Уроки взросления

Они были разными с самого начала — как будто жизнь специально слепила их друг для друга из разного теста. Лёша — тонкий, жилистый, с прозрачной кожей на запястьях, где синели вены. Его волосы, вечно отраставшие ниже ушей, вызывали ярость учительниц, но приводили в восторг одноклассниц. Паше особенно нравилось, как он в задумчивости накручивал прядь на палец — привычка, сохранившаяся с детства. Паша же с младенчества ненавидел свои кудряшки — эти "бараньи колечки", как он их называл. После особенно унизительного комментария в детсаду (какая-то тётка умилялась: "Ну прямо ангелочек!") он устроил истерику и настоял на вечном полубоксе. Пухлые щёки, правда, остались — предмет тихого стеснения до самой армии. Паша в жизни бы не признался, но тайком завидовал Лёхиной внешности — тот был красивым парнем. В нём нравилось всё— правильные черты лица, разлёт тёмных бровей, даже эти вечно спадающие на глаза волосы. Паша тоже хотел быть таким, но собственное отражение казалось Паше неудачной копией — пухлые щёки, неловкие углы, и он молча переживал несовершенство мира. Подружились они давно, в том возрасте, когда на внешность не обращают никакого внимания. Столкнулись, подрались, помирились и стали не разлей вода. С Лёшей многие хотели бы дружить, он притягивал к себе. Но его лучшим другом всегда был Паша. Даже гнев у них был разный. Паша вспыхивал мгновенно — краснел, сжимал кулаки и нёсся в драку, как танк. Чтобы вывести из себя Лёшу, надо было очень постараться, но зато и утихомирить его потом было сложно. Собственно, быстро это удавалось только Паше. Если Паша налетал на обидчика, ничего перед собой не видя, с яростью боевого носорога, то Лёша предпочитал договариваться, улаживать дело миром. Но если оппонент не унимался или не понимал человеческих слов, то ему хорошенечко прилетало. Лёша же закипал медленно, зато его месть всегда приходила позже, хитро и из-за угла. Вдвоём они были не просто пацанами из районной ДЮСШ, а теми, с кем приходилось считаться. Трое девятиклассников приперли двенадцатилетнего Лёху к стене, требуя "поделиться" деньгами. Паша, случайно выходящий из спортзала, увидел это первым. Лёха стоял спокойно, с привычной полуулыбкой, уже запуская механизм переговоров: — Пацаны, давайте я вам занесу завтра, а то... Не договорил. Паша, не раздумывая, врезал ближайшему в ухо так, что тот осел на корточки.  — Ты че, долбоеб?! — завопил второй, но Лёха уже действовал — резко толкнул третьего под колени, отправляя его в лужу. Второго они уронили вдвоём — пока Лёша отвлекал, Паша сбил с ног. Через минуту обидчики бежали, а они стояли спиной к спине, странно осознавая, как хорошо работают вместе: Пашина ярость как таран, Лёхина хитрость — как точный удар кинжалом. Позже, когда Лёха перевязывал Паше разбитые костяшки, он вдруг сказал странное: — Тебе легко. Ударил — и забыл. Паша фыркнул: — Да ты чего? Они ж тебя даже не задели! — Не в этом дело... — Лёха слишком тщательно разглаживал пластырь. Только годы спустя Паша понял: в тот момент Лёха завидовал его способности не копить злобу. Ведь сам он потом ещё неделю продумывал, как сделать так, чтобы обидчики "случайно" столкнулись с неприятностями, у Лёши было много разных знакомых на районе. Но именно эта разность и создавала между ними странную гармонию — как замок и ключ. *** Когда Паша остался один, его квартира была свободна всегда. Дядя Юра хоть и оформил опекунство, чтобы Пашку не забрали в детдом, навещал его редко: Семёнов не был проблемным подростком, а дел на службе хватало с горочкой, да и свою семью надо было не забывать. В отличие от большинства сверстников, слонявшихся по чердакам и заброшкам, Паша с Лёхой могли спокойно вдвоём расположиться на мягком диване перед кассетным видаком с дисководом, подаренным Пашке отцом. Лёха таскал с рынка кассеты, а потом диски с порнухой. Сперва смотрели просто так, с натужным смехом и грубыми шутками. Потом, краснея, стали дрочить. А чего стесняться? Это же Лёха, свой, родной. Так, между грязными шутками и перемоткой особо "интересных" моментов, они невольно стали учиться друг на друге — первые неуклюжие поцелуи, пробные прикосновения. Всё ради светлой цели, как они тогда считали: чтобы не ударить в грязь лицом перед девчонками. За окном серели зимние сумерки, и в Пашиной комнате была полутьма, только мерцание экрана старого телевизора Panasonic освещало их раскрасневшиеся лица. — Опять одни сиськи, — фыркнул Лёха, шаря в пакете с дисками. — Давай что-нибудь позабористей. Паша, развалившись на диване, лениво ловил взглядом знакомые обложки: "Секс-анимашки 3", "Грудастые медсёстры", "Жаркая ночь в казарме". — О, а это что? — Лёха достал диск без надписи, с розово-голубой наклейкой. — Да ставь уже, — буркнул Паша, поправляя джинсы. Они с обеда смотрели два часа порнухи, и напряжение ниже пояса становилось невыносимым. Экран вспыхнул. — Бля... — синхронно выдохнули они, когда на экране двое мужчин слились в поцелуе. Лёха замер с пультом в руке. Паша почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Выключай! — резко сказал он, но не двинулся с места. — А... а чё такого? — Лёха нарочито громко хрустнул шеей. — Мы же не девочки, нас не испугаешь. Камера крупным планом показала, как один парень берёт в рот член другого. Паша сглотнул. — Ну и... м... методы, — пробормотал Лёха. Голос срывался. Тишина. Только тяжёлое дыхание и звуки с экрана. — У них... э... — Паша ткнул пальцем в телевизор, — руки вот так. Интересно. Лёха резко повернулся к нему. Глаза блестели. — Давай... проверим? Времена в стране были свободные, по телевизору крутили песню «Голубая луна» и