На цепи до последнего вздоха.

Безысходность. Плотная, дышащая под самой кожей. Проникающая в самые сокровенные места, как насильственные действия. Как страх, окутывающий сейчас Чонина. Маленького Чонина, пятнадцати лет отроду. Он бежит. Бежит, даже когда в лёгких уже не остаётся воздуха. Не останавливается, хотя все тело уже колит и ломит от боли. Человек сзади тоже не останавливается. Тоже бежит, но не спасается. Одна лишь заминка и Ян чувствует фантомное прикосновение к своей руке. Неприятное тепло, окутавшее кисть. Он в этом мире никто. Живое мясо. Расходный материал. Не человек. Лишь из-за того, что омега. Потому что может рожать. Потому что может продолжить потомство. Он бежит мимо парковки с тусклым светом. Бежит. Бежит. Пока руку не хватают сильнее и не валят его на асфальт. Темнота давит на глаза, пока нежная кожа щек царапается о шершавый бетон. Слезы текут прямо на землю. Соленые дорожки капают на разодранные раны, из-за чего кожа щиплет. - Поймал. - смеётся сверху. Прижимает к асфальту, давит на мозг, желает подчинить. - Поймал тебя. Чонин не отвечает, но слезы текут сильнее. Тошнотворное тепло ощущается везде. На шее, руках, даже на пояснице. - Я выбрал тебя. - продолжает давить. Выбивает воздух из лёгких, бьёт невидимым оружием, оглушает. - Я тебя пометил. Он знает. Знает, что теперь принадлежит кому-то. Большой укус кровоточит, кровь попадает на футболку. - Помогите! Пожалуйста! - предпринимает последнюю попытку. - Помогите мне! - просит, умоляет, пока за волосы не хватают. Даже тогда не унимается. - Он хочет украсть меня! Помогите, кто-нибудь! Рука, держащая волосы, резко, болезненно сжимается у корней. Пока голову Чонина не ударяют о землю, он не прекращает попыток спастись. *** Холодный пол заставляет поежиться бедного ребенка. Он всего подросток. Он даже не выучился в школе. Цепи царапают шею. Цепи, как для собак. Непослушных собак. Руки тянутся к металлу, пытаясь найти хоть одну лазейку и выбраться отсюда. Голова раскалывается, в глазу рябит. Второй он даже не может открыть из-за запекшейся там крови и крайне неудачно попавшегося под ним камня, на который он напоролся при ударе об асфальт. Чонин слышит шаги. Шаги, которые отстукивают от его грудной клетки вместо сердца. Металлическая дверь распахивается и на пороге оказывается он. Улыбка ещё больше бьёт по голове, а ненасытный взгляд медленно травит. Он ведь ещё ребенок. Он не понимает многого. - Проснулся? - с мнимой лаской спрашивает. Он подходит к закованному ребенку, проводит ладонью по исцарапанному лицу. Чонин шипит, убирает лицо, отстраняется, за что получает звонкую пощечину. Она колоколом отбивает в голове каждую секунду. - Скоро будешь послушнее. Родишь мне ребенка. Понял меня? Ян молчит. Не желает отвечать. Согласится - и предаст себя. Откажет - получит ещё сильнее. - Понял или нет?! - уже кричит, надрывает голос. Ещё один удар кулаком приходится прямо в ухо, оглушая Чонина. Ребенок падает, снова ударяясь. Струйка крови течет с его лба. *** Теперь не так холодно. Тепло, мягко, но ещё и больно. В самом низу живота, прямо там. Там, где не должно болеть. Мерзкие довольные вздохи разносятся по комнате в унисон с неприятным скрипом кровати. Чонин открывает глаза, встречаясь с ним взглядами. Его глаза помутнели от желания, а в воздухе витали тошнотворные феромоны. Кровь текла по бедру Яна, а вместе с ней текла и ещё какая-то жидкость. Белесая, густоватая. Ребенок вырывается, пинается, хочет огреть по голове кулаком, но руки в цепях, а любое движение давит на ошейник, стягивая горло до боли и нехватки кислорода. - Ну же, не брыкайся. - неприятный