Пересекая галактику

      Пешком далеко не уйдешь, а Анфи нужно дальше, чем край света. Поэтому она покупает билет на поезд, не слишком задумываясь, куда поедет; выбирает направление по зову сердца, наугад — зажмурившись и ткнув пальцем. У нее нет четкого маршрута, ей не нужно в какой-то определенный город, ее личное «из пункта А в пункт Б» — из академии Отори к Тендзе Утэне.       Утэна — не цель. Утэна — путеводная звезда, и Анфи больше не испугать неопределенностью.       Так начинается путешествие. В ожидании поезда при свете фонаря они с Чу-Чу делят на двоих печенье, и Анфи смеется, наблюдая, как тот собирает рассыпавшиеся по скамейке крошки. Чу-Чу хозяйственный и запасливый, а дорога все-таки не близкая, нужно быть готовым ко всему. Анфи, наверное, тоже следует вести себя серьезнее, но она ничего не может с собой поделать. Да и не хочет: уже очень, очень давно она не испытывала такой легкости. Кажется, если подует ветер - тут же унесет ее, невесомую, словно лепесток розы, куда глаза глядят. А ей того и нужно.       Близится полночь.       Укол тревоги Анфи испытывает, лишь вглядевшись в прямоугольник билета. «Земля — Андромеда. Через Орион, Плеяды». И большой красный штамп в правом нижнем углу: «Галактическая железная дорога». Это похоже на шутку, причем злую, как приглашение на край света. Анфи хорошо знает цену таким приглашениям, но старается успокоить себя, убедить, что Акио не властен над миром за пределами академии. Ему до нее теперь не дотянуться, а она не вернется добровольно — игры в принцесс и принцев Анфи наконец-то переросла.       Избавиться от беспокойства получается не сразу: что если в большом мире за стенами академии есть и другие игроки, подобные им с братом? Вырваться из одной клетки только затем, чтоб угодить в новую, страшно. А потом Анфи вспоминает сказку о двух мальчиках, путешествии по Млечному пути на поезде, о смерти, дружбе и вечности. Может, все идет так, как должно, и рельсы — самая подходящая дорога из академии Отори.       Жаль, она не догадалась купить яблок в дорогу.       Поезд выкатывается из-за поворота новой насмешкой — на этот раз над ожиданиями Анфи. Вместо обыкновенного локомотива и обтекаемых форм — огромное черное чудовище, исходящее сизым паром, свистом и рокотом массивных механизмов. Паровоз с тендером и выводком вагонов ему под стать, как будто сбежавших с железных дорог начала двадцатого века. Анфи не верится, что такие поезда еще существуют где-то, кроме музеев. Она прикрывает глаза рукой — крупный фонарь слепит желтоватым светом, когда поезд подходит к перрону, — но все-таки замечает три девятки на носу паровоза. Анфи окутывают запахи: густой — дыма, резкий — разгоряченного металла. Теплый ветер касается лица, а ногам передается дрожь платформы. Все взаправду.       Чу-Чу встревожено пищит и шустро взбирается на плечо Анфи, прячется за прядью ее волос. Как ни странно, это придает решимости — ей-то не за кем прятаться. Ей нужно идти.       У дверей вагона Анфи все же мешкает, оглядывается по сторонам, хотя смотреть не на кого — на перроне она по-прежнему одна, никто не стремится попасть на Андромеду или хотя бы поближе к Плеядам, никто не показывается из поезда. Только окна бросают золотистые прямоугольники света ей под ноги.       Анфи невольно вздрагивает, когда рядом раздается вежливое:       — Добро пожаловать на Галактические железные дороги. Позвольте ваш билет?       Анфи торопливо, а оттого неловко, роется в карманах, хотя билет еще совсем недавно был у нее в руках. Находит, вручает проводнику, и, пока тот изучает небольшой прямоугольник со странным текстом, рассматривает его самого. Низенький, даже ей существенно уступает в росте, коренастый, облаченный с синий мундир, а форменная фуражка надвинута на самые глаза. Несмотря на все старания, ей так и не удается рассмотреть лицо даже когда проводник поднимает голову и возвращает билет — оно тонет в плотной тени, словно само состоит из сгустка полуночной тьмы.       