фильм «Полное затмение» с ДиКаприо. А бушующие гормоны в молодых организмах давно отключили головной мозг от каких бы то ни было решений. Кто бы в такой ситуации смог отказаться? Вот и Паша не смог. Экран уже потух, но картинки будто застряли в воздухе — горячие, мокрые, запретные. — Ну чё... — Лёха ёрзал на диване, грызя ноготь. — Теорию изучили. Практику закрепим? Паша фыркнул, но сердце колотилось так, что, казалось, выскочит через горло. — Ты вообще понял, что там делали? — он ткнул пальцем в чёрный экран. — Ну, типа... — Лёха нахально ухмыльнулся и вдруг шлёпнул ладонью по Пашиному промежности. — Вот это в рот. А потом... — АААХТЫБЛЯ! — Паша подпрыгнул, как ошпаренный. — Ты че, дебил, там же... — Чё, страшно? — Лёха уже снимал футболку, выставляя напоказ худой живот с тёмной полоской волос ниже пупка. Они столкнулись лбами, как два барана — от смеха, от дрожи, от дикого стыда. ***  Получалось совсем не так, как в кино. — Бля, ты мне слюной всю рубашку заляпал! — Сам дурак, не дёргайся! Лёха слишком сильно сжал пальцы, Паша не рассчитал глубину — они фыркали, сплёвывали, давились, но... — О... — вдруг выдохнул Паша, когда Лёха неожиданно попал в ритм. — Вот... вот так... Пальцы в волосах. Сбивчивое дыхание. Где-то за стеной хлопнула дверь, и они замерли, как преступники. — Паш... — Лёха вдруг застонал так, что у того перехватило дыхание. — Я ща... Они опоздали отдернуться. ***  После лежали молча, уставившись в потолок. — Походу, мы педики, — наконец сказал Лёха. Паша швырнул в него подушкой. — Мы экспериментаторы. И оба смутно догадывались — это уже не просто игра. *** В комнате пахло хлоркой (Лёха в панике вылил полбутылки «Доместоса» на пятно на диване) и подростковым стыдом. — Это ж... ненормально, да? — Паша обнимал подушку, избегая взгляда. Лёха швырнул в него мокрой тряпкой: — Ты вчера сам орал «ещё»! — Я не орал! — Шептал страстно. Паша отбросил тряпку и спрятал лицо в ладонях, не зная, куда деть глаза от стыда. — Ладно... а если... — голос из-за волнения звучал сипло, — если нам понравилось? Лёха замер. Потом плюхнулся рядом, отбирая подушку: — Значит, будем ненормальные вдвоём. *** Наваждение не прошло и через неделю. — Только аккуратнее, — шипел Паша, пока Лёха возился с ремнём его джинсов. — В прошлый раз ты чуть зубами не... — Заткнись и смотри кино, — Лёха ткнул пальцем в экран, где профессиональные актёры делали всё правильно. — Учись, балда. Но «правильно» не получалось. — Бля, ты там... не так! — Паша дёрнулся, когда пальцы Лёхи скользнули ниже. — А как? — Ну вот... э... — он тыкал в телевизор, где мужчина лизал другому внутреннюю часть бедра, — видишь? Нежнее. Лёха фыркнул, но вдруг прижался губами к тому самому месту. Паша издал невнятный звук и на какое-то время потерял дар речи. — Чё, норм? — Лёха вытирал рот. — П-повтори. И на этот раз они учились медленно. *** Они уже освоили базовые техники — руки, губы, язык работали слаженно, почти профессионально. Но в этот раз всё пошло не по плану. — Подожди, я... — Паша попытался перевернуться, но Лёха вдруг прижал его к дивану, разводя его ноги и устраиваясь между них, целуя живот, ниже, ещё ниже... И неожиданно язык скользнул туда, куда не во всяком порно показывали. — Лёх... — голос Паши сорвался на хрип. — Ты... ты же не... Лёха оторвался, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его глаза были огромными, испуганными и совершенно трезвыми. — Я не... то есть... — он сглотнул. — Это просто... эксперимент... Но оба знали — никакой это не эксперимент. Паша потянул его за волосы, заставив подняться. Их лбы соприкоснулись. — Ты... — Паша искал слова, но нашёл только действие — притянул Лёху и поцеловал, по-настоящему, не как в тренировках. Лёха замер, потом ответил так же — медленно, неумело, нежно. Когда они разошлись, оба дышали как после марафона. — Бля, — выдохнул Лёха. — Да, — кивнул Паша. Им больше не нужно было слов. *** Поначалу оба ещё пытались взбрыкнуть. Как любого подростка, их бросало из стороны в сторону. Вчера ещё ластились, а сегодня требовалось показать свою независимость. Через три дня после того поцелуя Лёха вдруг перестал приходить. Паша ждал его у подъезда, мёрз и злился. На тренировках друга тоже не было. А потом, когда Лёха, наконец, появился с мутными глазами и перегаром, Паша схватил его за грудки и прижал к стене. — Ты где, блядь, был?! Лёха фальшиво ухмыльнулся: — С девчонками. Ты же знаешь — мне нравятся девчонки. Паша отпустил его так резко, что Лёха едва устоял. — Ага. Понятно. Они не разговаривали неделю. Потом Лёха увидел их случайно — Паша стоял у школы с какой-то рыжей, смеялся, а она кокетливо крутила его цепочку на пальце. — Паш! — Лёха окликнул его через улицу, нарочито громко. Паша обернулся, глаза расширились. — Лёх, подожди... Но Лёха уже шёл прочь, сжав кулаки. Паше хватило двух дней. На третий после уроков он пришёл к Лёхиной квартире и просто намертво зажал кнопку дверного звонка. Замок щёлкнул, дверь открыл мрачный Лёха. Паша вломился к нему в квартиру. — Ну и чё, игноришь меня?! Лёха пожал плечами. — Иди к своей рыжей! — Это Катюха с параллельного! Она мне конспект по физике обещала! — Ага, конспект! — Лёха скривился. — Я видел, как она на тебя смотрела! Паша замер, потом медленно ухмыльнулся. — Ты... ревнуешь? Лёха вспыхнул. — Иди нахуй! Паша несильно, шутя стукнул его в живот, Лёха на автомате отбился рукой. Паша засмеялся, перехватил его руку, завёл над головой, и прижал его к стене. — Дурак, — прошептал он, целуя Лёху в разгорячённую шею. — Я же твой. И Лёха, наконец, перестал сопротивляться. В спортзале им хватало физических нагрузок, чтобы вспотевшие красные лица ничем не отличались от других таких же подростков. А случайное касание плечом в раздевалке и прищуренный взгляд через дым сигареты — это такие незаметные мелочи, которые видны только двоим. Мать давно привыкла, что Лёша возвращается домой затемно и торопливо хватает ужин прямо с плиты. Вроде чистый, и одежда не порвана. Ну, иногда куревом тянет. И на все вопросы один ответ: — У Пашки был! Учили алгебру! Иногда хотелось романтики с адреналином, и парней заносило на чердак. Дверь, конечно, запирали на ключ, но какой замок мог остановить Лёху? Он быстро подобрал отмычки. Старые матрасы, утащенная из дома простынь, пара бутылок «Клинского» на двоих — пили больше для храбрости, дури и своей хватало. — Ты... — Паша задыхался, когда Лёха снимал с него цепочку зубами, — если кто-то... аа... зайдёт?  