тон. Толчки в Чонина кажутся ему гвоздем в его затылок. Словно каждый раз этот гвоздь вбивают в его голову, а слезы все текут. Текут, как та жидкость на его бедрах. Спустя какое-то время чувство заполненности обухом опускается на шею Яна. Он хнычет от боли, смешанной с тошнотой и скрежетом зубов. - Теперь ты родишь мне ребенка. - улыбается, проводит пальцами по щеке, поворачивает к себе заплаканное лицо. - Но ведь... Я тоже ещё ребенок... - сквозь слезы пытается дозваться до несуществующей здравой части. - Нет. Ты - дом для будущего моего потомства. Не больше. Голова идёт кругом, когда он наконец отключается. Больно. Больно. Как же ему больно. Тошно. До темных пятен перед глазами. *** Он не живёт. Не выживает. Просто существует. Не ест, пока в рот не пихают. Пока не ставят капельницу, чтобы не умер. Вырывает ее, а когда его бьют за это, лишь горбится, пока кровь с носа скапывает на грязный пол. Боль уже не ощущается так остро, как раньше. Беременность бьёт по всем органам, а ужасные условия добивают. Спустя всего три месяца живот раздувает так сильно, что Чонин уже не может даже сдвинуться просто так. Приходится опираться двумя худощавыми руками о скользкий от крови пол, трястись и передвигаться медленно, аккуратно. *** Через ещё четыре месяца от Яна не остаётся ничего. Волосы становятся редкими настолько, что он периодически видит выпавшие клоки рядом с собой. Кости выпирают все сильнее. Несколько зубов крошатся, пока он ест. Растяжки на животе горят угрожающим красным цветом, отличаясь ото всей его бледной, неживой кожи. Живот уже слишком большой, и сам он знает, что носит под сердцем двух детей. Чонин почти не двигается, лишь изредка поднимается, чтобы помочиться в ведро, которое ему предоставили. Боль. Боль - это все, что бьёт в его мозг. Он даже не знает, как дети в нем ещё живы. При таком недостатке витаминов, таком стрессе и ужасных условиях, они все ещё пинаются, переворачиваются и ждут своего выхода на свет. Поглаживая свой живот, он садится на уже склизкий и в каких-то местах липкий пол. Как только открывается дверь, свет освещает его испачканное в крови лицо и заставляет щуриться, прикрывая глаза. Еду принесли. Он не собирается есть, пока не умрет от голода вместе с теми, кого приходится вынашивать в животе. С ним не разговаривают, лишь подпинывают тарелку поближе, не желая приближаться к нему. Он ведь теперь даже на человека не похож. Скелет со вздувшимся животом, измазанный в засохшей крови, и с потухшими глазами. *** Время подходит. Чонин не знает, сколько уже прошло, но чувствует, что время подходит. Скоро те, кто живут в нем, выйдут наружу. Тогда ему придется больше взаимодействовать с ним. Он не может назвать его имени, не может назвать тех, кого вынашивает, детьми и уж тем более своими. Он бил себя в живот, желая избавиться от них, голодал, душил себя цепью. Ничего не помогало, каждый раз приходил кто-то, кто бил его по лицу, заставлял есть, сковывал руки. Сквозь полумертвый сон Ян чувствует, как тянет живот. Боль жжет прямо внизу живота. Позже он чувствует начало. Небольшие, короткие схватки, из-за которых он стонет, держась за живот. К нему скоро заходит кто-то, кто приносит ему еду. Он лишь смотрит на Чонина, кажется, ожидая чего-то. Боль становится невыносимой. Ян чувствует, как его живот словно давят, выламывают, распирают. Отчаяние бьёт по мозгам, по животу, по лицу. Чонин, все ещё ребенок, тянется одной рукой к человеку, хватая его за штанину. Тот отходит на пару шагов, как от больного чумой, не желая трогать, приближаться, взаимодействовать с ним. Правой рукой Ян держится за живот, который, кажется, вот-вот