одержим

      Она ощущала его взгляд на себе. Каждый раз, деля с ним сцену, она чувствовала его взгляд. Он смотрел на неё хищно, опасно. Его ехидные ухмылки и миловидное лицо на совместных фан-встречах, его голос, вся его внешность кричала о том, что он джентльмен, идеал и мечта каждой девушки. Только не Руми. С первой встречи она заметила его оценивающий взгляд, его улыбку, с пошлостью и насмешкой пропетое замечание.

«А ты сильная»

      Он однозначно не рассматривал её клинок. Точно не его. Руми поняла это с первого касания, с первого поступка. Он был явно не тем за кого себя выдавал. Однозначно не тем. Его отравляющая воздух манерность, его попытки зацепить её за живое, расковырять много лет нагнивающую рану. Попытки показаться ей хорошим. Руми поняла сразу, что будет пытаться держать расстояние, чего бы ей это не стоило. Слишком многое он пытался сделать в угоду ей, скрывая свои истинные мотивы и Руми нутром чувствовала, как он лез ей под кожу.       Руми убегала от него постоянно. Постоянно оставляла его в подвешенном состоянии, не давая точного ответа и вводя его в заблуждение о собственных чувствах, при этом не понимая их сама. Он всё же переломил в ней её стержень, надломил её границы и поглотил в отравляющий омут.       Игра велась уже неделю. Уже неделю она заставляла его чувствовать себя тем самым, дарила легкие касания пальцев и краткие фразы о том, как он её заводит. Джину вёлся каждый раз, каждый раз пытался придержать её у себя в логове, как можно дольше, но просыпаясь утром ни с чем, понимал, что был снова обведен вокруг пальца. Руми смеялась ему в лицо, показывая всем своим видом, что его присутствие ничего не значило, что он пустое место. И Джину это понимал, но не мог держаться поодаль, подкрадывался к ней в тёмных коридорах и нападал со спины, вжимая её лицом в холодную стену.       Он трахал её громко, не скромно и совсем не стесняясь. Мстил за каждое колкое слово в его адрес, за каждое слово, подорвавшее его эго. Руми подчинялась и подыгрывала ему, моля о ненужной ей нежности, выгибая ему бедра навстречу. Он царапал её тело когтями, оставлял на ней свои следы и знал, что она скроет. Она пряталась всю жизнь и делала это весьма профессионально до его появления.       Он обнажил её сразу, разорвав тот несчастный кожаный пиджак, хорошо подчёркивающий её формы. Да, он не скрывал, что оценивал не реликвию. Оценивал её грудь, находящуюся на уровне глаз, плотно обтянутую кожей. Он почувствовал возбуждение как только коснулся её. Чертовы четыреста лет не могли не отозваться. Его планы тут же сменили направление и первой его целью стало попробовать её, понять её сущность и завоевать её доверие. Кто бы мог подумать, что миловидная внешность напрямую вязалась с безумием.       Её глаза горели огнем, вспыхивали как спички, когда он был с ней груб. Она ухмылялась и делала ему больно в ответ, прикусывая кожу, впиваясь ногтями в спину и с силой оттягивая его затылок от себя во время влажных, голодных поцелуев. Ей хотелось выводить его из себя, хотелось ощущать на себе всё его демоническое, агрессивное нутро и она всегда добивалась своего, подчиняя его своим желаниям.       Он шлепал её до синих отметин на округлых ягодицах, шлепал её до хриплых криков, сбивающихся смехом. Она заставляла его демонов вырываться наружу, вытягивала из него все скрытое от простых глаз. Она видела его насквозь, словно рентген.       Их ночи в гостиницах на окраине, на отшибе, всегда кончались одним и тем же. Всегда она вынуждала его взять её с силой, подчинить под себя. Он не помнил ни единого раза, кончившегося нежным сексом, медленным и чувственным. Руми была порывом страсти, сносившим голову, чистым безумием в горящих золотом глазах.       По утрам же он скучал по ней. Скучал по её телу, что переливалось пламенем на демонических узорах, словно фианиты на свету. Скучал по её волосам, раскиданным на его постели фиолетовыми волнами. Скучал по тяжести её ноги, закинутой на него во время сна. Руми всегда засыпала рядом, кратко целуя его в нос и во все увечья наносимые ею в порывах оргазма. Она всегда мурлыкала от его нежных касаний по обнаженному телу, и шептала о том, что он сводит её с ума. Но утром растворялась, словно песок, сквозь пальцы. И каждое утро он осматривал комнату в попытках найти забытую ею вещь, найти хотя бы упавший волос, но не находил. Её присутствие подтверждали лишь укусы на груди и ключицах, цветущие синим пламенем, глубокие царапины на спине и засосы, оставленные на торсе.       