Лёха, с недовольным мычанием отрываясь от его шеи, походил по чердаку, нашёл и вставил швабру в ручку двери как засов. — Теперь не зайдёт. А ещё с чердака был выход на крышу, и поздним вечером, когда было совсем темно, они пили дрянное дешёвое вино и смотрели на звёзды. Однажды их почти поймали. Соседский парень видел Пашу, когда тот заходил на чердак. — Пашк-а-а! — донёсся голос Славки из-под лестницы. — Ты где? Пошли в чипок, пиво тащить! Лёха резко оторвался, оставив на Пашиной шее багровый след. — И... иду! — крикнул Паша, голос дрожал. Славка засмеялся: — Чё ты там, дрочишь, что ли? Лёха злобно прошептал ему в ухо: — Скажи «да». Паша пнул его ногой. — ИДУ, БЛЯТЬ! Когда шаги затихли, Лёха слизнул пот с Пашиного виска. — Надоело прятаться. Паша закрыл глаза. — Мне тоже. Но они продолжили. *** Когда Паша не нашёл Лёху ни в гаражах, ни на их крыше, пришлось спрашивать у местных пацанов. Те с радостью выложили новость — Лёха отправился в кинотеатр с парой девчонок из параллельного класса. — Тебя что, не взяли? — ухмыльнулся самый ехидный, крутя в пальцах сигарету. — Занят был, — буркнул Паша, сжимая кулаки. Костяшки о бетонную стену он отбил позже, в одиночестве. Но неприятный осадок остался — раньше они с Лёхой всегда ходили в кино вдвоём, толкаясь локтями в последнем ряду. Судьба, впрочем, быстро подкинула альтернативу. Возле магазина он столкнулся с Юлькой — та с восторгом рассказывала про новый ужастик «Пункт назначения». Лето, жара, скука — почему бы и не сходить? Лёха узнал об этом почти сразу. Только криво усмехнулся, ничего не сказав. Но ближе к вечеру появился на пороге Пашиной квартиры — без слов прижал его к прихожей стене так, что зубы клацнули. Поцелуй был с кровью — Паша даже не сразу понял, что прокусил себе губу. Голова кружилась, в ушах звенело. Позже, развалившись на диване, они лениво созерцали потолок. — Всё равно с девчонками водиться надо, — вдруг произнёс Лёха, — для пацанов вид создавать. — Для конспирации, — кивнул Паша. Лёха хмыкнул и взъерошил его вечно торчащие вихры — то ли в шутку, то ли чтобы скрыть странную дрожь в пальцах. *** Летом они гостили у Лёшиной крёстной в деревне, где время текло медленнее, чем мутная вода в местной речушке. Целыми днями купались в заводи до тех пор, пока губы не синели, а зубы не начинали стучать как кастаньеты. Удили рыбу на рассвете, когда туман ещё стелился по воде, и смеялись над уловом — три плотвички размером с ладонь. Местную дискотеку обходили стороной — зачем тратить время на притворство перед деревенскими девчонками, когда можно было остаться вдвоём? Тётя Женя стелила им на сеновале, где на старых одеялах можно было спорить о каких-то дурацких мелочах и молча смотреть на звёзды, которые в деревне казались ближе. А ещё до одури целоваться, никуда не спеша, и ласкать друг друга, зная, что им никто не помешает. Потом они засыпали под шорох мышей в соломе и запах свежего сена. А днём гоняли на видавшем виды мотоцикле по просёлочным дорогам, поднимая тучи пыли, пока закат не окрашивал всё в багровые тона. Особенно запомнилась одна ночь, когда они, забравшись на крышу сарая, делились бутылкой раздобытой у местных горькой кедровой настойки. Лёха, обычно такой болтливый, вдруг замолчал и просто положил голову Пашке на плечо. Это было их последнее тихое и мирное лето вдвоём, о чём они тогда, конечно, и не догадывались. Они сорвались в кювет на рассвете, когда возвращались с речки. "Восход", собранный из трёх убитых мотоциклов, вдруг выскользнул из-под них на гравийной дороге. Паша навсегда запомнил этот момент: хруст Лёхиного ребра, серую пыль, смешивающуюся с кровью на футболке, и равнодушные фары "Жигулей", мелькнувшие вдалеке. Водитель сделал вид, что не заметил двух подростков у обочины — один без сознания, другой с перекошенным от ужаса лицом. До эпохи мобильных телефонов ещё оставалось несколько лет, так что «скорую» было вызвать нечем. Да она бы и не приехала, бензина бы не хватило. Им просто повезло, что они поехали кататься именно в сторону города. Два километра до больницы Паша тащил Лёху на себе, чувствуя, как кровь просачивается сквозь пальцы. Лёха бредил, слабо упираясь: "Отпусти, сука, сам дойду..." — но его ноги беспомощно волочились по пыльной дороге, оставляя прерывистый след. Редкие машины на дороге проскакивали мимо, опасаясь связываться с двумя окровавленными типами. В приёмном покое дежурная санитарка только перекрестилась: "Опять пьяные уроды!" Разбуженный шумом врач — неожиданно трезвый и злой — зашивал рваную рану на спине Лёхи, не забывая язвить: "Удивительно. При таких-то мозгах — ни сотрясения, ни перелома". Пашу выгнали сразу после перевязки, хлопнув дверью перед носом. Он шёл обратно к месту аварии, сплёвывая кровь через разбитую губу и не замечая, как рассветает. Остаток ночи