишину разрывает громкий звук прихода уведомления, и беспросветный мрак маленькой комнаты озаряет яркий свет загоревшегося дисплея телефона. Антон откидывает тяжëлое одеяло и заставляет себя чуть приподняться на локтях и дотянутья до прикроватной тумбы, на которой, до этого момента, безучастно лежал телефон. Сделав яркость чуть меньше, чтобы свет не так жëг глаза, открыл телефон и увидел в мессенджере значок о новом сообщении. "Привет. Спишь? Сможешь приехать?" Не нужно быть гением или каким-то особым человеком со сверхспособностями, чтобы угадать, кто именно писал Антону в полпервого ночи. Для этого человека Антон никогда не занят. Для этого человека Антон всегда найдëт время. Для этого человека Антон всегда сможет подняться с кровати, слететь ураганом по лестнице, завести машину и так, не прогрев еë, ринуться по въевшемуся под корку сознания, запомнившемуся с одного раза, маршруту, под родной адрес. Для этого человека Антон хочет приехать. Антон, не задумываясь о том, что завтра на его госномер придëт куча штрафов по вождению, которые нужно будет непосредственно(даже при всëм своëм нежелании) выплатить, вдавливает педаль газа в пол и даже проскакивает нечаянно на красный свет, но на недовольные ругательства водителей и злые гудки клаксона не обращает совершенно никакого внимания, чем ещë больше раздражает их. Трасса наполовину пустая, машин практически нет, и Антону хочется пошутить о том, что все нормальные люди уже давно дома и спят, но тут вспоминает о сообщении, пришедшем на его телефон пятнадцать минут ранее, забывает о своëм прежнем желании и хватает молчавший телефон с соседнего сидения, открывая чат. "Привет. Спишь? Сможешь приехать?" Перечитывает строки сообщения и тут же печатает в ответ: "Конечно. Уже в пути" Сообщение прочитали моментально. Ничего не ответили, но Антон словно услышал этот облегчëнный, глубокий выдох, и приподнял уголки губ. Антону очень нравится осознавать то, что в нëм нуждаются. Что он является для кого-то спасателем, что он — замена тех многочисленных таблеток, которые старательно прячат в дальний угол ящика изящные, длинные, как у пианиста, с обгрызанными кожей и ногтями и с торчащими, цепляющимися кутикулами, пальцы. Антон любит эти пальцы. Ему нравится касаться их губами, прижиматься к ранкам крепко-крепко, сцеловывать выступающие капельки крови из тех же самых ранок, и слушать прерывистое дыхание у себя над ухом. Машина тормозит прямо возле подъезда, заезжая левыми колëсами на тротуар; Антон, громко хлопнув дверью, закрывает машину, ставит ту на сигнализацию и взбегает по маленькой предподъездничной лестнице. Набирает номер квартиры и ему, даже не спрашивая, кто, тут же открывают. Поднимается, и топот его грузных шагов отдаëтся от обшарпанных стен подъезда гулко, давяще на уши. У Антона внутри завязывается странное предчувствие чего-то нехорошего, такого же веского и сдавливающего всë изнутри прямо как глуховатый, и оттого ещë более зловещий, словно обволакивающий собой звук шагов. Когда он поднимается на нужный ему — пятый — этаж, его ожидает там открытая входная дверь, а в проходе стоит помятый, с огромными, чëрными синяками под глазами(или это тени?), в растянутой до убогости футболке, которая доходила ему до середины бедра, Арсений. Антон в два огромных шага преодолевает расстояние от лестницы до железной двери, и с высоты своего роста смотрит Арсению прямо в глаза. Пустые. И безжизненные. Глядят на него в ответ сухо-сухо, и Антону становится взаправду не по себе. Тот, чуть помешкав, отходит вглубь квартиры, пропуская светловолосого за собою, и Антон, стянув кроссовки без помощи рук, прикрывает за собою входную дверь и, следуя примеру Арсения, проходит за ним по узкому коридору прямиком на кухню. Малюсенькое помещение освещает слабый свет старой керосиновой лампочки, висящей под полусгнившим потолком, но даже при таком плохом освещении Антон смог развидеть в состоянии Арсения