Dripping, begging.

...

Щека касается холодной душевой плитки, и из горла вырывается тихое, рефлекторное шипение. То ли от внезапной прохлады, то ли от чужих ладоней, тёплых, властных, вцепившихся в талию как кандалы. Мозг не успевает среагировать, но тело уже подчиняется. Всё внутри замирает, сжимается, натягивается, как струна, готовая лопнуть от первого касания. — Я знал, — голос Джисона низкий, почти рычание, проникающее прямо в ухо, под кожу, ниже по позвоночнику. — Всё это время ты хотел меня. Мир стягивается в точку. Сердце пропускает удар. Минхо не двигается, будто заморожен, но по телу волной: от макушки до пяток пробегает табун мурашек. Мышцы ног дрожат, живот втягивается, кожа будто становится чувствительной до боли. — Зна-а-а-л! — усмешка, почти триумф. И в ту же секунду чужие бедра вжимают его в стену. Он не успевает даже выдохнуть, как пальцы жадные, резкие проходят по рёбрам, оставляя за собой след. Потом, вдруг, становятся нежными. Почти щекочущими. Почти ласковыми. Это сводит с ума сильнее. Минхо моргает, дыхание сбивается, он не знает, вжаться ли плотнее или попытаться вырваться и не делает ни того, ни другого. — Молчишь? — хмыкает Джисон, убирая руки. — А столько болтал последние месяцы. Всё не унимался «Джисон то, Джисон сё», слухи разводил, лишь бы внимание мое получить. Голос становится насмешливым, почти ласковым. Пустота от исчезновения прикосновений колет, как ток. Минхо почти всхлипывает — не вслух, но внутри. Кожа, только что поглаженная, щипнутая, будто стонет от отсутствия. Он не смеет повернуться сразу. Он чувствует, как напряжённая спина покрывается мурашками, словно жаждет вернуть контакт. Минхо оборачивает голову. Медленно. Как будто двигается сквозь жидкий воздух. Их взгляды встречаются, и сердце срывается в грудной клетке, желая сбежать. У Хана на лице самодовольная ухмылка. Красивая. Беззастенчивая. Чертовски раздражающе-сексуальная. Минхо чувствует, как от этой улыбки сжимается всё: живот, горло, бёдра, кулаки. Такую хочется стереть поцелуем. Но сначала он хочет вернуть эти руки. Хочет, чтобы его снова трогали. Чтобы не исчезал этот жар, этот безумный захват. — Джисон, — имя срывается с губ почти беззвучно. Не как приказ. Скорее как жалоба. Тот делает шаг назад. Поднимает руки показательно, с лёгкой усмешкой. — Что? Не трогаю тебя. Ты же сам тогда сказал, что готов съесть ложку грязи, лишь бы не остаться со мной наедине. Минхо сжимается. В груди колючий клубок стыда. Он чувствует, как сердце гудит в ушах, как щеки пылают. Вода не успевает смыть жар. Его же слова. Брошенные тогда с вызовом, из страха, из гордости. А теперь отдаются эхом, как пощёчина. Неужели всё, что он говорил, Джисон помнит? Тот смотрит в потолок, с полуулыбкой. Такой хитрой, ленивой, опасной. От неё внутри всё сжимается в судорогe. Грудь тяжело вздымается. Он не знает, как переварить это. Не знает, можно ли ещё играть, когда тебя раздевают не руками, а словами. — Вернись, — цедит по слогам. Влажные прядки спадают на лоб, но вообще не до них сейчас. Ему вообще уже не до всего. — А то что? — поджимает губы Хан. Издевается. — Ты меня так достал. Ты не представляешь как сильно, — слова обжигают, но… почему-то от них становится только хуже. В хорошем смысле. Глубже. Горячее. Бедра Минхо напрягаются, как будто тело уже знает, куда всё идёт. Джисон приближается, как монстр в видеоигре. Медленно, пугающе. Касается стены у головы Минхо, но не трогает его самого. И от этого только сильнее сосёт внутри. — Ты, блять, знаешь, сколько мне пришлось из-за тебя стрессовать? И вот нужно было открывать свой поганый красивый рот в мою сторону? Он усмехается. Вторая рука касается влажной пряди у виска Минхо, наматывает её на палец с почти нежностью. — И ради чего? Чтобы я тебя в итоге зажал и трахнул? Этого можно было бы добиться быстрее, другим способом. Именно. Вот же он, голый факт, вырванный наружу. Минхо резко сглатывает — вязко, как будто пытается