Улыбайся

— Улыбнись… Ну, улыбнись же, — ласковый голос мягко проходился по кромке уха, проникая сквозь перепонку к самому мозгу, щекоча его своей игривостью. Слегка прохладные — от нечеловеческого облика — руки Шута аккуратно придерживали лицо Леонарда, большими пальцами приподнимая его и надавливая на уголки губ, заставляя того улыбнуться. — Тебе так идёт твоя улыбка… Она делает меня счастливым, ты же знаешь? Ты же хочешь, чтобы твой Бог был счастлив? В ответ — лишь тишина. Однако уголки губ всё же приподнялись. Единственное, что смущало Шута, — несчастные, почти щенячьи глаза Леонарда. Конечно, они по-прежнему были прекрасными, но… почему они казались пустыми? Где был прекрасный лес, заполненный пташками и удивительными созданиями природы? Где были солнечные лучи, что пробивались сквозь толщу воды, освещая волшебный подводный мир? Куда делись светлячки из той пещеры, полной изумрудов? Почему казалось, что всё стихло и замерло? Он же улыбается? Разве он не рад? Разве он не обещал, что всегда будет счастлив ради Шута? Разве Шут не контролирует его эмоции? Украв всю грусть, он должен быть счастлив. Леонард молчал. Щёки слегка дрожали от напряжения, как у куклы, которую слишком сильно разогнули в неестественной мимике. Он приподнял взгляд — в пустоте зрачков не отражалось ничего, кроме самого Шута. — Конечно, — выдохнул он. Голос был ровным, без упрёка, как у ребёнка, повторяющего выученную фразу. — Конечно, я счастлив. Ради тебя. Всегда. Он попытался улыбнуться шире. Это уже был навык. Он знал, сколько именно нужно приподнять уголки губ, как наклонить голову, чтобы это выглядело искренне. И если быть откровенно честным, он уже и не помнил, каково это — не улыбаться. Да и почему бы ему не улыбаться? Он же счастлив. А люди улыбаются, когда они счастливы. Просто от чего-то именно сейчас ему было тяжело, но сколько бы он об этом ни думал, не мог понять почему. Упрёки старика делали его счастливым. Неудачи на работе делали его счастливым. Смерти — делали его счастливым… даже если это были его коллеги. Что уж говорить о каких-то несчастных голубях или бродячих котах. Жизнь… казалась неимоверным счастьем. Он даже не понимал, как он мог грустить раньше, ведь поводов для грусти в этом мире нет. — Ты такой хороший, Леонард… — прошептал Шут, пряча лицо в его шею. — Мой прекрасный рыцарь. Моя кукла с таким хрупким сердцем. Ты делаешь всё правильно. А этот грязный мир недостоин твоих слёз. Он обвил Леонарда руками — нежно, даже чуть трепетно, будто боялся сломать. Под пальцами Он чувствовал лишь слабый пульс. Слишком равномерный для того, кто должен радоваться всему, а уж тем более — такой близости со своим богом. На какое-то мгновение в глазах Шута мелькнуло недовольство. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Леонарда, и вновь прижал подушечки пальцев к его щекам. Надавил чуть грубее, как мастер, недовольный неудачным штрихом на любимой картине. — Ты… не радуешься, — в голосе Шута не было гнева. — Почему? — Он наклонился ближе, уткнувшись лбом в висок Леонарда. Его голос зазвучал едва слышно, почти шёпотом, будто молитва: — Я ведь забрал у тебя всё плохое. Все слёзы. Все страхи. Все сомнения. Я подарил тебе радость. Почему же ты не радуешься? — Длинные пальцы в перчатках медленно скользнули по его губам с тщательностью реставратора, будто пытался стереть фальшь, заменить её настоящим светом. — Тебя нужно снова починить? — спросил Шут почти шёпотом, отражающим непосильную детскую боль и даже лёгкую обиду. Настолько искреннюю, что от неё сжимались лёгкие. — Я же могу, Леонард. Я всегда могу. Леонард вздрогнул. На долю секунды его плечи ссутулились, дыхание сбилось, но он поднял голову. Быстро и чётко. Улыбнулся шире… Натянуто, неправдоподобно… До дрожи в уголках глаз. Но он не мог перестать улыбаться. Поэт вдохнул через нос и заговорил — быстро, чуть прерывисто, будто боялся, что не успеет: — Не надо, не надо, я счастлив. Очень-очень сильно. Просто я… я не сдержался, это… это всё от счастья. Я… я ведь рядом с тобой. Так близко… как никогда. Он