Анфи вспоминает театр теней, но тут же отмахивается и от него, и от всех остальных образов заодно — пусть остаются на перроне, здесь им самое место. И — храбро ныряет в раскрытую пасть поезда.       В вагоне совсем не пахнет гарью и дымом, только теплом и деревом. Мягкий свет обволакивает, но его спокойный уют кажется Анфи обманчивым. В почти пустом вагоне место себе она отыскивает без труда, убирает чемодан на полку и опускается на обитое зеленой материей сиденье у окна. Чу-Чу не торопится спускаться с плеча, крепко держится за воротник. Может, и правильно: она забыла уточнить, можно ли в поезд с животными. Это просто не приходило в голову — странно относиться к другу как к питомцу. Но даже в академии почти никто не понимал таких простых вещей.       Академия Отори где-то там, за стеклом. Наверное, Анфи должна что-то чувствовать к ней, к прошлому, к вечности, которую оставляет навсегда, но все, что находится — безразличие и легкое нетерпение. Поезд отправляется ровно в полночь, а до нее остается лишь пара минут.       Наконец пронзительный свисток звенит в ушах. Анфи ощущает, как трогается поезд: сначала короткий толчок, а потом на смену ему приходят толчки более мягкие, равномерные, сливающиеся в одно непрерывное движение под аккомпанемент монотонного перестука колес.       — А ты не хочешь попрощаться, Чу-Чу? — спрашивает Анфи.       Нет, не хочет, и все же соскальзывает на подоконник, утыкается мордочкой в стекло. Анфи следует его примеру — просто так, за компанию, из любопытства. Все-таки не каждый день ей приходится куда-то уезжать. Они вместе всматриваются в ночную тьму, и, кажется, вместе понимают, что перрон со всеми остальными огнями вокзала остается не только позади, но и внизу. Переглядываются. Анфи не припоминает рядом холмов, а поезд продолжает набирать высоту, будто в самом деле стремится поравняться со звездами. Анфи знает, что это невозможно, но тот, кто управляет локомотивом с тремя девятками, похоже, нет. Отдаляется вокзал, затем — город, еще немного — и Чу-Чу удивленно тычет пальцем в голубой мячик, расписанный облаками, игрушечный на фоне небрежно посеребренной звездами черноты.       Анфи не хочется смотреть на звезды. На них она насмотрелась и наслушалась, наверное, на всю жизнь вперед. Может, когда-нибудь все изменится. Когда-нибудь, в другом месте, в другой компании… А пока руки подрагивают от восхитительной смеси легкого испуга и детского восхищения. Она отлипает от окна и собирает вопросы, которые стоит задать проводнику. Получается целый букет.       Станции — не чета звездному небу, это совсем другое. Безжизненный Марс нравится Анфи больше утопающего в зелени, укрытого голубым небесным шелком Титана. Опасности Марса явные и колючие, как местные ветры, пропитанные духом отчаяния и запустения, еще долго хрустящие красным песком на зубах. Титан же встречает разноцветными розами, но стоит зазеваться — непременно вопьется всеми шипами, до поры прикрытыми ярко-зеленой листвой и иллюзией свободы. Хорошо, если обойдется без яда.       К счастью, Анфи давно разучилась доверять розам, ее такими трюками больше не обманешь — оба раза она просто сбегает, едва заподозрив опасность. Может, она не самая умная, не самая рассудительная, и уж наверняка не самая смелая, но точно не самоубийца: ее больше не окружают коконом стены академии, если здесь умрешь — умрешь взаправду, и тогда уже ни за что не получится встретиться с Утэной.       Разглядеть лицо проводника не удается даже при свете ламп. Только глаза поблескивают из-под козырька, словно звезды.       Анфи привыкает к новому распорядку, привыкает обедать в вагоне-ресторане и таскать кусочки для Чу-Чу, пока никто не видит, часами смотреть в окно на звезды, дремать, когда надоедает смотреть. Привыкает к размеренному перестуку колес, не смолкающему ни на мгновение. Очень быстро звук становится таким же привычным и незаметным, как дыхание, как биение собственного сердца. Внимание уже не останавливается на нем, а без него словно чего-то не хватает.       