Он искал её запах, следы, чувствовал затмевающую тоску и безумное возбуждение, вспоминая её крики от грубого и жёсткого проникновения в её влажное лоно. Он удовлетворял себя каждое утро, сжимая зубы и вспоминая каждую секунду проведенную с ней. Каждое её прикосновение к его члену, её влажный рот и тесную глотку, принимающую его всего целиком. Её опухшие губы и глаза, влажные от наворачивающихся слез. Её хриплые стоны и упирающиеся в его бедра ладони, когда он притягивал её затылок на себя, жадно трахая в рот. Ему хватало три минуты, чтобы спустить напряжение, чтобы кончить и почувствовать облегчение. И хватало одного только взгляда на неё, чтобы почувствовать его в узких брюках вновь.       Её отстраненность на публике, её хладнокровие и безразличный взгляд. Она показывала свое нутро, показывала всем, как сильно его ненавидит и неумолимо скакала на его члене той же ночью, сменяя темпы раз за разом, то насаживаясь медленно и до упора, то поднимая бедра так, что он практически выскальзывал из неё.       Руми язвила на его милые высказывания, обсуждая его со своими подругами и говоря, что уничтожит его, изгонит, как и весь его Бойс-бенд, но выгибалась под ним, задыхаясь от передавленного его рукою горла, хрипела его имя и умоляла быть жестче.       Её двуликость вызывала в нем что-то паранормальное, он был одержим ею, был одержим её телом, её лицом и голосом. Джину невольно оставался на их выступлениях, глядя на то, как она танцует, как улыбается публике и смотрит в зал, отчаянно ища пару демонических глаз. Она всегда знала, что он там, чувствовала его среди тысячи людей и всегда находила, посылая воздушный поцелуй. Непринужденно, легко и по детски наивно. Джину усмехался и растворялся в пространстве, зная как она будет целовать его на самом деле. Жадно, поглощающе и пошло. Играя с его языком, притягивая его в свой рот и якобы случайно прикусывая зубами.       Все его тело реагировало на неё. Нахально заявившись к ним на фан-встречу, он рассчитывал получить лишь взгляд в свою сторону, но когда она пригласила их за один стол и села рядом, тут же почувствовал наливающийся кровью член. Она же не обратила на него должного внимания, пытаясь вести себя как всегда, подписывала собственные постеры и мило улыбалась фанатам, протягивая им руки для пожатия. Джину смотрел на нее завороженно, оценивая ее яркий макияж и остро выведенные стрелки на веках, которые уже мечтал стереть, заставив её хныкать от бессилия, срываться на крик и молить его не останавливаться. Ему хотелось взять её прямо там, пригласив на разговор тет-а-тет. Разум же всё еще пытался быть трезвым и намекал завести с ней разговор прямо на публике, посмотреть на её реакцию и услышать, что она ответит ему на это. Джину тянулся к её уху, переходя границы дозволенного.       — Не думал, что ты любишь делиться, — он шептал это тихо, опаляя её шею собственным дыханием и замечая, как все её нутро сжималось.       — Обожаю делиться, — он ухмылялся, видя сколько сил ей потребовалось, чтобы сохранить свое лицо равнодушным при то и дело подходящих людях. Он видел, как она свела бедра вместе и выпрямилась под его напором, растерянная вседозволенностью. И это принесло ему непередаваемое удовольствие.       — Правда? Поделишься мной с кем-нибудь из своих подружек? — Она ударила его своим каблуком резко и со всей злостью, протаранив вспыхнувшим взглядом. Джину соврал бы, если сказал, что ему не было больно. Нога ныла весь оставшийся день, а вечером он обнаружил расплоставшуюся на месте удара гематому. Чертовка.       Однако в тот вечер он не встретил её, она не пришла. Он провел всю ночь в ожидании, словно преданный пес. Изредка погружался в полудрем и тут же раскрывал глаза, видя перед собой её обнаженные образы. На следующий же день он долго извинялся, стоя перед ней на коленях и вылизывая её долго, влажно, покрывая каждый участок её кожи поцелуями и трахая её только так, как хотелось ей. Он отдал ей весь контроль и только выполнял все её пожелания, не в силах провести еще одну ночь одному.       Он даже решил устроить ей свидание и пригласил пойти в океанариум. Руми охотно согласилась и кто бы мог подумать, что трахать её вжимая грудью в стеклянные аквариумы, подсвеченные голубым сиянием, на фоне проплывающих обитателей, так приятно. Так приятно закрывать ей рот рукой и наматывать её волосы себе на кулак, грубо сталкиваясь с ней бедрами, а после долго целовать её губы, буквально сдерживая себя, чтобы не сожрать её полностью.       