проглотить собственное желание. Отводит глаза всего на секунду. Но этого достаточно. На лице Джисона появляется новая ухмылка. Больше. Ярче. Опаснее. И в ней всё сразу. Восторг. Жажда. И что-то, что больно приятно. И тут же ладонь на затылке. Резкое движение. Не больно, но достаточно, чтобы щёка вновь врезалась в плитку. Минхо выдыхает с удивлением, почти стоном. Его ноги дрожат. Он не чувствует боли. Только трепет. Унижение. Возбуждение. Хочется скулить. Собаки, наверное, знают, как это — проситься взглядом в чужие руки, в ласку. И он не сопротивляется, когда руки Джисона возвращаются на его тело. Сначала легко, почти будто извиняясь. Ладони скользят по животу, по влажной, подрагивающей коже. Минхо вздрагивает, дыхание срывается хрипом не из боли, не из страха, а от того, как остро чувствуется это касание. Как будто его нервная система оголена и всё, чего она хочет это быть тронутой. Джисон ведёт пальцами вниз — медленно поглаживает бедра, сначала внешнюю сторону, потом скользит внутрь, там, где особенно чувствительно. Минхо не может не реагировать. Его ноги все дрожат, руки сжимаются в кулаки, грудная клетка поднимается всё быстрее, и он не уверен, чем больше захлёбывается — воздухом или стыдом. Именно эта неспешность с умыслом, как растягивание пытки, но сладкой. Пальцы проходят выше и касаются сосков. Минхо вздрагивает. Всхлипывает. Не громко, но это всё равно вырывается. Когда Джисон слегка щипает, потирает нежно, но с нажимом, тело Минхо резко дергается, как будто молния прошила его от грудной клетки до паха. Он чувствует, как член пульсирует, будто каждый щипок откликается волной вниз. Возбуждение уже не растёт — оно набухло, как шарик под кожей, и любое движение может лопнуть его изнутри. А Джисон всё дышит в ухо низко, влажно, горячо. — Какой же ты… блять, — выдыхает он сквозь зубы. Его голос срывается, и Минхо ощущает вибрацию его слов на собственной коже. Глаза Джисона щурятся, как у хищника. Он близко телом, жаром, запахом. Минхо ощущает чужое возбуждение и это делает его еще более нетерпеливым. — Красивый. Я даже нормально разозлиться на тебя не могу. Как ты умудряешься ломать всё, но при этом притягивать? Он не ждёт ответа. Просто вжимается ближе, грудь к спине, горячее тело к мокрому. Минхо чуть не соскальзывает по плитке. Его спина выгибается, ладони вжимаются в стену, как будто пытаются найти точку опоры, но не находят. Потому что всё, что может быть опорой это Джисон. Его вес. Его жар. Его голос, который выдыхает в ухо: — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — выдыхает. — А я же терпел. Смотрел, как ты корчишься в этих своих колких шутках и притворной гордости. Он ловит зубами мочку уха, просто дразнит. — А ты просто не знал, как еще обратить на себя внимание. Знаешь, я ведь хороший человек. Я люблю нежность и чувство любви, когда мне хорошо с человеком, а человеку хорошо со мной. Но ты… тебе нравится, когда все через боль и эмоциональные качели, да? Глаза жмурятся. Дрожит. Каждое слово ложится, как удар, но не по гордости. По уязвимости. По страху. По тому месту, где его никто не трогал. — Что это? Адреналиновая зависимость или ты просто не знаешь каково это — быть любимым? Губы касаются верхнего позвоночка. Нежно, лелейно. Минхо жмурится сильнее, вдыхая через рот. Он дрожит так, будто каждое слово ложится не в ухо, а куда-то под кожу. Его гордость молчит. Его тело просит. Всё дрожит от предвкушения. — Должен ли я тебя наказать? За всё, что ты натворил, — горячий шепот в покрасневшее ухо. — Нравится жестко? Я буду мягким. Хочется быстрее? Я буду медленным. Минхо шумно выдыхает, будто воздуха стало меньше. Горячие пальцы скользят вверх по животу, по бокам, раздают тепло, будто метят. Джисон медленно отступает — не убирает руки, а ведёт за собой, даёт пространство. Поворачивает Минхо за подбородок, разворачивает лицом к себе терпеливо, будто обнажает не тело, а признание. И теперь они лицом к лицу. У Джисона влажные