Чёрный сахар

Холодный ветер пробирался под тонкую куртку Ники, заставляя его съёжиться и крепче вцепиться в руль украденного велосипеда. Колёса скрипели по разбитой дороге, оставляя за собой пыльный след. Он ехал уже больше часа, удаляясь от района, где ещё теплилась жизнь, пусть и не самая благополучная. Но там его больше не ждали. Ровно три дня назад его вышвырнули из дома. Он помнил каждую секунду этого момента. Как отец, обычно сдержанный и молчаливый, внезапно взорвался, словно бомба замедленного действия. Как мать отвернулась, будто он был чем-то грязным, чем-то неправильным. Их голоса сливались в один сплошной гул, но отдельные слова врезались в память навсегда: Убирайся, Больше не наш сын, Мерзость. Ники не стал спорить. Он просто вышел, захлопнув за собой дверь, и больше не оглянулся. Первые ночи он провёл в парке, прячась от патрулей и других бездомных. Еду воровал в маленьких магазинчиках, где камеры висели чисто для вида. Он научился выбирать моменты, когда продавцы отвлекались, и хватал первое, что попадалось под руку: шоколадки, булки, банки с газировкой. Потом нашёл велосипед — старый, с потрёпанным сиденьем, но на ходу. Это был его шанс уехать подальше. И вот теперь он здесь. Заброшенный район, где когда-то кипела жизнь, теперь напоминал декорации к постапокалиптическому фильму. Пустые дома с выбитыми стёклами, треснувший асфальт, поросший сорняками. Тишина. Лишь изредка ветер шевелил обрывки рекламных баннеров, болтающихся на ржавых каркасах. Ники слез с велосипеда и подкатил его к одному из домов. Он выглядел крепче остальных — стены ещё целы, крыша не провалилась. Окна были забиты фанерой, но дверь приоткрывалась с противным скрипом. Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то ещё — может, плесенью, а может, воспоминаниями о тех, кто жил здесь до того, как это место стало никому не нужным. Он осторожно шагнул внутрь, прислушиваясь к каждому шороху. Пол скрипел под ногами, но держал. В углу валялись пустые банки из-под пива и окурки — значит, кто-то тут бывал, но сейчас явно никого не было. — Ладно... — прошептал Ники, опускаясь на пол. Сумка с краденой едой мягко шлёпнулась рядом. Он достал булку, уже немного помятую, и откусил. Было невкусно, но он давно перестал обращать на это внимание. Прошло несколько недель — может, полтора месяца, может, два. Время в заброшенном районе текло по-другому, без календарей и часов, только по смене света за заколоченными окнами. Ники уже привык к этому. Привык к тому, как холодный пол впитывает тепло тела за ночь, как ветер воет в пустых комнатах, как крысы шуршат в углах, но не решаются подойти слишком близко. Он научился жить так, будто это и есть норма. В тот день он, как обычно, отправился за едой. Магазин на окраине был лёгкой добычей — камеры тут не работали уже годами, а продавец, пожилой мужчина с вечно затуманенным взглядом, чаще смотрел в телефон, чем на полки. Ники действовал быстро: несколько шоколадных батончиков, булочки, банка энергетика, он ненавидел вкус, но иногда нужно было просто не уснуть, всё это исчезало в потертом рюкзаке, который он нашёл на свалке. Он уже собирался уходить, когда заметил на нижней полке пачку орехов — дорогих, в яркой упаковке. На секунду задержался, потом сунул и их в карман. Обратная дорога заняла меньше времени — он знал каждый поворот, каждую яму на дороге. Но сегодня что-то было не так. В узком переулке между двумя полуразрушенными домами сидел мальчик. Маленький, лет восьми, не больше. Он поджал колени к груди, дрожал, хотя на улице было не так холодно. Одежда — потрёпанная куртка и штаны, которые явно ему не по размеру, — кричала о том, что он здесь не просто так. Что у него нет дома. Ники остановился. Стоял и смотрел. Мальчик поднял голову. Глаза — слишком большие для такого худого лица, слишком взрослые для ребёнка. Ники молча достал из рюкзака одну из булочек — тульскую, сладкую, с липкой глазурью. Протянул. Мальчик осторожно взял, словно боялся, что её отнимут. Потом начал есть, сначала медленно, потом жадно, крошки падали на асфальт. — Тебя как зовут? — спросил Ники. Мальчик проглотил последний кусок, вытер рот рукавом. — Эван. — Я Ники. Они сидели в переулке ещё минут тридцать. Эван