проволок 120-килограммовый мотоцикл по просёлочной дороге. Когда на рассвете крёстная Лёхи увидела на пороге синего от усталости Пашу с окровавленными ладонями, она без лишних слов протянула стакан самогона: "Живой — и ладно". Утром Паша ворвался в больничный коридор, когда часы только пробили восемь. Всю ночь не спал — сначала тащил мотоцикл, потом метался по деревне, выпрашивая у шофера "буханки" довезти до больницы. В зеркало Паша не смотрел, даже не задумываясь, как выглядит — с красными глазами, руки в царапинах, с вспухшей прокушенной губой, во рту горький привкус страха. Санитарка, та самая, что вчера крестилась, теперь брезгливо махнула рукой: — Твой там лежит, третья палата. Но сейчас не пущу! В приёмные часы заходи. Паша, стиснув зубы, пререкаться не стал, молча вышел. Обошёл весь больничный корпус и нашёл открытое по случаю жары окно. Не обращая внимания на боль в расцарапанных натёртых руках, подтянулся, перелез через подоконник, немного напугав лежавших в палате пациентов травматологии, и рванул в коридор. Затхлый запах старого, давно не ремонтируемого здания смешивался с запахом лекарств и только добавлял ему тревоги. Распахнул дверь нужной палаты и смог слегка выдохнуть. Лёха сидел на койке, бледный, с пересохшими губами — но жив. Живой! Увидев Пашку, скривился в усмешке: — Ну что, герой, мотоцикл хоть цел? Паша не ответил. Просто рухнул на стул рядом и уткнулся лбом ему в плечо, вдыхая больничный запах хлорки и крови. В горле стоял ком. — Эй, — Лёха неожиданно ткнул его в бок пальцем, — я же не сдох. Только тогда Паша поднял голову. И увидел — Лёха протягивает ему краюху чёрного хлеба. Украденную с завтрака. — Жуй, дурак. А то сейчас упадёшь. Хлеб оказался черствым, пахнущим больницей. Самый вкусный за всю жизнь. Теперь можно было полностью выдохнуть, расслабиться. И Паша сразу почувствовал, как горят содранные ладони, а веки слипаются. Лёха осторожно подвинулся, освобождая место. Паша уже не помнил, как скользнул рядом. Не почувствовал, как грубая больничная простыня легла ему на плечи вместо одеяла. И почти не расслышал тот едва уловимый шёпот, когда наконец провалился в сон: — Спасибо, дурак... Губы Лёхи едва шевелились. Глаза упрямо смотрели в потолок. Но его пальцы — обмотанные бинтом, с ободранными костяшками — осторожно касались Пашиных волос, как будто проверяя: живой, тёплый, вот он, рядом. За дверью уже топали санитарки, звенели тележками. Где-то орал пьяный с похмелья. А на этой узкой больничной койке, под грубым одеялом — теплилось что-то хрупкое и важное. Что-то, ради чего Лёха впервые за много лет мысленно поблагодарил вселенную. Паша не шевельнулся, когда пальцы Лёхи коснулись его виска. Он не притворился спящим, он уже практически спал — дыхание ровное, веки не дрогнули. Но под сомкнутыми ресницами мир вдруг стал кристально ясным. Он готов был тащить его хоть десять километров. Хоть через весь мир. Потому что без этого упрямого, язвительного, раненого идиота — нет смысла в дороге. Но признаться в этом значило разрушить хрупкое равновесие между ними. Поэтому Паша лишь сильнее сомкнул веки, соскальзывая в сон, позволив Лёхиным пальцам задержаться в своих волосах на секунду дольше. *** Осенью 2002 года экраны страны захлестнула волна нового культа — сериал «Бригада» стал для целого поколения манифестом, сводом негласных правил и мерилом успеха. В душных квартирах и на кухнях общаг миллионы парней затаив дыхание следили за судьбой Саши Белого, примеряя на себя его кожаный плащ и напускную браваду. Лёха к тому времени уже плотно погрузился в полукриминальные схемы, а кое-где переступил и вполне определенную черту. Для него сериал не стал откровением — скорее, наглядным пособием по масштабированию бизнеса. Особенно впечатлила сцена, где бывший бандит выиграл гонку за депутатский мандат у бывшего продажного мента. Как и большинство сверстников, Лёха предпочел не замечать бесславный конец героев. Эта избирательная слепота стала роковой для многих — меньше чем через год первые знакомые Лёхи начали исчезать в мясорубке криминальных разборок, а к 2010-му из всей компании у руля остался лишь он один. Паша с Лёхой смотрели «Бригаду» в гостиной у Паши, его телевизор Panasonic был всяко лучше старого «Рубина» Лёхиной матери. В особо драматичных моментах пацаны аж подпрыгивали на диване. Из кухни доносился запах жареной картошки – обычный четверг 2002 года. Лёха впитывал каждый кадр, как губка: – Видишь, как он договаривается? – тыкал он пальцем в экран, где Белый раздавал взятки. – Это ж искусство! Паша молча пожал плечами. Его больше занимало другое: зачем этот пафос – в жизни всё грязнее, проще. Да и неестественно, оператор снял сцену пытки как в дешёвом боевике. И почему менты в сериале – либо идиоты, либо такие же бандиты. А можно как-то по-другому? – Ты бы так смог? – Лёха внезапно ткнул его локтем в бок. – В ментовку зайти, как он, и...  – Я бы тебя уже взял, – Паша хмыкнул. – Ты ж даже прятаться нормально не умеешь. Они рассмеялись, но после этой фразы Лёха вдруг задумался. А Паша поймал себя на мысли: «Если он станет таким... мне придётся его ловить. И что тогда?». В сериале ответа не было. Эту роль он должен придумать сам. Понятно ему было только одно: есть Лёха и есть все остальные. И Лёха ему свой, несмотря ни на что. Словно в ответ на эти мысли Лёха, тыкнув пальцем в сторону экрана с торжествующей ухмылкой бывшего мента Каверина, спросил: —А ты всё ещё хочешь стать ментом? Таким? Паша помотал головой: — Ну уж нет, — и, дождавшись закономерного падения трупа с высоты на бетон, добавил: — Таким точно не хочу. Я пойду в милицию, чтобы найти убийц родителей. — А… меня? — Нет! Паша вслух не говорил, но рваная чёлка Белого в конце так сильно была похожа на Лёхину непослушную прядь, вечно падающую на глаза, и от которой Паша втихомолку сильно млел каждый раз, что он протянул руку и взъерошил другу всю причёску, чтобы хоть ненадолго убрать это сходство с кинообразом. *** Похождения молодых кинобандитов обсуждали не только школьники. Лёха тёрся возле старших и жадно впитывал каждое слово. Бандиты, прошедшие школу 90-х и помнившие еще конец 80-х, смотрели "Бригаду" с кривой усмешкой. Для них Саша Белый был не более чем клоуном в дорогом пиджаке — дешевой пародией на их собственную, куда более грязную и кровавую историю. Настоящим ориентиром они считали "Антибиотика" из "Бандитского Петербурга" — холодного, расчетливого, без лишних жестов. Именно таким виделся им настоящий успех: не кричащий, но абсолютный. Самые же матерые, чудом выжившие в перестрелках и тюрьмах, с ностальгией вспоминали культовый фильм "Воры в законе" — ту самую первую, почти комедийную попытку показать советскому зрителю жизнь рэкетиров. Тогда, в 80-х, эта картина казалась им смешной и наивной, но сейчас, на фоне новых сериалов, воспринималась как своего рода "золотой век" — когда все было проще, честнее и... добрее. Даже гуляя с Пашей возле гаражей, Лёха натыкался на самых пристрастных кинокритиков с несколькими ходками. Бывшие рэкетиры со знанием дела сравнивали искусство и жизнь за гранёными стаканами «Столичной», ностальгически щурясь сквозь дым дешёвых сигарет. — Ишь, «Молотовым» они кидаются. У нас в 92-м Петрович так шарахнул — полкомбината сгорело. И что? Сидел потом, как лох, пять лет. — А помнишь, как мы в 94-м из «Калаша» палили? Две обоймы — и ни одного попадания. Потому что ствол трясётся, как дерьмо на ветру. Один мужик обернулся, заметил ребят. Паша его знал, тот жил в соседнем доме, и кивнул, здороваясь. — Главное, пацаны, — мужик икнул, — скоро и про вас такое кино снимут. Только смотреть будет некому. Паша нащупал руку рядом стоящего Лёхи и потащил обратно за гаражи. Пророчество соседа ему было сильно не по душе. Сырой холодный ветер дул прямо в лицо, Паша поёжился. До квартиры они шли быстро и молча. Дома в четыре руки замутили немудрёный ужин. Паша не выдержал первым: — Лёх, как думаешь, он прав? — Что про нас кино снимут? — Лёха фыркнул, мешая картошку на сковороде. Паша, резавший помидор, резко сжал кожуру так, что брызнул сок. — Ты идиот, — сказал он неожиданно тихо. — Они же не про нас говорят. Они про мёртвых. Лёха замер с ложкой в воздухе. Внезапно от сильного порыва звонко хлопнула защёлка и распахнулась форточка — ветер принёс запах дождя. На темнеющем небе нарисовался большой серебристый росчерк, и через пару секунд послышался грохот, гроза была совсем рядом. — Да ладно тебе, — ответил Лёха нарочито бодро, но пальцы его подрагивали. — Мы ж... — Умнее? — Паша резко повернулся. — Вон Белый в конце думал, что умнее всех. А там выстрел был. Они снова замолчали. Паша включил телевизор для фона, диктор бесстрастно объявил: «...ещё двое погибших в перестрелке у ресторана «Якорь»...». *** К удивлению Паши, Лёха продолжал ревновать к случайным девчонкам, но странным образом совершенно не замечал Юльку. Она была своей — росла в соседнем дворе, вместе с ними лазила по стройкам. Иногда Паша звал её на крышу, но только когда знал — Лёха сегодня не придёт. А такие дни случались всё чаще. Лёха глубже погружался в мутные дела: то "постоять на стрёме", то "передать пакет". Паша видел, как меняется его друг - в глазах появилась жёсткость, в карманах завелись пачки купюр. Они оба знали: после армии Паша пойдёт в милицию. Это было обещание, данное на могиле родителей. Поэтому Лёха специально отстранял его от опасных дел — отправлял домой, когда планировались "серьёзные разборки". Паша о многом догадывался. Видел, как меняются взгляды знакомых пацанов, слышал шёпот в подворотнях. С каждым днём он острее чувствовал — их дороги расходятся. И это знание гнало его к Лёхе с новой силой, заставляло выкраивать минуты на чердаке, будто пытаясь надышаться перед долгой разлукой. А в "нормальной" жизни Паша ходил с Юлькой в кино. Так и представлял своё будущее: армия, школа милиции, участок (друг отца уже договорился). Жена, дети, обычная жизнь - как у всех. Как должно быть. Они даже целовались с Юлькой. Вроде бы всё получалось... но после каждого свидания Пашу накрывала тоска. Он провожал девушку до дома, а потом шёл к знакомому пятиэтажному корпусу и подолгу смотрел на тёмное окно Лёхиной комнаты. Теперь свет там зажигался всё реже. Иногда — только под утро. А Паша стоял в тени и думал о двух вещах: как сильно он скучает и насколько это всё опасно. Он слишком хорошо знал нравы улицы. Представлял, что сделают с "такими" в зоне или даже здесь. Оставался лишь один вопрос - как отказаться от этого, если каждая клетка тела кричит: "Ещё!"