ГЛАВА 1
2 июля 2025 г., 01:12
«На Гавайях слово «охана» — это товар. Его продают туристам вместе с цветочными леями и фальшивыми улыбками. Его вшивают в сознание, как обязательный программный код, в котором я всегда была ошибкой. Переменной, нарушающей гармонию всего уравнения. Меня всегда изучали, анализировали, пытались исправить, как дефектный механизм, не понимая, что сломана система, в которую его поместили. Но механизм, который не вписывается в систему, рано или поздно из неё исключают. Или он исключает себя сам. Я ещё не знала, что существует и третий, самый худший вариант: когда система находит для тебя новое, куда более чудовищное применение.
Сознание в тот день плыло в химическом тумане, искажая шум прибоя и превращая мир в вязкую, замедленную абстракцию. Это было остаточное действие тех таблеток, что должны были стать билетом в один конец, но вместо этого стали причиной моей поимки. Я сбежала на те скалы, чтобы стереть себя с этого острова, где моя бледная кожа и светлые волосы — наследие шведской крови матери, женщины холодной, как балтийский лёд — всегда были чужеродным пятном на фоне тропического буйства. Именно там, на краю, меня и нашёл этот акулоподобный урод. Его примитивные сканеры, должно быть, среагировали на аномалию в моей крови, приняв меня за один из потерянных образцов того учёного. Неуклюжая громадина. Мои рефлексы были заторможены, тело — чужим и непослушным. Я даже не успела закричать, когда его тяжёлая лапа сомкнулась на мне, вырывая из одного кошмара и бросая в другой, куда более реальный и осязаемый…»
Сдавленный, влажный воздух полуразрушенного крейсера Федерации модели 18-38, служившего теперь логовом для опального капитана, казалось, звенел от напряжения. В центре него, замутненного плексигласа транспортной капсулы, металась пойманная душа. Кайона Кекоа, еще не оправившаяся от одного потрясения, угодила прямиком в другое, и теперь её отчаяние выливалось в глухие удары кулаками по прозрачной стене и сдавленные, полные бессильной ярости крики, обращенные к громадному, неуклюжему существу снаружи. Каждый удар отдавался болью в костяшках, но физическая боль была ничто по сравнению с унизительным чувством плена и абсурдности происходящего.
На главном мониторе, мерцая помехами, словно лик из преисподней, возникло изображение её истинного мучителя, скрытого за тысячами парсеков в своей астероидной тюрьме. Крошечный белый грызун, обуреваемый гигантскими амбициями, обрушил на своего незадачливого исполнителя поток ядовитых оскорблений, а визгливый голос прорезал даже гул старых систем корабля. Он кипел, негодовал, брызгал слюной по ту сторону экрана, не в силах дотянуться до своей жертвы физически, но с лихвой компенсируя это вербальной жестокостью.
— ГАНТУ!!! Ты непроходимый болван! Квинтэссенция некомпетентности! Что я вижу?! Я велел тебе доставить ЭКСПЕРИМЕНТ! Ценный образец! А ты что притащил?! Какое-то верещащее, брыкающееся… ЗЕМНОЕ СОЗДАНИЕ?! Ты вообще способен отличить генетический шедевр от примитивного гуманоида?!
Кайона, услышав этот визг, удвоила усилия. Она колотила по стеклу неистово, уже не заботясь о боли, её лицо исказилось от гнева и страха. Она кричала, но её слова тонули в гуле двигателей и тирадах маленького тирана. Она видела лишь массивную фигуру бывшего капитана, топчущегося перед экраном, и злобную мордочку на мониторе, обращенную не к ней, а к её тюремшику. Пленница требовала свободы, требовала ответа, но была лишь фоном, досадной помехой в чужой, непонятной ей игре.
— Выпустите меня, уроды! Я вам покажу! Слышите?! Откройте эту чертову банку! Громадина! Ты меня слышишь?! Выпусти!!!
Ганту, загнанный между молотом негодования своего тайного хозяина и наковальней отчаянных криков пленницы, растерянно переминался с ноги на ногу. Он пытался оправдаться, его басовитые ноты тонули в писклявой ярости узника. Слова его были неубедительны, полны запинок и ссылок на неисправное оборудование старого крейсера, что лишь подливало масла в огонь негодования существа на экране.