тихо рассмеялся, выдавливая из себя улыбку ещё краше, чем раньше. Но лицо его предало. Из покрасневших уголков глаз медленно покатились маленькие кристаллики слёз. Прозрачные, холодные, тяжело скользящие по щекам, смачивающие кожу, стекающие по подбородку, падающие на пальцы Шута. Сначала — одна. Потом — вторая. Потом — целый поток. — Прости, — начал тараторить Леонард, и губы его чуть дрогнули, но улыбка не исчезла. — Прости, я не хотел. Просто… я так счастлив. Так безумно счастлив, что… что не выдержал. Видимо, сердце переполнилось. Он продолжал улыбаться, и глаза у него были полны настоящих, горьких слез, стереть которые было невозможно, ведь это было счастье, и оно должно быть настоящим, даже если оно пачкает руки божества, растекаясь каплями по его запястьям и умываясь в кружевном манжете. Бог смотрел на них как на что-то незнакомое. Как будто не верил, что это возможно — плакать и улыбаться одновременно. — Но… почему ты плачешь?.. — голос Шута звучал по-прежнему ласково, но в нем появилась неуверенность. Сломанная нота, проходящая через идеальную партию скрипача. Он поднял руку и осторожно провёл пальцем по щеке Леонарда. Слеза осталась на подушечке его пальца — холодная, почти маслянистая, словно что-то чужое. Он смотрел на нее так, как кто-то смотрит на насекомое, случайно севшее на одежду. — Ты же не должен… — Он снова взглянул Леонарду в глаза, словно ища ответ там, в этой пустоте, в этих стеклянных, бесконечно знакомых глазах. — Я же починил тебя. Я же забрал всё плохое. Медленно и осторожно вытер слезы. Еще раз. И снова. Он вытирал их, как кто-то вытирает пятно со стекла — с усилием, но осторожно, веря, что если будет достаточно долго тереть, то они исчезнут. Но они не исчезли. Леонард продолжал улыбаться. Улыбка стала шире. Болезненнее. Губы дрожали, в глазах светилась лихорадка, грудная клетка сотрясалась от частого движения, он показал только, что пробежал долгую дистанцию. Крепкие плечи мужчины мелко дрожали. Пальцы непроизвольно дотронулись до тёмных волос Шута, заставляя того нагнуться ещё ближе. — Это… это от счастья, правда… — сказал он хрипло. — Я просто… слишком счастлив. Я рядом с тобой, и… и сердце не справляется. Он попытался рассмеяться. Голос сорвался на вздох. Смешок прозвучал как произведение, перевёрнутое наизнанку. — Это просто… счастье. Понимаешь? Он прижал ладонь к груди, пытаясь держать что-то внутри. Что-то, что распирало изнутри, булькало под рёбрами, разливалось по венам, как горячий яд. Шут снова обнял его. Крепче. Почти с отчаянием. — Ты мой, — прошептал Он. — Я заберу всё, что делает тебе больно. Только улыбайся всегда. Леонард послушно кивнул, как кукла, которую задали команду. Он продолжал улыбаться. Губы начали белеть от напряжения. Слёзы не прекратились. Грудь всё так же тяжело поднималась и опускалась. Сердце билось слишком быстро, как у маленького маленького ребенка, пойманного в капкане, который при этом пытался мурлыкать, чтобы его не добили.

***

Шут исчез — так же внезапно, как и появился, словно растворился в воздухе, оставив после себя запах чего-то сладкого и вяжущего, — комната обустроилась в глухую тишину. Леонард стоял посреди комнаты. Теперь уже один, если не считать надоедливый голос в голове, что вновь бормотал что-то неразумное о том, насколько он на самом деле глуп и несчастен. Тени ползли по полу, цеплялись за его ноги, за пальцы, за лицо, будто пытались сдёрнуть с него эту улыбку, но она не поддавалась. Упрямая, выученная, навсегда вросшая в черты лица, она осталась с ним. Он медленно опустился на пол, прислонился спиной к холодной стене. Руки лежали на коленях, ладонями вверх, как у просителя. Голова чуть наклонена. Глаза блестели от слёз, не прекращавших течь и разбивавшихся о ледяной пол пустой квартиры. Он молчал. Только грудь дрожала — будто где-то внутри всё ещё билось сердце. Билось быстро. Билось больно. Как будто оно всё ещё было живым после всех манипуляций… Но никто не должен был об этом знать. Он должен был быть счастлив. Он был счастлив. Он улыбался. Он всё ещё улыбался.