говорил мало — только то, что его мама «ушла»,Ники не уточнял, куда, что он прятался от каких-то людей, что он голоден. Ники слушал, кивал, иногда вставлял что-то своё, но не про дом, не про родителей. Эти темы были закрыты. Когда Ники встал, чтобы уйти, Эван вдруг схватил его за руку. — Возьми меня с собой. Голос дрожал, но не от страха. От надежды. Ники сжал зубы. Он знал, что это плохая идея. Он едва справлялся сам, как он поможет ещё кому-то? Но когда он посмотрел в эти глаза — слишком взрослые, слишком уставшие, — он не смог сказать «нет». — Ладно. Так они и пошли — двое, а не он один. Эван оказался тихим. Он не жаловался, не просил лишнего, просто сидел в углу их заброшенного дома, когда Ники уходил за едой, и загорался, когда тот возвращался. Иногда они разговаривали. Иногда молчали. Прошло два года. Ники исполнилось пятнадцать, и он больше не мог закрывать глаза на то, что их жизнь — это тонкая нить, которая вот-вот порвётся. Всё началось с него и Эвана, но теперь их было шестеро. Дети появлялись будто из ниоткуда. То Эван находил кого-то у мусорных баков, то Ники натыкался на очередного мальчишку, дрожащего в подворотне. Все они были разными — кто-то молчал днями, кто-то плакал по ночам, кто-то цеплялся за Ники, как за последнюю надежду. Но у всех была одна общая черта: их бросили. И Ники не мог пройти мимо. Самому младшему, Лео, было всего пять. Он почти не говорил, только смотрел большими глазами и держался за подол Никиной рубашки, когда тот выходил из комнаты. Старшим после Ники был Эван — ему уже десять, и он старался помогать, как мог. Остальные — Джейк, Мейсон, Лука — где-то посередине. Сначала Ники думал, что справится. Воровал больше еды, делил её на всех, находил одежду на помойках, стирал в лужах после дождя. Но детей становилось больше, а еды — меньше. Однажды он вернулся с пустыми руками. Лео плакал. Джейк сидел, обхватив живот, а Мейсон просто смотрел в стену. Эван молча подошёл и потянул Ники за руку: — Мы не справляемся. И Ники понял — так больше нельзя. Он был несовершеннолетним. Без документов. Без образования. Никто не дал бы ему работу — даже самую грязную. Оставался только один вариант. Он знал, что красивее большинства своих сверстников. Чёрные волнистые волосы, тёмная кожа, отливающая золотом на солнце, карие глаза, в которых слишком рано поселилась усталость. Тело — подтянутое, гибкое, потому что голод и постоянный бег от всего на свете не оставляли шансов на лишний жир. Его взяли почти сразу. Бордель находился на окраине города, в здании, которое когда-то было офисом, а теперь скрывало за потемневшими стенами совсем другую жизнь. Хозяйка — женщина за сорок с резким голосом и холодными глазами — окинула его взглядом, будто оценивая товар, и кивнула: — Документы сделаем. Но 70% — мои. Он согласился. Первая ночь была кошмаром. Клиент — мужчина лет пятидесяти с жирными руками и дыханием, пропахшим виски. Ники стиснул зубы, думал о деньгах, о еде, о том, как Лео наконец-то перестанет плакать от голода. Утром ему вручили пачку купюр. Так началось. Каждую ночь — разные люди. Кто-то грубый, кто-то, наоборот, стеснялся. Кто-то платил щедро, кто-то пытался сэкономить. Ники научился улыбаться, когда хотелось кричать, терпеть, когда хотелось убежать. Но зато теперь он мог купить еду. Настоящую. Не ворованную. Через месяц у них появился дом. Настоящий. Заброшенный район, конечно, но теперь — их. Дом был старый, с трещинами в стенах, протекающей крышей, но он был их. Ники заплатил за него гроши — никто не хотел селиться в таком месте. Они переехали. Первые дни были хаосом: мыли полы, выкидывали хлам, заколачивали дыры в стенах. Потом Ники вызвал мастеров — тех, кто не задавал лишних вопросов. Провели воду, починили электричество. Теперь у них был свет. Теперь у них была ванная. Теперь они могли жить. Не выживать. Каждую ночь Ники откладывал деньги. Иногда больше, иногда меньше, но копил. Брал дополнительные смены, терпел больше, чем хотел бы. Однажды он купил Лео новую куртку. Джейку — книжку с картинками. Эвану — кроссовки, которые не разваливались на ходу. И каждый раз, когда он возвращался утром, смывая с себя чужой пот и запахи, он видел их лица — и понимал, что это того стоит.