— Доктор Хомяксвиль, произошла… небольшая ошибка. Объект был похож… издалека… И сенсоры на этом старом корыте… модели восемнадцать-тридцать восемь… они не всегда точны…
Маленький тиран на экране буквально задыхался от возмущения. Его голос достиг немыслимых высот, превращаясь в сплошной ультразвуковой визг. Он требовал невозможного, сыпал угрозами, напоминал Ганту обо всех его прошлых провалах, давил на самые больные точки, зная, что бывший капитан, лишенный своего статуса и будущего, зависим от его приказов, от его милости, какой бы ядовитой она ни была.
— МОДЕЛЬ НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ, КОГДА У ПИЛОТА ВМЕСТО МОЗГОВ — ВОДОРОСЛИ! Похож?! Да как ЭТО может быть похоже на ценный образец?! Ты провалил простейшее задание! Опять! Ты бесполезен, Ганту! Абсолютно бесполезен!
И тут что-то в Ганту, этом большом, терпеливом, привыкшем к унижениям акулоподобном пришельце, сломалось. Возможно, это был предел его выдержки, возможно — просто неуклюжее движение отчаяния. В порыве бессмысленной фрустрации он с силой ударил кулаком по панели управления рядом с капсулой. Раздался треск, посыпались искры. Одновременно локоть гиганта задел саму капсулу, заставив её содрогнуться. Система, и без того работавшая на пределе, не выдержала такого обращения.
Механизм замка капсулы с громким щелчком отказал. Дверца, потеряв герметичность, со скрежетом отъехала в сторону. Кайона, не ожидавшая этого и как раз в очередной раз бросившаяся на стекло, потеряла равновесие и кулем вывалилась наружу, на скользкий металлический пол. Падение было неудачным — девчонка сильно ударилась головой об острый, выступающий угол консоли управления телепортом. Короткий вскрик — и она замерла, распластавшись на полу без движения.
Наступила оглушительная тишина, прерываемая лишь шипением помех на экране, где Хомяксвиль на мгновение замолчал, ошарашенный внезапным развитием событий, и тихим бормотанием 625-го из угла про испорченный аппетит. Ганту застыл над неподвижным телом девушки, его лицо выражало ужас и даже раскаяние. Но затем Кайона медленно, очень медленно пошевелилась. Она села, потерла ушибленное место. Но взгляд был уже иным. Пропала паника, пропал гнев. Глаза смотрели на мир с холодной, почти нечеловеческой ясностью, словно пелена спала, открыв суть вещей. Она обвела взглядом отсек, задержалась на Ганту, на 625-ом, и остановилась на изображении Хомяксвиля.
— Так вот кто тут главный кукловод… Интересно. Судя по уровню децибел и примитивности оскорблений — существо с явно завышенной самооценкой и ограниченными когнитивными способностями, компенсирующее недостаток реальной власти вербальной агрессией. Типичный комплекс неполноценности, усиленный изоляцией. Кто ты такой, визжащий комок шерсти?
На несколько мгновений в отсеке управления воцарилась оглушительная тишина. Ганту застыл, не до конца осознав произошедшее, а 625-й в своём углу даже перестал жевать. Единственным, кто нарушил оцепенение, был доктор Хомяксвиль. Его крошечное изображение на мониторе дернулось, а затем отсек наполнился визгливым, дребезжащим смехом — звуком, похожим на скрежет металла по стеклу. Ярость на его мордочке сменилась хищным, нездоровым любопытством. Он склонил голову набок, разглядывая поднявшуюся с пола девчонку с острым интересом, какой ученый проявляет к неожиданному, но многообещающему результату провального эксперимента.
— Не комок шерсти, примитивное создание, а хомякоподобное существо! Гений галактического масштаба, если быть точным, — пропищал он, поправляя её с нотками самодовольного превосходства. — А это… это уже любопытно. Очень любопытно! Твоя когнитивная реакция на физическую травму не соответствует стандартным человеческим параметрам. Ганту! Оставить её. Этот образец может оказаться куда ценнее, чем тот, что ты упустил.
Не успела Кайона обработать новую порцию информации, как громадная тень нависла над ней. Грубый рывок поставил её на ноги, отчего в голове снова помутилось, а к горлу подступила тошнота. Сознание на миг дало сбой под натиском физической боли и унижения. Ганту сжал её плечо с силой стальных тисков, явно вымещая на пленнице раздражение от только что полученных приказов. Его прикосновение было было презрительным. Он видел в ней лишь очередную проблему, причину своих неудач, и не собирался этого скрывать. Обескураженная такой откровенной враждебностью, Кайона даже не сразу нашла слова для ответа.