У космического поезда нет рельс — они ему просто не нужны. Анфи подозревает, что даже следование проложенным земным маршрутам всего лишь дань традиции, видимость, хотя не знает этого точно. Многие тонкости, а вместе с ними и объяснения проводника, от нее ускользают. Она никогда не была сильна ни в математике, ни в физике. Может, поэтому ей легко принять, что пояс астероидов поезд проходит по тоннелю. Проблемы начинаются потом — когда гаснет свет, и аномалия погружает вагоны в кромешную, гробовую тьму.       Тьма длится вечность и еще немного, а потом, в дальнем углу вагона, начинает истончаться и выцветать.       — Пойдем посмотрим? — говорит Анфи, поднимаясь с сиденья.       После неподвижности и темноты, в которой растворяешься невольно и будто бы неизбежно, любое движение, любая возможность ощущать, слышать, видеть приносит радость и огромное облегчение. Она все еще цельная и живая. Только Чу-Чу ее идея не нравится. Он изо всех сил цепляется сначала за жакет, потом — за подол платья, пищит и мотает головой, так что даже поднимает ушами легкий ветерок.       — Не капризничай, — строго, в воспитательных целях добавляет Анфи. — Иначе я оставлю тебя здесь одного.       Конечно, она так ни за что не поступит, но угроза срабатывает: Чу-Чу смиряется и привычно лезет на плечо. Анфи даже становится немного стыдно, когда она ощущает дрожь маленького тельца у своей шеи.       Мягкий свет в углу не становится ни ярче, ни слабее. Анфи думает, что у кого-то из пассажиров нашелся фонарик или газовая лампа. Человек сидит спиной к ней, но оборачивается, когда Анфи подходит ближе. У него нет ни фонаря, ни лампы, его руки пусты, правая с царственной непринужденностью покоится на спинке сиденья, а сияние словно исходит от него самого. Анфи даже не нужно видеть лица, она сразу узнала бы и эту позу, и небрежно расстегнутую красную рубашку, обнажающую широкую смуглую грудь.       Зеленая материя сиденья выцветает до белизны, раздается вширь.       — Иди ко мне, Анфи, — говорит Акио тоном человека, уверенного как в своем праве отдавать распоряжения, так и в том, что она не может не подчиниться. Потому что иначе не бывает.       Бывает — теперь. Хорошо знакомая безысходность и пустота накатывают волной, но Анфи больше не готова тонуть, больше не хочет страдать. Она выбрала свой путь, и сворачивать с него не станет. Акио выбрал продолжать бегать по кругу.       — Нет, — отчетливо говорит Анфи и отступает.       Мгновение спустя она обнаруживает себя сидящей на прежнем месте у окна. Никакого сияния, никакого Акио. В вагоне горит ровный свет, как раньше.       — Эй, ты в порядке?       Анфи не сразу понимает, что немелодичный мальчишеский голос и вопрос обращены к ней, качает головой, потом, опомнившись, кивает:       — Да, прошу прощения за беспокойство.       Мальчик под стать голосу — не самый симпатичный, с носом картошкой и небольшими темными глазами. Зато беспокойство в них настоящее.       — Что-то на тебе лица нет, — замечает мальчик с сомнением. — Как будто призрака увидела.       В каком-то смысле так оно и есть, думает Анфи, но оставляет эту мысль при себе, а для мальчика надевает дежурную улыбку, безмолвное «не стоит волноваться». Неискушенного в притворстве ребенка этим легко обмануть, избавив и его, и себя от новых вопросов и случайных истин.       — Это иллюзии, — мягко замечает его спутница, молодая красивая женщина, закутанная в черные одежды. Отчего-то Анфи на мгновение кажется, что она похожа на Утэну… Но и это лишь иллюзия, между ними нет и не может быть никакого сходства. — Но уже все позади, мы благополучно миновали тоннель.       