волосы, капли катятся по шее. Глаза черные, как ночь, и в них жажда. Но не просто физическая, а жажда видеть всё: дрожь, слабость, добровольное подчинение. — Посмотри на меня, — просит почти ласково. Минхо поднимает глаза. В них стыд и нетерпение, волнение и какое-то почти детское «веди меня». — Так, — выдыхает Джисон. — Красивый. Твой рот, эти глаза. Мне сносит башню от того, как ты смотришь. Он касается его щеки, проводит большим пальцем по ней, подбородку, затем вдоль нижней губы. — Скажи что-нибудь. Любое слово. Минхо сглатывает. — Пожалуйста, — шепчет почти беззвучно. И Джисон будто получает ключ ко всем дверям. Он тянется к губам, не сразу целует, а едва касается, обводит дыханием, трётся носом о щеку, скулы, потом снова губы. Минхо не знает, куда деть руки, но всё его существо тянется вперёд, в Джисона, как в горящий дом. И когда Джисон наконец целует… это медленно, влажно, всепоглощающе. Он посасывает нижнюю губу, прикусывает, затем отпускает и снова тянется. Гладит щеку пальцем, отрывается, чтобы взглянуть на мутный взгляд и снова припадает. Раздвигает губы Минхо языком, чтобы поцеловать глубже, слюнявее. Он сжимает его бёдра, притягивает ближе, грудь к груди. Плотно. Так, что нет ни сантиметра воздуха. Ощущается всё. — Я сделаю тебе хорошо, — шепчет между поцелуями. — Но не спеши. Я хочу, чтобы ты всё чувствовал. Каждый сантиметр. Каждое касание. Каждый звук. Руки опускаются ниже. Он гладит Минхо по пояснице, проводит ладонями по ягодицам — не сжимая, а будто рисуя. Минхо как пластилиновый в его ладонях, поддается, жмется. А потом его притягивают еще ближе, соединяя не только грудные клетки, но и что ниже. Оба уже возбуждены до предела. Тихий стон срывается с губ. Мягкость губ переходит на шею. Джисон целует её, обсасывает кожу, оставляет мокрые следы. Но очень любовно, совсем не грязно. Где-то ниже чуть прикусывает. Минхо задыхается, хватается за его плечи. — Умничка, — шепчет Джисон. — Ты можешь просить. Можешь стонать. Можешь теряться, пока я буду разбирать тебя и собирать обратно. И снова целует. Дольше, глубже. Минхо почти не соображает, где заканчивается его тело и начинается чужое прикосновение. Все мысли медленно растворились под жаром дыхания, под давлением рук, под этим голосом, который звучит в голове даже громче, чем у уха. — Повернись, — Джисон говорит спокойно, как будто между ними ничего особенного не происходит. Как будто он не держит Минхо на грани, на растянутой струне. Он дрожащими пальцами касается стены, поворачивается, всем телом чувствуя, как напряжение течёт под кожей, будто горячее масло. Капли на коже остывают, контрастируя с внутренним жаром. Он едва стоит — ноги уже не его. И когда он слышит, как Джисон становится на колени за спиной, попутно целуя в спину, по позвоночнику будто кто-то проводит льдом. Потом — жар. Горячее дыхание между ягодиц, и у Минхо спина выгибается сама собой, как дуга. Пальцы скользят по мокрой плитке, и он судорожно цепляется, боясь упасть. Первое касание языком неуверенное, дразнящее прожигает электричеством. Он резко вдыхает, открывая рот, и из горла вырывается сорванное: — А-а-а… Звук не контролируется. Ни один мускул не слушается. Голова откинута, внутри всё пульсирует — каждая капля воды кажется чужим прикосновением. Он чувствует, как Джисон раздвигает его ладонями, широко, властно, и в тот момент мир сужается до одной точки там, где скользит язык. Снова. Глубже. Медленно и мокро. Минхо задыхается. Из горла рвутся всхлипы, хрипы, стоны, от которых даже ему самому стыдно. Он горит от жары тела позади, от позы, от того, как унизительно сладко быть раскрытым. Его ноги дрожат, подкашиваются. Но он прижимается сильнее к стене, ладони разъезжаются по плитке. Щека скользит вниз, мокрая от воды. Он чувствует, как живот сжимается, как внутри всё начинает пульсировать в такт движениям языка. — А-а… Джисон… — голос хриплый, сорванный, как будто рвётся прямо из глубины. — Я не