? Они договорились «завязать» перед выпускным. — Это ненормально, — Паша пинал камень на пустыре, где обычно курили. — Мы же не педики, в конце-то концов. Лёха молча затягивался, глядя куда-то за горизонт. — Давай просто… перестанем. — Ага, — Лёха швырнул окурок. — Как в прошлый раз? «В прошлый раз» они не продержались и трёх суток. Договорились сделать перерыв, но Паша ночью увидел свет в окне, приполз к нему, мокрый от дождя, и они даже не разговаривали — просто срывали с друг друга одежду, как голодные. Повезло, что Лёхина мать работала в ночную. — В этот раз по-настоящему, — Паша сжал кулаки. Лёха резко развернулся и ушёл. Через три ночи Паша стоял под его дверью, замёрзший, с синяком под глазом — подрался с какими-то из другого района, и бутылкой «Охоты» для храбрости. Лёха открыл, взглянул — и расхохотался. — Ну и долго ты продержался, герой? Паша пнул дверь. — Впусти, дурак. — Мать же дома. — Тогда ко мне! Их «расставание» закончилось тем, чем и должно было — Лёхой, прижимающим его к стене в прихожей, и Пашиным шёпотом: — Я не могу без тебя. Совсем. *** Даже скоропалительная женитьба Паши на Юле не убила это — ну что поделать, молодость, гормоны, да и резинки у пацанов тогда не особо жаловали. Теперь в Пашиной квартире жила Юля, а Паша подрабатывал, где мог. Больше, конечно, на разгрузке вагонов или мелких работах в автосервисе, в криминал Лёха его тем более не пускал. Только встречаться с Лёхой стало ещё трудней, но они умудрялись выкраивать уже не вечера — часы. Повестку Паше принесли в конце октября. Лёха в который раз предлагал порвать её ко всем чертям. — Забей, — он тряс Пашу за плечи, повторяя сто раз говоренное. — У меня же бабки есть, мы… — Не могу, — Паша осторожно убрал его руки, — мне же в милицию идти, туда без армии не берут. — Два года — не смертельно. Они не говорили о главном: что будет после. Что Лёха останется здесь, в своём криминальном мирке, а Паша… Паша, возможно, уже вернётся в совсем другой город. Жизнь менялась стремительно. И никто не мог предугадать, что будет через два года. Последнюю ночь провели вместе. Не трахались — просто лежали на чердаке, сплетясь руками, как корни деревьев. — Пиши там, что ли, — Лёха уткнулся носом ему в плечо. — Ага. Утром Паша ушёл на сборный пункт, не оглядываясь. Если бы он обернулся — увидел бы Лёху, стоящего в подворотне с сигаретой, которую даже не курит. Просто держит в пальцах и смотрит, как тлеет. *** Не разрушила их связь и армия - Паша умудрялся звонить, когда мог, только телефон был в кабинете ротного, и Паша шифровался с горящим от волнения лицом, выдавая в трубку какую-то дежурную чепуху, лишь бы слышать родной голос. Но когда через два года Паша вернулся в родной район, Лёха уже год как сидел за грабёж. О том, что Фому посадили, Паша узнал случайно — Юля упомянула об этом во время очередного звонка. Голос её звенел от злости: — Твой дружок-уголовник в тюрьме! Доволен? Паша просил узнать адрес колонии — хотел написать. На его просьбу обратиться к тете Свете, Лешиной маме, он услышал только телефонные гудки, Юля бросила трубку. Попытка дозвониться тёте Свете тоже не удалась, дома он её застать не смог. Пашу это, разумеется, не могло остановить, он славился пробивным характером и мог достучаться до кого угодно. Несколько дней он обзванивал всех, кто мог знать что-то о Лёхе. Один из старых знакомых по качалке, понизив голос, продиктовал адрес колонии. Письмо получилось казённым — армия не место для откровений. Всего несколько строчек. Но для человека за колючей проволокой и это было спасением. Фома медленно развернул листок, стараясь не порвать его дрожащими пальцами. Узнал почерк сразу — эти корявые буквы, которые Паша так и не исправил со школы. Текст был безличным и по смыслу уложился бы в две строчки: «Жив-здоров. Дембель через 4 месяца. Тётя Света держится. Не кисни». Но между строк читалось другое: «Я скучаю по тебе, Лёх». Фома прижал бумагу к носу, вдыхая запах как последнюю причастность к той жизни. Ему показалось, что он уловил его… Да, тот самый дешёвый «Winston», который они курили на крыше. Ложная память, иллюзия — неважно. Он легко представил Пашину усмешку, даже не надо было закрывать глаза. Ему просто хотелось помнить. Ему было ради кого не сдыхать. *** Долгожданный дембель вышел нерадостным. Перрон встретил Пашу гулким эхом. Он машинально вглядывался в толпу — глупая надежда, что увидит знакомую хулиганскую ухмылку. Юля с малышом осталась дома, а Лёха... Только сейчас он осознал, кого действительно хотел увидеть. Тётя Света открыла дверь сразу, будто ждала. Кухня пропахла лекарствами и одиночеством. — Чем помочь? — спросил Паша, сжимая её трясущиеся руки. — Да ты и так... — голос женщины дрогнул. Она обняла его, прижалась к плечу: — Пашенька, как же так-то? Лёшенька мой... Он гладил её по спине, глотая ком в горле. Пообещал помогать, звонить, поддерживать. Но главное — по приговору ждать оставалось ещё три долгих года. Паша не знал — как это выдержать? Но он ждал. Армейская привычка жила в Паше крепче уставов. Два года он засыпал с мыслью, что где-то там, за колючкой гражданки, его ждёт Лёха. Теперь, вернувшись, он ловил себя на том, что поворачивался к пустому месту справа, чтобы что-то сказать, или набирал первые цифры старого номера. Когда Паше хотелось пойти в кино, он в первую очередь хотел позвать с собой Леху. Мгновение — и реальность накрывала свинцом: Лёха не в соседней комнате, не за углом, не "скоро придет". Он — там, где чай заваривают в жестянках, а сны приходят сквозь решётки. Особенно жестокими были вечера. Паша стоял у окна, зажимая в кулаке билеты в кинотеатр "Аврора" на Невском — те самые, где они когда-то смотрели "Брат-2" и тайком целовались в последнем ряду. За это время Паша успел закончить «Стрелку» в Петродворце и устроиться на работу в своё ОВД. Сергей Борисович, друг отца, помог и со школой милиции, и со службой. Спустя два года Лёха сумел выйти по УДО. Паша, хоть и знал, когда тот должен выйти, встретить не смог. Очередная разборка на районе захлестнула отдел работой, и Паша дурел, вторые сутки подряд выезжая на места стрелок и описывая трупы. У Пашиного дома они столкнулись они почти случайно — Паша в милицейской форме, Фома (уже не Лёха) в потрёпанной куртке, со свежей ссадиной на скуле. Днём, на виду у всех соседей, они единственный раз быстро обнялись и стояли дальше, держась