Анфи кивает, и все не может отвести взгляд от этой странной пары, даже когда они уходят в свой вагон. Длинные золотые пряди струятся по темной материи, словно пытаются обвить тонкий стан, а Анфи все еще отчетливо видит печальный взгляд принцессы, которую никто не спас. О принцессах она знает все — может быть, даже больше, чем о сомнительных приглашениях и розах, — так что слова не могут успокоить и унять колотящееся сердце. И еще Анфи знает, на что способны иллюзии. Особенно те, которые лепишь сам из несбыточных надежд, заблуждений и страха.       Объятия Плутона сердечны  — в самом буквальном смысле, Анфи долго удивляется сердцу планеты, отчетливо виднеющемуся на поверхности, — но холодны, как лед. И это тоже не фигура речи. Зимняя стужа окутывает весь состав почти на целых семь земных суток, которые умещаются в одни местные. На каждой станции поезд задерживается ровно на одни местные сутки. Это правило.       Анфи не прощается с Солнечной системой, как не прощалась ни с академией, ни с Землей. Ее больше заботит Чу-Чу, который, конечно же, простудился.       Следующая станция славится своей библиотекой. Перед входом две статуи: мальчик, прячущий золотое яблоко за спиной, и девочка, застывшая в нерешительной позе. Анфи проходит между ними и думает, что так до сих пор и не купила яблок.       Она долго бродит по библиотеке, погружаясь все глубже и глубже, листает книги, написанные на разных языках — то и дело под руку лезут какие-то «лягушки» в однотонных обложках, — дольше всего задерживается в отделе манги, но так ничего интересного для себя и не находит. Может, потому, что не ищет ничего определенного.       — Завораживает, не правда ли?       Голос уносится эхом куда-то в невообразимую высоту, под далекие своды. У Анфи от него мурашки бегут по коже — и совсем не от восторга. Но и не от страха тоже. Она оборачивается нарочито медленно и встречается взглядом с мужчиной. У него светло-розовые волосы и приветливая улыбка, от которой веет потусторонним холодом, превосходящим даже ледяные ветры Плутона. Если долго не покидать гроб, такие вещи начинаешь чувствовать кожей.       — Как-то не очень, — роняет Анфи и уходит, не оборачиваясь.       Этажом выше она замечает меж стеллажей девочку с розовыми волосами. Девочка могла бы быть Утэной, но Анфи знает — это кто-то другой. И все равно от ее взгляда сердце наконец-то согревается.       А еще Анфи успевает купить яблок, и под привычный перестук колес вырезает из них зайчиков. Чу-Чу они очень нравятся, мальчику, который путешествует вместе с печальной принцессой, — тоже. А вот сказки о принце ему не по душе.       — Потому что принцем хотела стать девушка? — осторожно уточняет Анфи.       — Не быфает никаких пхинцев, — пытается объяснить мальчик, но принцесса в черном перебивает его:       — Тэцуро, не вежливо говорить с набитым ртом.       Тэцуро послушно дожевывает кусочек яблока и только потом продолжает:       — Не бывает принцев. Вот графья бывают. Или графы… А, не важно, лучше бы их совсем не было! Еще благородные пираты есть…       Интересно, понравились бы Утэне пираты, думает Анфи.       Люди-тени, люди-светлячки, города-призраки и дикие планеты с динозаврами — всех экспресс оставляет позади. Анфи погружается в чуждые миры на сутки, но обычно ей достаточно совсем немного времени, чтоб понять: нет, этот мир совсем не подходит Утэне.       На очередной планете строят стены до небес, а девочки в бело-синей школьной форме кроме портфелей и телефонов носят за плечами винтовки — почти как модный аксессуар. Сирена оглушает Анфи — на какое-то мгновение она теряется совсем, словно мир растворяется, лишается объема и материальности, остается только этот пронзительный резкий звук, ввинчивающийся в мозг, пронизывающий все тело острым зазубренным штопором. Потом это проходит, и Анфи различает голоса девочек. Девочки взволнованы, но почти не боятся.       — Медведи!       — Медведи опять пробрались через стену!       — Проклятые медведи…       Голоса сливаются в нестройный хор. Девочки прячут телефоны и перехватывают винтовки поудобнее, как будто ожидают, что из ближайших кустов выскочит медведь. Может, и правда выскочит — этого Анфи не знает. Медведей она совсем не боится, а вот винтовки и сирены ее пугают. И все же она не может не отметить, как выверены и по-своему красивы движения девочек, как легко и привычно ложатся тонкие пальцы на спусковые крючки. Так похоже на дуэлянтов.       И еще на одно короткое мгновение Анфи кажется, что среди девочек — ее Утэна. Снова иллюзия, конечно. Если среди них и есть Утэна, то точно не ее. У той девочки слишком серьезные глаза, их цвет слишком глубокий, фиолетовый. Глаза Утэны ясные и голубые, как высокое летнее небо. Из общего у них — упрямство, только и оно тоже разное.       Анфи уходит, так и не увидев ни одного медведя. Зато и ни одного выстрела не слышит.       Асакуса ей не нравится. Слишком много шума и движения, перекрестков и странных дорожных знаков. Слишком много людей. Они кишат, как муравьи. Только за муравьями наблюдать интересно, а среди людей, да еще в таком количестве, Анфи по-прежнему чувствует себя не в своей тарелке. Хочется убежать. И она сбегает, напоследок успевая поймать счастливое предсказание хорошенькой девушки с огромного экрана и бегущую строку: «Принц существует между любовью и страстью».       — Это вчерашняя новость, — бормочет Анфи. — В конце концов, принцев не бывает, помнишь?       Чу-Чу согласно пищит с правого плеча.       — Зато бывает соба!       Чу-Чу оживляется, все-таки он большой любитель хорошо поесть, а в маленьком старом ресторанчике Анфи наконец-то обретает какое-то подобие одиночества, покоя и тишины. Приветливый пожилой мужчина подает им по миске, полной ароматного бульона и лапши, щедро присыпанной зеленым луком. Чу-Чу свою порцию уплетает мгновенно, а вот Анфи едва успевает попробовать — миска вдруг взлетает у нее прямо из рук и скрывается за дверью. Анфи кажется, что она заметила хитрую мордочку выдры, обхватившей миску маленькими цепкими лапками.       — Ну дела… — озадаченно бормочет мужчина рядом, а она бросается проверять билет.       Всю обратную дорогу до поезда Анфи не выпускает заветный прямоугольник из рук — от предложенной второй порции она благоразумно отказалась и решила ни на минуту дольше в Асакусе не оставаться.       В вагоне непривычно людно — Анфи отмечает нескольких новых пассажиров через два ряда от себя, но тут же забывает о них.       — Представляете? Тарелка просто взлетела в воздух и унеслась! Я, конечно, всякое видела, даже карри, которое меняет людей телами, но такое со мной впервые.       У двери в противоположном конце вагона беседуют проводник и девушка в синих джинсах и розовой ветровке, с небрежно болтающимся на одном плече рюкзаком. Розовые волосы ложатся на спину, скрывают лицо, но это не так уж важно. Анфи прирастает к полу, где стояла, не в силах сдвинуться с места, не в состоянии произнести хоть слово. Потом слова срываются сами, и голос звучит, будто рождается сам по себе, вне ее тела:       — Утэна! Милая Утэна!       Чу-Чу оказывается проворней всех. Утэна не успевает обернуться, а он уже соскальзывает на пол, проносится между рядов кресел и ловкой обезьянкой взбирается по штанине на руки. Когда Анфи наконец удается пошевелиться, она кажется себе такой невесомой, почти бестелесной, как в самом начале путешествия. Подует ветер — унесет. И ее правда уносит, она падает в объятия Утэны, приникает к ней всем телом — не то пытается сама обрести форму и вес, не то хочет убедиться, что перед ней не иллюзия.       Нет, теперь все по-настоящему. И тепло щеки, к которой Анфи прислоняется своей, и крепкие объятья. Кажется, они стоят так целую вечность, прежде, чем неловкое покашливание проводника заставляет их отстраниться друг от друга. И даже тогда Анфи не в силах отпустить совсем, перехватывает ладони, сживает пальцы в своих. Руки без кольца — печати розы — кажутся почти до неприличия нагими.       — Ты до конечной? — почему-то неуверенно спрашивает Утэна.       Анфи качает головой и улыбается — как никогда искренне:       — Нет, теперь только во внешний мир!