что-то не то. Что-то странное, непривычное, чужое. Страшное. — Арс? — на грани слышимости зовëт Антон, и Попов дëргается от неожиданности, что не укрывается от глаз и внимания Антона. — Арсений, всë хорошо? Антон понимает, что нихуя не хорошо. Не хорошо, потому что даже когда Арсений измотанный до ужаса, он так плохо, помято и выжато не выглядит. Даже когда Антон заметил неглубокие, розоватые шрамы на запястьях мужчины в первый раз, тот так не выглядел. Что-то не то, и Антон чувствует это всем своим существом, наблюдая, как Арсений куксится, стоя у подоконника. Арсений не отвечает. Он не глядит на Шастуна, и Антон вполне может предположить, почему же брюнет скрывает свои глаза. Глаза, полные слëз. — Арс, — предпринимает последнюю попытку обратить на себя внимание Антон, и после еë громкого провала, нарушенного тишиной кухни, он подходит к Арсению вплотную, укладывает свои руки тому на плечи, ощущая, как того передëрнуло, и замечает кое-что странное. — Арсений, что это? Арсений, кажется, поняв, куда же устремлëн взор зелëных глаз, прячет обнажëнные руки, испещренные длинными, кривыми ранами с запëкшейся кровью, обхватывая себя за бока. Он совершенно забыл надеть кофту с длинными рукавами, чтобы Антон не задавал лишних вопросов. Антон аккуратным движением, взяв Попова за острые плечи, развернул его к себе лицом, тут же ужаснувшись и испуганно ойкнув. Глаза его были красные, заплаканные; капиляры в них полопались, и белок окончательно утерял свою белезну. Синяки, глубокие, безжизненно-чëрные, словно стали только глубже. А взгляд голубых глаз пугал своей перетормошенностью. Арсений, столкнувшись с изучающим взором зелëных глаз, тут же отвëл свои голубые, стыдливо пряча их в подранный линолеум, лишь бы укрыться от рассматривающего его в этот момент Антона. — Арс, — снова зовëт Антон, обхватывая ладонями бледное, утерявшее какие-либо живые цвета, лицо, и поднимает его за подбородок, заставляя Арсения посмотреть на себя. — Арс, я не буду тебя отчитывать или делать какие-либо замечания, слышишь? Арсений нервно прикусывает губу, вновь встречаясь со взглядом Шастуна. Кивает, когда замечает, как изломились его светлые брови, и как волнение проникло в его голос. — Ты мне просто ответь, — Антон делает небольшую паузу, сглатывая. — Ответь — почему? Почему ты вновь взялся за лезвие? Арсений снова стыдливо отвернулся. Да, они уже обсуждали это с Антоном. Обсуждали то, что если Арсению будет до дрожи плохо, то он сразу же подхватит телефон и позвонит Шастуну, который без всяких вопросов приедет. Он, в принципе, так и сделал — написал, попросил приехать — когда понял, что даже лезвие ему уже не помогает. — Потому что... — начал Арсений, но тут же прервался на вставший поперëк горла хриплый кашель. Антон мог почувствовать, как содрогается Арсений в приступе кашля в его руках, как его гнëт в три погибели, как разрываются его лëгкие в клочья. Арсений, наверное, остался стоять только благодаря крепкой хватке Антона, потому что, разогнувшись, почувствовал, как ноги словно налились свинцом и потяжелели, и брюнет, практически не способный самостоятельно удерживаться в вертикальном положении, завалился всем корпусом на Антона. — И давно ты так... кашляешь? — чувствуя на своей шее быстрое, сбивчиваое дыхание мужчины, спросил Антон, успокаивающе поглаживая того по спине. — Давно, — просипел Арсений, цепляясь за футболку светловолосого, словно за спасательный круг. Хотя, если быть откровенными, так и есть. — Почему мне ничего не сказал? — Антон, не прекращая гладить старшего по спине, перемещается вместе с ним к столу и, завалившись на деревянную табуретку, облокотившись на стену сзади, усаживает Попова себе на колени. — Не знаю, — отвечает Арсений, и прячет лицо где-то между Антоновой шеей и плечом. — Не знает он, — ворчит Антон, но звучит он, даже при всëм своëм желании выглядеть ругаючи-недовольно, как-то по-детски ласково. — О таких