могу… — Можешь, — доносится снизу, низко, с лёгкой усмешкой. — Твоё тело справляется. Смотри, как слушается. И действительно — бедра сами подаются назад, раскрываются шире, словно просят большего. Минхо чувствует, как член пульсирует, течет, как кожа горит, как дрожь захлёстывает от пяток до затылка. Он в каком-то другом измерении, где всё влажное, тёплое, чувствующее. А Джисон не торопится. Язык скользит, входит чуть глубже, затем отступает, проходит вдоль, словно тестирует его терпение. И каждый раз, когда Минхо думает, что всё — он не выдержит, Джисон дразнит снова, ещё нежнее, ещё увереннее. Как будто знает, какие нервы зацепить. — Блять… — Минхо скребёт по стене короткими ногтями, но ладони соскальзывают. Всё тело бьётся в волнах. Он не контролирует стоны, теперь они почти постоянны, звучат выше, жалобно, влажно. И каждый звук как признание в неиссякаемом желании быть в его руках, под его языком и в его голове. — Скажи, что хочешь, — шепчет Джисон, целуя ляжку, — скажи, как тебе. Минхо открывает рот, но сначала вырывается только стон. — Хорошо… слишком хорошо… я сойду с ума… Джисон гладит бедра, целует, языком обводит пульсирующее место, которое теперь кажется самым чувствительным на свете. И всё в Минхо дрожит, как натянутая струна — ещё чуть-чуть, и порвётся. Снова голос Джисона, чуть хрипловатый. — Если бы я знал, что заткнуть тебя можно только так… сделал бы это гораздо раньше. И он снова касается языком, губами. Минхо всхлипывает, утыкается лбом в стену и сжимает зубы, чтобы не закричать. Он весь в огне, мокрый, разваливающийся. Ощущает, как его тело само тянется назад, как сжимается всё, как кожа ищет прикосновений. Когда язык отрывается, Минхо почти скулит — так резко, так жадно его тело требует продолжения. Он дрожит, как выброшенный на берег. Грудь сотрясается от прерывистых вдохов, щека прилипает к плитке, лоб горит. Бёдра тяжёлые, как свинец, а внутри пустота. Руки Джисона мягко скользят вверх, вдоль спины, плеч, касаются предплечий и вдруг… исчезают. Минхо не двигается. Вода не льётся уже давно. В душевой прохладно и влажно, но слишком тихо. Только их дыхание, как у двух взволнованных зверей. — Не расслабляйся, — звучит голос за спиной, низкий, но странно ласковый. — Я просто хочу тебя видеть. Клац. Щелчок крана. И вдруг вода. Горячая, мощная, обволакивающая, словно кто-то обнял всё его тело изнутри. Потоки бьют по спине, струятся по плечам, по уставшим ногам. И там, где ещё секунду назад было желание, теперь — новое ощущение: покорность. Промокшее, дрожащее тело под тёплым согревающим душем. До этого момента он и не чувствовал, что замерз. Минхо едва сдерживает стон. Всё будто заново разгорается. Вода словно смывает контроль. Каждая капля как чужая рука, дразнящая, скользящая. — Посмотри, какой ты, — снова голос, и вот уже Джисон перед ним. Он встаёт, проводит ладонью по животу Минхо и туда тоже скатывается вода, как будто взывает к каждой клетке. — Покорный. Больше не хочется играть в недотрогу? Он касается подбородка. Приподнимает лицо. Капли с ресниц Минхо скатываются, рот приоткрыт. Всё лицо пылает. Другой рукой поворачивает к себе снова. — Сейчас ты посмотришь мне в глаза, — тихо говорит Джисон, и сам тянется ближе. — И скажешь, чего ты хочешь. Он гладит ладонью живот ниже, между бедер, не касаясь прямо, но близко. Достаточно, чтобы Минхо дернулся, судорожно всхлипнул. — Я… — голос срывается. — Скажи. Мне нужно это слышать. Вода шумит, как фон. А между ними только жар. Минхо сжимает зубы, пальцы дрожат. Всё внутри требует. Всё тело зовёт. — Хочу, чтобы ты продолжил. Прямо сейчас. Как хочешь. Где хочешь. Пожалуйста. Джисон выдыхает, медленно, почти с трепетом. Прижимается ближе. Их груди скользят друг о друга сквозь горячую воду, рты почти касаются. — Хорошо, — шепчет. — Но сначала… я хочу, чтобы ты развалился у меня на руках. Он касается соска большим пальцем, медленно, пока вода течёт между ними, как вторая кожа. Вторая рука скользит