— Ну что, маленький гений, притихла? — пророкотал Ганту, толкая её в сторону коридора. — Думала, твои умные словечки произведут впечатление? Для меня ты просто груз. Проблемный груз. Пошли. Тебя ждет персональная каюта.
— Эффективность твоих действий крайне низка, — холодно ответила Кайона, стараясь удержать равновесие на шатких ногах. Её голос звучал ровно, но в нём проскальзывала легкая дрожь. — Применение избыточной физической силы к незащищенному объекту указывает на недостаток самоконтроля.
Ганту лишь фыркнул в ответ, протащив её по тускло освещенным коридорам полуразрушенного крейсера. Они миновали несколько отсеков с оголенными проводами и мигающими аварийными лампами. Вскоре пришелец остановился перед неприметной нишей в стене и нажал на панель. С тихим шипением в сторону отъехала металлическая дверь, открывая вид на небольшую камеру. Внутри было аскетично, но чисто: встроенная в стену узкая койка, небольшая санитарная панель и тусклый светильник под потолком. Всё выглядело минималистично и футуристично, словно комната была предназначена не для жизни, а для содержания чего-то или кого-то.
— Добро пожаловать в твою новую лабораторию, профессор, — издевательски бросил Ганту и без церемоний втолкнул её внутрь. Кайона пошатнулась, но устояла на ногах, успев развернуться лицом к выходу. Она смотрела, как её тюремщик снова нажимает на панель, и тяжёлая дверь начала свое движение. Но вместо глухой металлической стены перед ней оказалось нечто иное. С глухим шипением и тяжелым щелчком толстая, кристально чистая плита из армированного плексигласа отрезала её от остального корабля, превратив камеру в подобие витрины.
Она осталась одна. Тишина давила, нарушаемая лишь гулом корабельных систем и отдаленным шумом водопада снаружи. Кекоа подошла к прозрачной стене и осторожно коснулась её кончиками пальцев. Стекло было холодным и невероятно толстым. Никаких криков, никаких ударов. Паника, владевшая ею всего несколько минут назад, испарилась, оставив после себя лишь холодную, кристальную ясность. Она не пленница. Она — переменная в чужом уравнении. И чтобы его решить, нужно сначала изучить все его компоненты. Внезапно на стене напротив загорелся небольшой монитор, и на нем снова появилось злорадное лицо её нового «куратора».
— Итак, образец, — проскрипел Хомяксвиль, его глазки-бусинки хищно блестели. — Начнем наше сотрудничество. Твой мозг — моя собственность. Твои мысли — мои инструменты. Любая попытка неповиновения будет… скорректирована.
— Твоя гипотеза о праве собственности на чужой интеллект фундаментально ошибочна, — спокойно парировала Кайона, глядя прямо в камеру. Взгляд ребёнка был лишён страха, в нём читался лишь аналитический интерес. — Ты не сможешь контролировать то, чего не в состоянии понять. Какова конечная цель данного эксперимента?
Ответ на дерзость последовал незамедлительно, пронзительным визгом прорезав гул корабельных систем. Лицо на мониторе исказилось в гримасе высокомерного негодования, но в крошечных глазах уже плясали огни хищного интереса. Пульсирующая боль в затылке Кайоны стала фоном, на котором её мысли выстраивались в кристально четкие, холодные силлогизмы. Мир вокруг утратил эмоциональную окраску, превратившись в набор данных, переменных и векторов, подлежащих анализу. Она больше не чувствовала страха или отчаяния, лишь отстраненное любопытство к собственному состоянию и к существу на экране.
— Цель — это ты, мой случайный триумф! — пропищал Хомяксвиль, наслаждаясь ситуацией. — Твой примитивный мозг, получив банальное сотрясение, запустил непредвиденную когнитивную реакцию. Ты больше не просто человеческий детёныш, ты — ходячий вычислительный центр. И я намерен изучить твой код до последнего байта. Я — гений злой науки, Доктор Жак фон Хомяксвиль!
— Твоя терминология некорректна, — ровно ответила Кайона, машинально потирая ушибленное место. Головокружение мешало сосредоточиться, но логика работала безупречно. — Не «изучить», а «использовать в личных целях». И для начала, у визжащего грызуна должно быть имя. Кайона Кекоа. Хотя в текущих обстоятельствах это просто идентификатор объекта. Будем знакомы, Хомяксвин.