вещах рассказывать сразу нужно. Вдруг, это какое-то смертельно опасное заболевание? — Да какое там заболевание, когда... — Арсений не стал договаривать, прикусив язык и тут же замолкнув. Антон значительно напрягся, уловив этот вроде бы незначительный, но многоговорящий жест. Он отстранил Арсения от своей шеи и, взглянув на него нечитаемым взглядом, хлоплун его едва ощутимо по бедру, заставляя подняться, и сам подскочил со стула. Топая громко, не задумываясь о том, что соседям снизу прекрасно оттдаются по головам его шаги, идëт через узкий коридор в дальнюю комнату, а за ним следом плетëтся гуськом Попов с растерянным выражением лица. Дверь открывает сразмаху, и та едва не слетает с петель, ударяясь о стену. Получилось даже сильнее, чем он ожидал, и Арсений за спиной издал скомканный звук, но Антон не обратил на это никакого внимания, перешагивая порог комнаты, шумно втягивая воздух, набитый запахом каких-то неизвестных препаратов. Оборачивается на сзади стоящего Арсения, и читает в его глазах страх и стыд. Чуть смягчает взор зелëных глаз и проходит на середину маленькой комнаты. Оглядывается. У старого подоконника стоит забитый всяким барахлом письменный стол; в углу, куда даже свет от люстры не доставал, стоял деревянный высокий, практически в потолок шифоньер, а на его полузакрыйтой дверце висит та самая кофта с длинными рукавами, которую Арсений хотел надень перед приходом Антона; в параллельном от шкафа углу стоит одноместная, незастеленная кровать, а у еë подножия лежит сходившийся ковëр. Антон вихрем подлетает к рабочему столу Арсения, разгребает всякие ненужные на данный момент отчëты по работе, и замечает кое-что интересное. Вернее, страшное и пугающее, то, от взгляда на которое холодок по спине бежит. — Это то, из-за чего я приехал? — спрашивает Антон, и так, из-за плеча, даже не оборачиваясь, показывает пару пустых упаковок таблеток. Сами же капсулки и кругленькие медикаменты валяются вразнобой по столу, а рядом валяется полупустая бутылка воды. Арсений молчит. Стоит в проходе, смотрит на эти злосчастные упаковки таблеток, не находит что сказать, и оттого молчит. — Арс, — вновь зовëт Антон, оборачивается на притихшего Попова и, в два шага преодолев между ними не такое уж и большое расстояние, выставляет перед носом Арсения две пустых пластинки. — Это то, о чëм я думаю? В голосе ни намëка на упрëк, ни малейшей предъявленной претензии, ни востребования пояснений — всего лишь вопрос. — Да, — коротко соглашается мужчина, и опускает взгляд потухших голубых глаз в пол. — Ты выпил их? — намекая на то, что половина таблеток явно на столе отсутствует, спросил Антон. Арсений опять молчит. Смотрит себе под ноги, жмëтся всем телом, горит от стыда изнутри, и молчит. — Арс, — Антон, откинув пустые пластинки на кровать, укладывает руки Арсению на плечи, и чуть сжимает. — Арс, ответь, пожалуйста. — Нет, — вновь односложно отвечает Арсений, чувствуя, как щëки прожигает неприятный румянец. Он знает, что Антон его осуждать не будет. Знает, что Антон в курсе о том, что происходит с Арсением. Знает, но легче от этого не делается. Он чувствует, как его буквально разрывает изнутри, но ничего не может с этим поделать. Антон, услышав отрицательный ответ, облегчëнно выдыхает, тут же сгребая Арсения в объятия. Прижимает к себе тесно-тесно, чувствуя, как дрожащие руки ложатся ему на лопатки и чуть сжимают. Мужчина начинает трястись, всхлипывать, и Антон чувствует, как намокает от солëных слëз горловина его футболки, в которую утыкался носом Арсений. — Я не... Не смог, Антон, у меня... У меня просто сил на это не хватило... Я бы... Я был уверен, что смогу обязательно довести это до конца, но я... Я не смог, Антон, я не смог... Я испугался... Испугался, что п-потеряю тебя... Антон слушал безудержные всхлипывая, ропот Арсения, который, прижимаясь к нему всем телом, вжимаясь носом в шею, словно в бреду шептал что-то себе под нос. И смысл