вниз, между бедер. Минхо не выдерживает. Колени предательски подгибаются, тело скользит вниз по мокрой стене. Вода всё ещё льётся сверху, горячая, обволакивающая, как чьё-то одобрение. Спина касается плитки, бёдра — пола, и он садится, тяжело дыша, как будто только что пробежал километр, голый, под взглядом всего мира. Но весь мир сейчас — это Джисон. Тот молча опускается рядом, почти коленями обнимает его бедра, склонившись ближе. Его волосы тёмные, мокрые, падают на лицо. Глаза смотрят сверху вниз — внимательно, голодно, почти с благоговением, будто он перед святыней. — Смотришься подо мной отлично, — говорит он, и в голосе почти нежность, но с хищным послевкусием. Он тянется к груди, не торопясь. Касается губами, потом языком, обводит сосок кругами. Минхо дергается, подаётся вперёд, но Джисон придерживает его за талию. Он облизывает другой сосок, потом чуть прикусывает, как будто проверяет, до какого момента можно. Минхо стонет — высоко, глухо, будто это место стало новым центром чувствительности. — Сладкий, — шепчет Джисон, скользя губами вниз, целуя ребра, живот. — Для меня. Минхо почти не слышит или слышит всё слишком остро. Слова звучат в голове, как заклинания. Каждый поцелуй — как новый толчок к кульминации. Он запрокидывает голову, приоткрывает рот, шум воды перекрывает всё, кроме прилипающего к коже языка и тяжелого дыхания Джисона. Тот подбирается ниже, между бёдер, легко касается губами паха — не там, где нужно, а рядом, дразняще близко. — Ты такой красивый, когда хочешь, — губы касаются внутренней стороны бедра. — Когда теряешь гордость. Когда сидишь передо мной, с раздвинутыми ногами, весь из звуков и дрожи. Минхо издаёт что-то между стоном и жалобой. Воды слишком много, воздуха слишком мало. Но всё, что он чувствует это Джисон. Его рот. Его взгляд снизу. Его контроль. — Смотри, как ты пульсируешь, — шепчет Джисон, обводя дыханием головку, не касаясь. — Так и просишься на язык. Хочешь, чтобы я тебя взял? — П-пожалуйста… — голос Минхо почти не слышен. Он весь в жару, в напряжении, в беззащитности. — А как ты просишь. Ну ты посмотри на себя, — Джисон чуть облизывает член Минхо, медленно, пробуя вкус. Минхо всхлипывает, дергается, пальцы судорожно сжимаются на мокром кафеле. — Такой послушный. Такой нуждающийся. И снова поцелуй. Язык вдоль вены, ниже. Легкий всасывающий укус на основание. Минхо уже не контролирует себя — издаёт хриплый, полный боли и удовольствия стон, почти судорожный. Его ноги дрожат, спина напрягается. — Ты как будто создан для этого, — бормочет Джисон, теперь уже скользя языком выше, чуть трётся щекой, дразня его, прижимаясь губами к головке, не до конца обхватывая. — Как будто твоё место у меня под языком. Минхо запрокидывает голову, глаза зажмурены. А Джисон, всё ещё рядом, всё ещё на коленях, тянет момент. Нежно. Медленно. Опьяняюще. Минхо почти не слышит, как шумит вода — теперь она просто фон, влажный кокон, в котором всё растворяется, кроме рта Джисона. Губы мягко обхватывают головку, язык скользит по чувствительной плоти — снизу вверх, кругами, будто смакует, изучает каждый миллиметр. Минхо выгибается навстречу, стонет низко, срываясь, словно задыхается от тепла и скольжения. Грудь тяжело вздымается, капли воды бегут по ней, но ощущается только горячий рот, влажные губы, ласкающий язык, ритмичные всасывания. — Д-да… — вырывается с надрывом. Голову откидывает назад, запястья упираются в пол, пальцы судорожно сжимаются. Он горит. Он не может остановиться. Он хочет больше. А Джисон только улыбается вокруг него, не останавливаясь. Иногда выскальзывает на миг, чтобы прошептать: — Сладкий, я чувствую, как ты пульсируешь у меня на языке. Сейчас сорвёшься? Уже? Он дразнит. Ласкает. Глубже. Быстрее. Потом медленно. Снова резко. И каждый раз Минхо кажется, что всё, вот она, грань. Он на самом краю. Его тело уже напряжено до последнего нерва. Он сдерживает крик, сжимая зубы. Бёдра дрожат, мышцы живота сводит. Таз