Все, что было связано с ней, все, что напоминало о ней тут же поднимало его член. Он чувствовал себя собакой Павлова. На одно только ее имя срабатывал рефлекс. Загоралось желание, вспыхивали воспоминания проведенных бессонных ночей и он тут же был готов разорвать на ней одежду. Он сменил все свои брюки на свободные, на встречу с Хантрикс приходил в классических образах, и часто надевал водолазки с высоким горлом, чтобы спрятать всё ею подаренное. Весь его мир крутился вокруг неё, всё его нутро было подчинённое ею. И если раньше Руми была инструментом для достижения собственных целей, то теперь он чувствовал, что Руми и есть сама цель.       Джину не говорил ей о своих чувствах, когда она лежала рядом с ним, разгоряченная и обмякшая, приятно уставшая после яркой ночи и проваливающаяся в сон. Он не говорил ей о своих чувствах, когда она встречалась с ним взглядом и заманивала к себе в гримёрку. Не говорил о чувствах в записках, то и дело оставляемых в её сумочке. Он не говорил, что был одержим ею, но верил, что она это чувствовала. Верил, что все его прикосновения, все его влажные и нежные поцелуи на пылающей коже твердили ей об этом. Твердили, что она центр его новой вселенной, которую он изначально не хотел создавать. Которая казалась ему чуждой. Ему отчаянно хотелось верить, что она испытывала к нему тоже самое, что он был для нее чем-то большим, чем секс-аттракцион.       Джину не заметил, как стал не скрывать свою одержимость. Он перестал держать дистанцию и постоянно держался в близи, то и дело мелькая на её фоне тенью. На всех их встречах он специально заставлял всех своих парней приобрести цветы для Миры и Зои, чтобы самому потеряться на их фоне и вручить их Руми. Чтобы не выделяться и не подставить её перед подругами. Он начинал мыслить наперёд и предугадывал все её желания. Он не заметил, как их секс стал куда мягче, нежнее, чувственнее. Она бывала жесткой, но в конце концов терялась в его объятиях и сливалась с ним в единое целое, нежно отвечая на поцелуи и целуя сама, никогда ранее не проявлявшая инициативу в долгих и медленных поцелуях.       Джину замечал, что она оставалась по утрам дольше и часто ждала пока он проснется, чтобы попрощаться и поцеловать его на дорожку. Он замечал оставленные ею вещи, чаще всего это были незначительные мелочи: помада для губ, резинка для волос, кольцо или серёжка от пирсинга, слетевшая ночью и позабытая на постели. Он замечал все её эмоциональные изменения, замечал как она ластилась к нему по ночам, словно кошка, прижимаясь плотнее и теснее, как тянулась к его губам за очередным кротким поцелуем и что-то мурлыкающе шептала на ухо, поглаживая его спину или грудь кончиками острых ногтей.       Руми становилась мягче, нежнее, тактильнее и Джину понимал, что смог подчинить её стихию, завоевать доверие, дать ей что-то большее, чем страстный секс. Он видел, как она переставала стесняться его в обыденности, заводила разговоры о самом разном, будь это неудавшийся маникюр, который она показывала ему раз за разом, указывая на все замеченные ею недостатки или новое бельё, что натерло ей кожу. Джину утешал её объятиями и поцелуями, уговаривая выкинуть несчастное белье и находиться рядом с ним абсолютно голой, ведь так ему нравилось даже больше.       Их совместные мероприятия все чаще заканчивались тесными контактами, он всегда старался держаться с ней рядом или позади неё, аккуратно касаться её пальцев пока никто не видел, а вечером получать за сделанное, тыканьем носа в экран телефона с нарезками их взаимодействий от фанатов. Руми ругала его и тут же ложилась рядом, чтобы посмотреть все творчество и обсудить его вместе с ним. Джину нравилось с ней говорить, нравилось её слушать и просто наслаждаться её эмоциями. Он даже подбивал своих соучастников группы на романтику в сторону её подруг, чтобы не выделяться на фоне. Чтобы все казалось непринуждённым и случайным. Чтобы каждый ее смешок, пущенный в его сторону, казался естественным. Он делал все, только бы ей было комфортно существовать в его вселенной. Он выводил её в места, спрятанные от большого количества людей, натягивал капюшон своей куртки на голову и рассказывал о дворцах, сохранившихся со времен его существования. Он видел в её глазах восхищение и отвечал на все её вопросы.       Все его демоническое вытеснялось с каждым днем, все его человеческое заполняло его до краев. Руми возвращала его к жизни и он ей был безумно благодарен. Безумно влюблен в неё и безумно ею одержим.