этих слов, сжëванных внезапно подступившей истерикой, было разобрать очень сложно кому-либо, но Антон — далеко не "кто-либо" — поэтому он всë понимает. Слышит каждую буковку, дописывает в голове недошедшие до слуха окончания предложений, и понимает. — Тише-тише, — даже не ожидая, что это судорожное "тише-тише" произведëт на Арсения хоть какой-то эффект, прошептал Антон, поглаживая вздрагивающего мужчину по спине и сжимая того в объятиях. — Теперь я буду рядом. — Я так испугался, когда почувствовал распирающее чувство в груди... Так испугался, что больше не увижу тебя никогда... Там ведь на столе, под документами, прощальная записка лежит, Антон!... Я... Я ведь готовился, я ведь... был уверен, что смогу, что справлюсь и сделаю это, а ты... Ты мне только помешал, помешал твой образ в голове! Это из-за тебя я не смог нормально умереть, блять! Из-за тебя! — тараторил Арсений, проходясь слабыми, истощëнными ударами Антону по спине, и неосознанно прижимаясь только ближе. Антон слушает сбивчивое дыхание у себя над ухом, слушает хриплые ругательства, осипший голос Арсения, и, кажется, начинает плакать вместе с ним. Потому что поневоле представляет, как так же поднимается по той обшарпанной, подъездничной лестнице, заходит всë в ту же железную, поржавевшую дверь, но не находит в холодной, пустой, пропащей квартире родного человека, лишь хладное, задубевшее тело, чьи глаза уже не посмотрят на него нежно или болезненно, чьи руки уже не обнимут его за спину или не сожмут ткань одежды под пальцами, потому что — всë. Он бы справился. Пересилил бы все свои чувства, весь свой страх, и ни Антон, ни что-либо другое не смогло бы его остановить. Антон сейчас понимает, что действительно является для Арсения тем, ради кого тот не смог совершить над собой столь страшную вещь, не смог закончить жизнь, останавливаемый тянущим чувством в груди. Не смог — как и говорит — потому что Антон въелся под корку сознания, и никак не отпускает его. — Ты... Это из-за тебя!... Я... Я так хотел, сука, я ведь клялся себе, я... Я... Йа... — непрекращающиеся ругательства Арсения прерывают многочисленные краткие поцелуи Антона, и тот ненадолго замолкает, позволяя сцеловывать со своих щëк крупинки слëз, собирать соль с искусанных, болящих губ. Антон ничего не говорит, и Арсений в конце концов затихает. Тишину комнаты нарушает лишь редкие, вырывающиеся из груди Арсения, давящие всхлипы, и тихий шëпот Антона. — Знаешь, это так странно и страшно одновременно, когда тебя вроде бы ничего не держит, а вроде есть что-то цепляющее, то, за что ты держишься обеими руками. Вернее, кто-то. И когда осознание этого бьëт тебе лопатой по голове, ты вдруг на миг представляешь, а что бы было с тобой, не будь этого человека рядом. Вспоминаешь все моменты, проведëнные вместе, вспоминаешь всë то, что чувствовал в эти самые моменты, и нечаянно так понимаешь, что этот человек в какой-то неопределëнный период времени стал твоим смыслом жизни. И вдруг представляешь, как тяжело было бы тебе, покинь тебя этот человек, задумываешься, будет ли то же самое чувствовать этот человек к тебе, понимаешь, что, блять, да, будет, и у тебя тут же опускаются руки. Весь твой прежний запал, которым ты дышал, вся твоя уверенность в происходящем падает безжизненной, сухой кучей к тебе в ноги, а перед глазами лишь улыбка этого человека, насыщающая тебя до краëв жизнью, заставляющая тебя задержаться в этом чëртовом мире хоть на часик, хоть на сутки. Хоть на чуть-чуть подольше. Задержаться, чтобы ещë раз заглянуть в бесконечные зелëные глаза, чтобы еще раз посмотреть на эту прекрасную, очаровательную улыбку, и утонуть в человеке... Сбивчиво тараторит он, и голос его звучит хрипло. Глаза его — голубые, красивые, потухшие — смотрели в пол, и Антон, как бы ни хотел, не мог в них заглянуть. — И тебе просто в один момент перехватывает дыхание, сжимает всë в груди в тиски, не даëт нормально вдохнуть. Перед