подаётся вперёд сам по себе, умоляя. — Пожалуйста, — он уже шепчет, — не останавливайся, я… я не могу… Джисон делает ещё один глубокий проход до самого основания. Минхо захлёбывается стоном, напрягается всем телом. Всё внутри сжимается, он уже не в силах держать — сейчас, сейчас…! А потом пустота. Тепло пропадает. Джисон отстраняется, проводит тыльной стороной пальцев по бедру Минхо и встает на колени. — Нет, — говорит он низко, тяжело дыша. — Не сейчас. Минхо издаёт звук почти животный — сорванный, обиженный, сломленный. Его бёдра дрожат, член пульсирует в воздухе, почти болезненно. Он выгибается, опирается на локти, взгляд остекленел, губы приоткрыты, влажные, налитые. Щёки красные, волосы липнут к лбу, тело как у расплавленного. Он весь из запроса, из неудовлетворения, из желания. — Д-джисон… — сипит он. — Тсс, — Джисон касается его щеки. — Я же сказал: наказание. Я хочу, чтобы ты это запомнил. Чтобы ты просил меня. Не оргазм, а меня. Минхо закрывает глаза, сжимает губы, но потом, выдохнув дрожащим голосом, смотрит прямо в глаза: — Пожалуйста. Используй меня. Джисон смотрит на него сверху — взгляд черный, влажный, яростно-сдержанный. Грудь тяжело вздымается, по шее бегут капли, губы припухшие. Весь его вид кричит: он едва держит себя в руках. И только слова Минхо, пропитанные мольбой и покорностью, окончательно срывают тормоза. Он наклоняется, целует Минхо в губы — не дико, а плавно, медленно, глубоко, будто благодарит. Минхо отвечает с хрипом, всасывая воздух сквозь поцелуй, тянется за ним всем телом. — Подожди, — шепчет Джисон, поднимается на ноги и поворачивается к полке с шампунями. Там бутылочка смазки. Душ он тоже регулирует — немного отворачивает поток, чтобы не било прямо по ним, но оставляет воду литься. Тепло остаётся в пространстве, не давая остыть полу, телам, дыханию. Он действительно заботится. Даже когда наказывает. Вернувшись, Джисон берет полотенце, стелит под спину Минхо, потом свернутое под голову и поясницу. — Вот так, — говорит он, усмехаясь, и нежно укладывает Минхо на пол. Колени его чуть согнуты, дыхание сбивается уже от предвкушения. Он не знает, куда деть руки. Всё тело будто ждет удара. Джисон садится на корточки между его разведенных ног, открывая бутылек. Минхо наблюдает за ним снизу и этот момент врезается в память. Джисон над ним — сосредоточенный, челюсть напряжена, грудь блестит от воды, глаза прищурены, как у хищника. При всем этом он выглядит ангельски. Таким, каким Минхо видел его все это время. Таким, каким хотел его себе. И даже когда касается, сначала только бедер, потом ближе, делает это аккуратно. Пальцы, смазанные, гладкие, легко скользят по коже, находят нужную точку. Минхо чуть подрагивает, отводит взгляд, но дыхание предает его, он захлебывается в предвкушении. — Ножки, — шепчет Джисон, — прижми к себе. Держи под коленками. Минхо делает, как велено. Бедра прижимаются к животу, колени вверх, ноги немного дрожат, мышцы бедер напряжены. Открыт до безобразия. Он чувствует, как пальцы входят. Сначала один, свободно и тут же второй, медленно проверяя можно ли больше. Минхо всхлипывает, бедра чуть подаются вперёд. Скользкие звуки, влажное хлюпанье, еле слышные чмокающие отголоски в душевой — всё кажется громче грома, стыдно и сладко. — Вот так. Принимаешь меня с жадностью, — Джисон дразнит. Его голос низкий, опьяняющий. — Раскрытый. Сколько раз ты игрался с собой, думая обо мне? Пальцы двигаются ритмично, осторожно, потом чуть увереннее. Минхо выгибается, дыхание сбивается, грудь двигается в такт. В глазах мутно. Щеки горят. Губы приоткрыты, влажные, по шее стекает капля, сливаясь с потом. Джисон не отрывает от него взгляда. — Много, — стыдливо отвечает Минхо. Он закрывает глаза, прикусывает губу, как будто пытается сдержать стон, но всё равно он вырывается. Горячий, вязкий, почти слезливый. Скоро пальцы покидают его и он чуть всхлипывает от потери. Но это ненадолго. Джисон берёт его за бёдра, тянет