разорвет на части. Слезы текут от боли и безысходности. По спине бегут табуны мурашек, волосы встают дыбом от болевого шока. Вскоре его рвет, отчего в горле сушит и дерет. Судороги не дают двинуться и даже глубоко вздохнуть. Он чувствует, как там, внизу, все расширяется, так медленно, так тягуче больно. Секунды тянутся болью. Невыносимой болью, смешанной со слезами. Ян уже не понимает, кем он является и где находится. Знает лишь то, что ему больно. До жути больно. Так больно, что он кричит. Кричит, скорее, от безысходности и горести. Кричит, пока не начинает кашлять, хрипеть и стонать. Больше сил не остаётся. Он не здесь. Нигде абсолютно. Рядом с ним только боль. Невыносимая, непрекращающаяся. Из него вырывается громкий крик, смешанный с хрипом и слезами. Человек наконец подходит ближе. Притягивает к себе ближе, раздвигает ноги кричащего и стонущего от боли Чонина. Говорит что-то, но он не слышит, не воспринимает ничего, кроме боли. Тогда вместо слов следует лишь удар по голове. Ян теряется окончательно. Он все ещё не слышит, не слушает, не хочет ничего. Лишь боль пронизывает внизу живота, проникая во все вены, доносясь даже до мозга. Последними силами он хватает человека за плечо, на руках его от напряжения вздуваются вены. - Сделайте что-нибудь! - шепчет Чонин. Голос срывается и дрожит от слез. - Пожалуйста... - Тужься, идиот! - кричит уже более разборчиво человек. Ян отпускает руку, пытаясь стереть подступивший пот. Он старается, делает все, что говорит человек. Проходят часы. Много часов. Кажется, словно больше двух дней проходит мимо него. В боли. В агонии. Наконец он чувствует, как рождается один ребенок. Он знает, что это не конец. Знает, что он будет страдать ещё столько же. Маленький ребенок, весь в крови, шевелится и кричит. Кричит так громко, что Яну это кажется пыткой. В ушах все ещё звенит, а крик проникает прямо внутрь него острыми иглами. Человек довольно ухмыляется, а после достает нож. Перерезает пуповину, подхватывает ребенка и кладет в отведенное для этого место. Небольшую кроватку, застеленную белой простыней. Чонин почти отключается, когда рождается ещё один. Лицо человека кривится от недовольства, когда он рассматривает его. Ребенок почти не кричит, лишь хрипит. - Это девочка. - цыкает он. Чонина трясет, но он тут же поднимает голову. - Больная девочка. Ян жмется к стене, ожидая удара. Который не следует. Человек все смотрит на ребенка с недовольством. Железная дверь скрипит, когда в комнату заходит он. С улыбкой на лице и сигаретой в зубах. Чонин кашляет, чуя запах табака, а он лишь подходит ближе. - Он родил двойню? - улыбка его расплывается по лицу. - Да. Но один из них - больная девочка. Что делать? - спрашивает человек. Он лишь пинает в сторону человека кирпич, а тот кивает. Чонин все понимает. Резко осознает, но, кажется, слишком поздно. - Нет! - кричит он. Ян видит в свете тусклой лампы, как бедный ребёнок похож на него. Он ведь носил ее под сердцем столько времени, отдал свои нервы, зубы, волосы... Все отдал ей. - Не убивайте ее! Его не слышат. Человек укладывает ребенка на холодный пол и подбирает кирпич. Тяжёлый бетонный кусок быстро опускается на голову малышки, расплющивая ее. Кровь, кусочки неокрепшего черепа летят в Чонина. Обессиленный, он даже не может кричать. Лишь слезы снова текут по его лицу. Трясясь, он подползает к своему мёртвому ребенку. Ян даже не видит, как оба уходят, забирая выжившего малыша. Он собирает в руках окровавленные куски, жмёт их к сердцу, плача и крича. Слезы перекрывают ему воздух, когда дрожащими руками он держит мертвый кусок его ребенка. Его клеток, его