глазами проносится вся твоя чëртова жизнь, ты теряешься в этой куче дерьма, а потом... — он шумно втянул воздух ртом, со свистом его впоследствии выдыхая. — Потом ты просто видишь эту улыбку, запечатлëнную, как на фотоаппарат на обратной стороне век, вспоминаешь эти чëртовы зелëные глаза, то, как они смотрят на тебя — не так, как все, по-особенному. И ты... Тебе просто не хватает сил бросить этого солнечного человека... Ты не можешь с ним так поступить, не можешь позволить ему убиваться тобою, не можешь позволить себе оставить его страдать... Арсений тычется носом Антону в шею, комкает в кулаках ткань его футболки, рыдает на ухо, взвывая практически нечеловечески. Антон не шевелится, слушает. Слушает признания Арсения, его огненные слова, обжигающие самое сердце, и не может дышать. Не может, потому что самого душат всхлипы, вставшие поперëк горла и не дающие нормально вдохнуть. — Я не смог, Антон... Не смог, понимаешь? Мне не хватило сил... Сил, чтобы бросить тебя... Он замолчал, сжав губы в тонкую бледную линию. Замолчал, и в комнате стало жутко-тихо. Слышалось лишь мерное, тихое тиканье часов, бьющее в голову, и накрапывающий дождь, стучащий по уличному подоконнику. Арсения трясëт. Трясëт, его грудь ходит ходуном, дыхание вырывается из лëгких тяжëлым сипением. Сердце в груди не по-детски так скачет, бьëтся о рëбра, и больно становится от силы его ударов. Антон рядом молчит, смотрит в пол, под ноги себе, и молчит, и это напрягает Арсения только больше. Тяжело вздохнув и мотнув головой, Арсений прикрывает глаза. От признания становится чуточку легче. Он точно не ошибся, когда решился ему написать. Антон думает о том, что вот оно, то нехорошее чувство, охватившее его ещë в подъезде — волнение, вызванное запахом смерти, витавшем вокруг квартиры Попова. От этой мысли ему становится плохо. Осознание того, что он действительно мог прийти в пустую квартиру, так ещë и приглашëнный в неë не самим Арсением, а следственным комитетом, который бы вычитал его имя с того самого прощального письма, ему вообще не нравится. Он сжимает Арсения в объятиях сильнее, слыша сдавленный всхлип, вырвавшийся из его груди. Прижимает к себе тесно, не заботясь о том, что может в действительности повредить ему рëбра или что-либо другое. Тычется носом в чëрную макушку, вдыхая запах кожи головы и концентрированный аромат мужского шампуня. Зарывается в отросшие, перепутанные смолëные пряди, прикрывая глаза. Постепенно дыхание мужчины выравнивается, стабилизируется и приходит в норму. Сердце перестаëт бешено наворачивать круги в груди, замедляет свой ритм и в конце концов успокаивается, продолжая размеренно качать кровь. Грудную клетку не ломит, внутри не бушует вулкан, готовый несколько десятков минут назад взорваться и взорвать Арсения вместе с собой. Способствует этому мягкие поглаживания Шастуна по спине и пару таблеток успокоительных, которые Антон, по указаниям Арсения, вытащил из подвисного ящика на кухне. Антон прижимается губами за ухом мужчины, целуя раздражëнную, подранную ногтями кожу. Арсений часто, когда нервничает или же у него случаются такие приступы, хватается руками за голову, и раздирает кожу за ушами или на затылке. Антону не нравится эта привычка, поэтому он, чуть отстранив от себя Арсения, вытаскивает всë из того же ящика на кухне коробку с аптечкой, и уже в комнате ищет в ней заживляющую мазь. Арсений не дëргается, не шипит, как делает это обычно, пытаясь доказать Антону и самому себе, что он вполне самостоятельный(хотя этого и не требуется). Сидит ровно и послушно когда Антон осторожными движениями мажет образовавшиеся, покрывшиеся тонкой корочкой запëкшейся крови ранки, позволяя прикасаться к болящему и раздражающему участку. Антон, закончив, убирает всë обратно в коробку и возвращается на кровать к свернувшемуся на ней калачиком Арсению. Присаживается рядом, запускает пальцы в волосы. Волосы жëсткие, перепутанные, и Арсений