чуть ниже на полотенце, опирается на колени. Закидывает ноги Минхо себе на плечи — раздвигает полностью, как распахивает книгу, в которую вот-вот заглянет. — Смотри, — шепчет, облизывается. — Смотри, как ты открыт. Как жаждешь. Минхо смотрит снизу вверх. На Джисона, нависающего над ним — мокрого, сильного, прекрасного. Взгляд голодный, челюсть напряжена, волосы липнут ко лбу, вены на предплечьях выпирают. Он будто охотник, влюблённый в добычу. Обманчиво жестокий — лишь делает вид, что собирается причинять боль. И в этот момент, когда всё тело замирает, вся душа вывернута наружу, а ожидание сжимает горло… Минхо чувствует, замирая дыханием. Сначала головка. Медленно. Осторожно. Шумный выдох, почти жалобный. Ладони сжимают полотенце, ноги чуть дрожат. — Расслабься, — шепчет Джисон, обхватывая его бедра крепче. И входит глубже. Тело разгорается. Внутри жгучее тепло, почти боль, но сладкая. Минхо выгибается, глаза распахиваются, в горле только стон. — Боже… ты… — не может договорить. А Джисон уже двигается. Медленно. С усилием. Тело Минхо шевелится от каждого толчка. Кожа прилипает к полотенцу. Звуки влажные, глухие, животные. Никакой скромности. Джисон смотрит на него сверху вниз, всё лицо в напряжении, губы приоткрыты, и он шепчет: — Как же я хотел заставить тебя умолять. Мечты сбываются. Тело Минхо всё ещё пульсирует, вцепившись в полотенце, он чувствует, как Джисон двигается внутри медленно, размеренно, так, что каждый толчок будто оставляет след на внутренних стенках. Он не может отдышаться, но всё не в сексе — что-то внутри него расплавляется совсем по-другому. И вот, в этой замедленной тишине, между каплями, между движениями, Джисон говорит тихо, тяжело: — Я терпел, — его голос низкий, хриплый, искренний. — Видел, как ты ерничаешь, как косишь под безразличного. Как будто я для тебя повод для шутки. Он медленно входит и выходит. Минхо всхлипывает. — Но я не лез. Я бы мог давно прийти к тебе, накричать и сделать что-то. Но не делал… Потому что, — прикусывает губу, сглатывает, продолжает, — я запал. Глупо. Слишком сильно. Так, что даже боялся спросить зачем ты вообще все это делал. Выбрал просто терпеть, но потом узнал, зачем именно это было. И сорвало крышу. Минхо сдавленно выдыхает, глаза стеклянные. Он едва шепчет: — А я… я не знал как. Всё время… — он сжимает кулаки, дрожит. — Я боялся. Что ты… меня отвергнешь. Он поворачивает голову, смотрит вверх, слезы мешаются с каплями душа. Губы дрожат, голос ломается: — Поэтому я делал вид, будто сам отвергаю тебя первым. Хотел, чтобы ты сам подошёл, чтобы всё понял. Но это было глупо. Так неправильно… Мне жаль, Джисон. Прости, — и его голос срывается в шепот, он всхлипывает, по-настоящему. Джисон замирает внутри, опирается лбом о его грудь. Он весь в дрожи, во влаге, в сдержанном напряжении. — Эй, — шепчет он. — Тише. Посмотри на меня. Минхо смотрит. Лицо красное, губы опухшие, подбородок дрожит. И Джисон вдруг просто человек. В его взгляде — сочувствие, боль, тёплая злость и огромное, невыносимое чувство облегчения. — Мы с тобой оба тупые, — говорит он, почти усмехаясь. Он целует его. Глубоко, нежно. И снова входит. Медленно, плавно, с намерением. Минхо вздрагивает, но теперь в этом нет стыда. Только открытость, принятие, слияние. В глазах затуманенность. В теле слабость от того, как Джисон его берёт. Медленно и чувственно. — Повернись, — хрипит Джисон. Минхо слушается, тяжело, чуть не рухнув обратно. Ладони в пол, колени раздвинуты, спина выгибается, пока вода всё ещё шумит сбоку. Джисон придерживает его за бёдра, снова входит — уверенно, точно, медленно, но так, что каждый сантиметр чувствуется. — Вот так. На коленях. Лицом вниз, — голос хриплый, почти грубый. — Ммм, хорошо. Об этом ты думал, когда обсуждал меня за спиной, да? Минхо всхлипывает, стонет. Джисон толкается чуть резко. — Что я однажды окажусь за твоей, — ещё толчок, смачно, с хлюпом, — вытрахивая тебя, пока ты вскрикиваешь от каждого