на пионерском расстоянии. Разговор получился скомканным, каждый больше смотрел, впитывая глазами изменившийся облик другого. У Паши дома была семья, у Лёхи мать, а матрасы с чердака кто-то утащил, Паша проверял. *** Жизнь будто специально растащила их по разным берегам: Паша — семьянин, младший лейтенант милиции; Фома — молодой бандит, очень скоро ставший бригадиром у Сурена, криминального авторитета на районе, чьё имя шепотом передавали в подворотнях. Казалось, всё кончено. Но мент и бандит существовали рядом, в странном симбиозе – встречи в спортзале, общие рыбалки, пьяные посиделки на дачах, совместные выезды на пляж. Когда братва шипела Фоме: "Дружить с ментом – себя не уважать", он лишь крутил пальцем у виска: — Пашка – мой друг. С детства. Идите лесом. Постепенно самые сообразительные поняли выгоду: Паша мог невзначай предупредить Фому о засаде или случайно не заметить знакомые лица в нужный момент. Только Фома считал, что ему фартит, а Паша чувствовал, что добром это не кончится. В тот раз Фома полез в неподготовленный, организованный чужими людьми налет не по собственной воле, ему Сурен приказал. Стечение обстоятельств было не в пользу братвы: неподалёку оказался случайный свидетель, который вызвал ментов, а те приехали очень быстро. Паша был на дежурстве и, конечно, не знал, что Фома там будет. Выбежав за угол склада, Паша увидел в слабом освещении высокую тёмную фигуру и рявкнул: "Стоять! Руки!". Фигура замерла. Паша добежал, дёрнул за плечо, поворачивая лицом к себе и свету, и прямо перед Пашей оказались огромные шалые глаза Лёхи. Тот вечер запомнился обоим. Фома замер, услышав Пашин голос за спиной. Прижатый к стене склада, он обернулся от рывка и увидел Пашу в бронежилете и с пистолетом. Их взгляды встретились на секунду – и Паша выстрелил вверх, демонстративно убрал ствол, крикнув для коллег за углом: — Ушёл, гад! Проверяем запасной выход! Лёха понятливо кивнул, молча сунул пистолет за пазуху и растворился в переулках. Вечером следующего дня они встретились на заброшенной стройке. Паша, не говоря ни слова, вмазал ему в челюсть: — Ты, блядь, совсем охренел?! Ещё раз так подставишься – пристрелю сам, понял? Фома принял первый удар молча, вытирая кровь с губы. Но когда Паша схватил его за грудки, вырвался с яростью и в запальчивости прохрипел: — Да пошёл ты... Я не просил меня спасать! Новый удар. Новый щелчок зубами. — Ты идиот, — Паша дышал как загнанный зверь. — Я бы сгорел из-за тебя. А ты... — Не моя идея была, нас втёмную дёрнули. — Лёша, головой своей подумай! Тебя так либо менты, либо свои грохнут. Или посадят. И всё потому, что тебя втёмную используют. — Я ж тебя специально не зову, куда реально опасно! — Меня не надо звать, я сам прихожу. У меня работа такая. Фома тогда замолчал, сполз спиной по стене и остался сидеть на корточках, вытянув руки и прикрыв глаза. Паша, чуть помедлив, подошёл и присел так же рядом. Они сидели на холодном бетоне, плечи и колени соприкасались — единственное место, где еще позволяли себе эту близость. Без слов. Без взглядов. Тишина между ними гудела, как натянутая струна. Фома первым не выдержал: — Помнишь, как на чердаке... — Не надо, — Паша резко перехватил его запястье. Но пальцы сами сплелись — грубо, по-мужски, будто пытаясь вернуть то время, когда они могли кричать друг на друга, драться, целоваться в пыльных углах, не думая о последствиях. — Паш, ты правда не видишь, что между нами — твоя ментовка? Паша посмотрел ему прямо в глаза: — А может, твои бандиты? Я никогда не упрекал тебя в том, что ты подался в криминал. Это твой выбор, это твоя жизнь. Это была правда. Фома опустил голову, его косая чёлка упала на глаза. — Да, извини. Их негласные правила работали в обе стороны: Фома держал Пашу подальше от серьёзных дел, а тот "не видел" мелких нарушений. Оба знали – есть черта, через которую нельзя переступать. Но главное правило всё ещё оставалось нерушимым: "Мы свои. Навсегда". *** Прошло совсем немного времени после выхода Фомы по УДО, как район взорвался войной — начался большой передел власти. Сурен против Гоши Выборгского — стрельба на улицах, горящие машины, случайные прохожие, попавшие под раздачу. Милиция носилась, как подорванная, по адресам. Усиление следовало за усилением. Паша три дня не видел дома. Спал урывками в кабинете на стульях, мылся ледяной водой из-под крана и жрал холодную тушёнку прямо из банки. Утром по сводке прошло: неизвестным киллером убиты оба авторитета, и Сурен, и Выборгский. Через неделю, случайно столкнувшись у подъезда, Паша едва узнал Фому — свежие шрамы от виска до подбородка, фиолетово-жёлтые синяки под глазами. — В ДТП попал, — буркнул Фома, отворачиваясь. Паша хотел вцепиться в него, трясти, требовать правды — но тело предательски дрожало от усталости. Он лишь кивнул: — Ладно... Береги себя. И пошёл прочь, глухо ненавидя себя за эту слабость. Через неделю дошла информация, что «смотрящим» по району выбрали Фому. Паша закрыл глаза. Вспомнил, как Фома в детстве боялся высоты. Паша наблюдал за ним через окно служебной машины. Фома в новом кожаном пальто (слишком дорогом для его старой жизни) раздавал указания. Тот же мальчишка. Только теперь с кровью под ногтями. Паша прикрыл глаза и прислушался к себе. Внутри него ничего не поменялось. Это был его Лёха, выросший, заматеревший, но родной, от чёлки своей до кончиков пальцев. Только теперь между ними выросли невидимые стены. Им очень трудно будет найти место и время для встреч наедине. Почти невозможно. Лёха больше не тот пацан с окраины — теперь он Фома, человек, за которым следят десятки глаз. Одна неосторожность, один намёк