морщит нос, когда Антон иногда случайно задевает слишком сильно какой-нибудь калтун. За окном уже давно начало светать, контуры отдалëнно стоящих многоэтажек стали чëтче различимы среди ночной глади неба. Точечки далëких звëзд, слегка подëрнутые дымкой лëгкого тумана, потихоньку стали сходить с чëрно-синего неба, и лишь самые большие и яркие до сих пор висят над Петербургом красивым ночным украшением. Антон наблюдает через незашторинное окно, как с ветки на ветку начинают скакать ранние птицы, тихонько, почти неслышимо чирикая. Как куксятся  от утреннего холода голуби на проводах, и обращает своë внимание на настенные часы, разрывающие глухим, раздражительным тиканьем звенящую пустоту комнаты. — Ты уедешь теперь? — вдруг шепчет Арсений, и уставляется на Антона. Глаза его, уставшие, выцветшие почти, смотрят в полуприкрытые зелëные, и Антон растягивает губы в лëгкой, едва заметной улыбке. — Нет, — так же шëпотом отвечает Антон, откидывает голову на холодную стенку и вновь путает пальцы в его чëрном, переполошенном гнезде волос, перебирая жестковатые пряди меж пальцев. — Боюсь тебя теперь оставлять одного. — Правильно, что боишься, — пытается пошутить Арсений, но Антону совсем не смешно, и это видно по его нахмурившимся бровям, сведëнным к переносице, закусанной губе и печальному, грустному блеску в глазах. — Почему, Арс? Почему тебе так плохо, а я об этом узнаю настолько поздно? — Антон смотрит на него долго, задушенно. Гладит мягко по волосам, почëсывая голову, а второй рукой осторожно приподнимает его кисть и окольцовывает тонкое запястье меж своих длинных пальцев. Проводит подушечками по едва зажившим царапинам, и прослеживает, как в голубых глазах напротив разливается уныние, печаль. — Почему... Почему ничего не рассказываешь?... — Потому что сам не знаю, что со мной происходит, — выдаëт Арсений слегка хрипловато, и смотрит виновато-грустными глазами, а потом переворачивается на другой бок, утыкаясь носом Антону в живот. — А если знал, то рассказал бы? — спрашивает Антон, почëсывая мужчину за ухом, обходя пальцами свежие ранки. В голосе его звучит вполне различимая надежда, и когда Арсений смотрит ему в глаза — слегка приглушëнного, неебейше красивого зелëного цвета — только убеждается в этом. — Во всяком случае, постарался бы, — отвечает он, и прикрывает глаза, утыкаясь носом в мягкую ткань его футболки. В комнате вновь повисает молчание. Оно не кажется гнетущим, совсем нет. Арсений тихо посапывает, так и лëжа у Антона на коленях, а Шастун продолжает свои поглаживания по тëмной шевелюре мужчины и мягкие, нежные почëсывания за ушком. Глаза Антона прикрыты, тело расслабленно. Уши ласкает тихое, сопящее дыхание Арсения, его руки вокруг торса, обнимающие почти что собственически, сжимающие футболку цепкие пальцы. По спине бегут приятные мурашки, сознание бьëтся головой о стену сзади, и проваливается в бессознательное блаженство — Антон чувствует, как тело расслабляется, и как по венам, будто наркотиком, течëт так нужная сейчас воздушность. Банальное желание "поспать" после столь эмоцианальной и бессонной ночи возрастает ещë сильнее, когда он слышит, как Арсений умиротворëнно едва слышно похрапывает, и Антон и сам проваливается в сон. Завтра с утра ему ещë многое придëтся спросить у Попова, а самому же Арсению придëтся пересилить себя и рассказать всë Антону. Завтра с утра им обоим придëтся ещë пролить друг другу на колени немало слëз, собрать их губами, снимая с порозовевших от откровений щëк, сложить в бокал, а после напополам выпить горький коктейль, разделив эту щемящую боль между собой. Но то завтра. Вернее, завтра, которое наступит тогда, когда они оба проснуться. А сейчес всë ещë сегодня, даже не обращая внимания на время — полчетвëртого утра — и сейчас они намерены только в расслабленном состоянии заснуть рядом друг с другом, в мягких объятиях, говоривших лишь одно — мой, и я тебя никуда никогда не отпущу.