движения? Звуки тел не заглушаются водой. Без прикрас. Влажное соприкосновение, бёдра к бёдрам, кожа к коже. Минхо дрожит, ладонями скользит по полу, выгибается сильнее. — Джисон… пожалуйста… — Пожалуйста? — усмехается. Он раздвигает его ягодицы шире, вжимается глубже. — Нет-нет. Не жалуйся. Ты этого хотел. Ты мечтал. Ты носил это желание под кожей. Теперь получай. Толчки усиливаются. Медленные, но тяжёлые. Звук — смущающий, мокрый, смачный. Спина Минхо выгнута, руки дрожат, собственный член бьется о живот. С горла срывается скулеж. — Ты чувствуешь, да? — Джисон сжимает его бедра ладонями. — Чувствуешь, где я в тебе? Как глубоко? — Да… да-а… — сипит Минхо. — Так вот, — он двигается быстрее, почти не выходя, — я останусь там. Пока ты не научишься просить меня вслух. Не колкостями. Не игрой. А голосом. Говоря нормально, чего хочешь. Минхо вскрикивает, а Джисон трахает его сильнее. Голова опущена, спина выгнута, ноги широко. Бёдра сталкиваются, звук глухой, влажный, грязный. И это — не секс. Это сброс, катарсис, возмездие и признание одновременно. — Говори, — рыкнет Джисон, сгибаясь над ним, прижимая грудь к его спине. — Скажи это. Мне. Прямо сейчас. Минхо всхлипывает, губы дрожат. Он задыхается, молчит, но внутри уже буря, всё в нём на грани, от каждого движения хочется кричать. — Джисон… — выдыхает, — я… Толчок, громче стон. — Мне… ты мне… — Скажи. — Ты мне нравишься! — выкрикивает наконец Минхо, хрипло, будто вырывает из себя правду с корнем. — Чёрт возьми, всегда нравился! Он взрывается почти сразу — как будто это признание было спусковым крючком. Всё тело сжимается, мышцы живота напрягаются, член пульсирует в ладонях, и он кончает в несколько длинных, сладко-мучительных рывков, с криком, с дрожью, как будто выпускает из себя всё накопившееся месяцы. Джисон стонет хрипло, низко, почти с одержимостью. Ощущая, как тело Минхо сжалось на нём, как он дергается, как отдаёт последнюю каплю в этой близости, он толкается до конца, глубоко, сильно, пока Минхо не падает вперёд, выжатый, всхлипывающий, вялый. — Не отключайся, — шепчет Джисон, — я ещё не закончил. Выходит медленно и Минхо всхлипывает от пустоты. Тот подхватывает его бедро, тянет назад, разворачивает на бок и снова входит, уже крепко держа за талию. — Я использую тебя, — шепчет, хрипло, с яростью, которая больше похожа на страсть. — Так, как ты и просил. Он толкается быстро. Минхо только и может, что скулить и трястись, вжимаясь лицом в полотенце. Все звуки снова возвращаются: плотные удары тел, приглушённое хлюпанье, рычание Джисона, дрожь воздуха. — Такой… боже… — Джисон стонет сквозь зубы, в последний момент выходит и заканчивает на чужой живот, с глухим, рваным рыком. Мгновение — только дыхание, тяжёлое, неровное, гул воды, стук сердец. Их мутные взгляды встречаются, разряжая напряжение в пространстве.

…

Минхо не помнит, как они оказались в комнате. Как Джисон поднял его, как вместе стояли под тёплой струёй, моясь уже молча. Не помнит, как одевался и как они легли под одеяло. Джисон рядом. И это уже не зверь из душа. Это тот, кто прижимается носом к шее, обнимает за талию, засовывает ноги между ног Минхо, как будто боится, что тот исчезнет. Минхо тычется лбом в его шею. — Эй, — шепчет тот. — Ты в порядке? Минхо кивает. — Больше, чем в порядке. Джисон улыбается. Не ухмыляется, не ерничает. Просто улыбается по-настоящему. Проводит пальцем по щеке, потом губами касается лба. — Ты у меня такой… — он не заканчивает фразу. Только зажмуривается, прижимается сильнее. — Прости, если я был… резким. Просто… с ума сходил. От того, что… от всего сразу. — Всё хорошо, — шепотом. А потом поднимет голову и взгляд. — А ты… простил меня? Джисон смотрит на него с нежностью, от которой внутри всё млеет. — Простил, — целует в нос. — Если больше так не будешь. — Не буду, — хмыкает Минхо. — Я своего добился. Джисон смеется, откидывая голову, а руки крепче обнимают талию под одеялом. Не может не согласиться.