на что-то большее, чем дружба — и пуля в затылок от "верных корешей" не заставит себя ждать. Паша представлял это слишком чётко. Своей карьеры он не боялся — максимум увольнение. Но на районе после такого житья не дадут. Лучше самому отойти, чем подставлять их обоих. --- Звонок застал его в машине после смены. — Паш, заезжай послезавтра в "Три кабана". Посидим, водки выпьем, — голос Лёхи звучал так буднично, будто между ними ничего не изменилось. — Тенгиз день рождения справляет. А то уже сто лет не виделись. Сердце ёкнуло. — Фома, я… Я занят буду. Дежурство, — автоматически солгал Паша. — Не трынди, Паш, я у Василича проверил, — Лёха хмыкнул. — Нет у тебя никаких дежурств. Паша сглотнул. Выдохнул. Он не ожидал подобной предусмотрительности, растерялся и ляпнул первое, что пришло в голову —правду: — Лёх… Мы не можем больше... как раньше. Ну ты понимаешь. Молчание. Потом — странный, хриплый смешок: — Мы уже пробовали, если ты забыл. Получалось хреново. Приходи. На людях приставать не буду.  Трубка упала на сиденье. Паша уставился в темноту за окном, представляя, как Лёха уже строит новые планы, новые способы встретиться. Остановить его — всё равно что пытаться руками сдержать весенний разлив. Они ведь действительно могут продолжать "дружить". На виду у всех. Как в детстве. Только теперь эта игра стала смертельно опасной. Бар "Три кабана" гудел, как расревоженный улей. Тенгиз, размахивая бутылкой "Ледокол", орал что-то про "настоящих пацанов", пока его друзья нестройно подхватывали "Цыганочку". Паша стоял у стойки, сжимая стакан с виски, которое не решался допить — пришёл, как и обещал, но теперь жалел о каждом шаге сюда. Каждый глоток делал его кожу горячее, а окружающий шум — чуть более невыносимым. Фома протиснулся сквозь толпу, нарочито громко хлопнув его по плечу: — О, Паша пришёл! Хорошо хоть опять дежурство не придумал. Глаза при этом говорили другое: «Ты всё-таки пришёл». — Не смог пропустить такое зрелище, — Паша кивнул на Тенгиза, который в этот момент пытался станцевать на столе. Они держали дистанцию — полметра, не меньше. Достаточно, чтобы не вызвать подозрений. Достаточно, чтобы сходить с ума от невозможности сократить эти сантиметры. У барной стойки Фома "случайно" опёрся рукой о стену над Пашиным плечом, будто теряя равновесие. Его пальцы скользнули по Пашиному воротнику, коснулись шеи над ним — на секунду, не больше. Довольно близко, чтобы ощутить знакомый запах, хотя одеколон Лёха сменил, теперь это звучит иначе, но даже сквозь новый дорогой аромат Паша его не перепутает ни с кем другим. В узком коридоре у туалетов, Паша "обронил" зажигалку. Фома наклонился "помочь", их пальцы встретились — тёплые, живые, чуть задержались дольше приличия. А глаза оказались совсем рядом, Паше показалось, что в зале свет мигнул, так его прошибло от недосягаемой близости. Но самый опасный момент ждал у зеркала в мужской уборной. Фома словно пьяный навалился на него всей тяжестью, остановив губы в миллиметре от уха: — Ты знаешь, я не остановлюсь. Его дыхание обожгло кожу, а слова повисли между ними, как неразорвавшаяся граната. Паша смотрел перед собой и не мог оторвать взгляд. Там, в зеркале они были вместе, разгорячённые, с шальными глазами. А здесь в любой момент их могли застать и… Паша резко дёрнулся к выходу, разрывая контакт, но Фома успел удержать его руку, сказал негромко: — На улице меня подожди. Паша быстро вышел, не оборачиваясь. Он хотел уйти домой, но, выйдя за порог, понял, что меньше всего хотел бы сейчас разговаривать с женой. Не зная, куда ещё податься, он быстро сбежал по ступеням, всего два пролёта, и остановился в нерешительности. Фома вышел через минуту. Если бы он остановился и что-то сказал, предложил, Паша стал бы спорить или вспылил бы, сказал что-то резкое, но Фома бросил на ходу «Пойдём», и Паша двинулся за ним, как привязанный. Это было какое-то одному Фоме известное место, в стороне от домов, между гаражами, куда не пробивался свет ни окон, ни фонарей, а к концу лета от белых ночей не осталось и следа, так что они шли почти наощупь. И когда Фома резко остановился и повернулся, Паша врезался в него и тут же попал в кокон привычных объятий. Тишина повисла между ними, густая, как дым после выстрела. Где-то далеко хлопнула дверь, донёсся пьяный смех компании. — Я не... — Паша сглотнул, внезапно осознав, как близко их лица. — Мы не можем просто… Фома медленно выдохнул. Паша не видел, но знал, что тот сейчас ухмыльнулся — той самой старой, хулиганской ухмылкой, от которой у Паши ёкало сердце ещё в пятнадцать. — Ты же понимаешь, что так просто не сбежишь? — Надо было просто не звонить. — Врёшь. Ты бы сам пришёл. Всегда приходил. Их пальцы сплелись на мгновение. Его губы коснулись Пашиных — легко, почти невесомо. Не поцелуй, а вопрос. И Паша не оттолкнул. Лёхины губы были теплее, чем Паша ожидал. Мягкие, но уверенные — они прижались к его рту с такой осторожной настойчивостью, что у него перехватило дыхание. На секунду он оцепенел, мозг яростно сигналил: «Оттолкни. Сейчас же. Это неправильно». Но тело не слушалось. Руки сами потянулись к Лёхиным плечам — то ли чтобы отстранить, то ли чтобы притянуть ближе. Пальцы впились в ткань рубашки, чувствуя под ней жар кожи. — Подожди… — Паша вырвался, откинув голову назад. Губы горели. — Мы не… Ты же не… Лёха не отпускал. Его пальцы скользнули по Пашиной шее, большие пальцы провели по скулам. — Молчи. Просто молчи. И снова поцелуй. Глубже. На этот раз Паша ответил — сперва неуверенно, потом отчаяннее. Его тело, давно тоскующее по такому простому, запретному теплу, будто вздохнуло наконец полной грудью. Просто молчи.