части. Она ведь ни в чем не виновата. Чонин роняет куски малыша, закрывая лицо кровавыми руками и плача навзрыд. Стоны горечи разносятся по небольшому подвалу, в котором он находится. Бессилие снова бьёт по его голове. Прямо в затылок, и он отключается. *** Пинок под ребра отдается по всему телу, когда Чонин открывает глаза. - Ешь. - говорит тот же человек, кидая тарелку под нос Яну. Он поднимается, смотря как уходит человек. Взгляд возвращается к лежащей там мертвой куче. Тельце осталось неповреждённым, и он поднимает его на руки. Аккуратно, словно держит живого ребенка. - Малышка... - шепчет Чонин сквозь слезы. Он покачивает тельце, проводя одной рукой по несуществующей головке. - Как тебя назвать, м? Моя малышка... Соленые капли закрывают обзор, а моральная боль заставляет его поверить, что ребенок жив. Лежит на его руках, тихо хныкает, пока на мертвое тело падают слезы. - Ну же, не плачь. - улыбается сквозь боль Ян. В голову приходит одно имя, а улыбка становится шире. - Арым... Моя красотка... Арым хнычет сильнее, но папа аккуратно целует ее в лобик, улыбаясь самой искренней улыбкой. - Моя девочка... Не хныкай, хорошо? Папа рядом. Папа защитит. *** Арым все плачет и плачет. Не прекращает, не спит, не ест. Голова раскалывается от ее крика, пока Чонин стремительно теряет все жизненные силы. - Арым, девочка моя, не плачь. - пытается дозваться он. Малышка все хныкает, дёргая ручками. Ян аккуратно качает ее на руках, напевая что-то себе под нос. - Не плачь, доченька. Папа рядом. Но дочь все плачет. Кажется, будто даже начинает ещё сильнее. Чонин не выдерживает, кладет ее на пол, пытаясь успокоиться самому. - Арым, пожалуйста... - слезы текут по щекам Яна, когда он видит дергающуюся малышку. - У тебя колики, да? Арым случайно ударяет себя по лицу, а после заливается таким громким плачем, что у Чонина звенит в ушах. Так проходит несколько минут. Десять. Пятнадцать. Полчаса. Час. Проходит слишком много времени, но малышка не замолкает, а Ян устает. - Арым! - уже кричит он. Его голос даже не слышен сквозь крик девочки. - Арым, прекрати! Он вытягивает ноги, но задевает лежащий рядом кирпич. В голову быстро приходит много мыслей. Он подбирает кирпич, но не делает больше ничего. Чонин берет дочь на руки, но та даже не открывает свои глазки, когда он начинает качать ее. - Арым, не зли папу. - строго говорит Ян. Девочка все продолжает плакать, даже когда он снова укладывает ее на пол. Голова раскалывается от мыслей и плача дочери. В висок снова бьют воспоминания о нем. - Арым! - снова кричит он. Ребенок снова кричит. Чонину кажется, что он уже оглох. Он смотрит на дочь и видит в ней очертания его. Руки трясутся, но берутся за кирпич. Он быстро падает прямо на головку девочки, а крик наконец прекращается. Наконец пелена слез разрывается, и Ян видит безголовую дочь. - Арым! - вскрикивает он, быстро подходя к ней. Полузеленое, уже гнилое тело лежит в сантиметре от кирпича. Чонин берет разлагающуюся дочь на руки. Тело его дрожит, когда ножка девочки отламывается и падает прямо ему на колени. - Арым, нет! - кричит он, чувствуя боль в груди. - Что я наделал... Что же я наделал... Моя дочь... Моя Арым... Голова раскалывается, болит, трещит. Он роняет гнилую дочь, когда резкая боль простреливает грудь. Становится трудно дышать. Из последних сил он кричит, но выходит лишь тихий хрип. Держась за сердце рукой, Чонин падает совсем рядом с дочкой. Свободной рукой он приобнимает тельце. Он чувствует, знает, что это конец. Ян закрывает глаза, обнимая дочь, и ждёт конца. И он наступает. Совсем скоро. Когда слезы заканчиваются, заканчивается и его жизнь.