Искажение имени подействовало как удар хлыста. Мордочка на экране побагровела от ярости. Хомяксвиль затрясся, голос сорвался на ультразвук, полный оскорбленного самолюбия. Он был гением, тираном, будущим властелином галактики, а не каким-то «Хомяксвином». Оскорбление от объекта эксперимента было недопустимым нарушением протокола, дерзким вызовом его авторитету. Ганту, стоявший за пределами видимости, наверняка в очередной раз пожалел о своей неуклюжести.
— Я — ХО-МЯКС-ВИЛЬ! Невежественное создание! Ты хоть понимаешь, что с тобой произошло?! Удар спровоцировал нейрофизиологический сдвиг, обострив твои синаптические связи до предела! Твоя логика, твоя способность к анализу — они выросли экспоненциально! Любой другой идиот списал бы тебя со счетов, но только я, гений, смог распознать в этом потенциал! Ты должна быть благодарна!
Кайона молча слушала, сопоставляя его слова с собственными ощущениями. Действительно, паника и гнев исчезли, уступив место ледяному спокойствию. Мысли текли быстро, легко, выстраивая сложные причинно-следственные связи. Она видела слабости своего тюремщика, его уязвимость, его отчаянную потребность в признании. Это не было даром или чудом. Это была поломка. Поломка, которая, как ни парадоксально, сделала её сильнее. Она смотрела на разъяренного грызуна и видела не угрозу, а сложную, истеричную систему, которой можно и нужно манипулировать.
— Благодарность — иррациональная эмоция, не имеющая практической ценности, — заключила она. — Твои мотивы прозрачны. Ты не ученый, а коллекционер. Тебе нужен не результат, а подтверждение собственной значимости через обладание чем-то уникальным. Твоя «злая наука» — лишь фасад для компенсации комплекса неполноценности, усугубленного физическими размерами и тюремным заключением. Поэтому твои приказы, Хомяксвиль, не имеют для меня никакого веса, пока я не увижу в них логической выгоды для себя.
Насмешливое фырканье стало ответом на её холодный анализ. Хомяксвиль на мониторе расправил плечи, насколько это было возможно для его крошечного тела, и принял позу триумфатора. Грызун наслаждался моментом, упиваясь своей властью над этим неожиданно ценным активом. Пульсация в затылке Кайоны превратилась в ровный, монотонный гул, который не мешал, а, наоборот, помогал отсекать всё лишнее, оставляя лишь суть происходящего. Гнев грызуна был предсказуем, его амбиции — примитивны, а план — до смешного грандиозен.
— Логическая выгода? Глупое дитя, твоя единственная выгода — это выживание, которое я тебе милостиво предоставлю! — провозгласил он. — Этот жалкий остров кишит результатами деятельности моего бывшего коллеги, недальновидного Джамбы Джукибы. Более шестисот двадцати шести генетических экспериментов разбросаны здесь, и каждый из них — ключ к моему будущему галактическому господству! Твой мозг, твоя новообретенная способность к анализу станет моими главными инструментами для их поимки.
Кайона молчала, обрабатывая информацию. 626+ аномальных объектов. Галактическое господство. Она — инструмент. Уравнение становилось всё более сложным и интересным. Это была не просто тюрьма, а стартовая площадка для чужих амбиций, в которой ей отводилась ключевая роль. Хомяксвиль, видя, что его речь не произвела должного устрашающего эффекта, решил добавить финальный, унизительный штрих. Он оскалился, обнажив крошечные резцы в издевательской усмешке.
— Ты думаешь, у тебя есть выбор? Что ты можешь отказаться? Каждое твоё неповиновение будет пресекаться. Болезненно. Помни, ты теперь моя собственность. Привыкай. — С этими словами изображение на мониторе погасло, оставив её в гнетущей тишине камеры, наедине с холодными стенами и собственными мыслями.
Именно в этой тишине, сквозь ледяную броню новообретенной логики, пробилось нечто иное. Острый, режущий укол не физической, а какой-то забытой, глубинной боли. Внезапно вспыхнул короткий, размытый образ: лицо матери, искаженное не горем после её проступка, а брезгливой досадой; отстраненный взгляд отца, изучающего её как очередной непонятный феномен. «Собственность». «Инструмент». «Образец». Эти слова, брошенные грызуном, стали ключом, отперевшим запертую наглухо дверь в её прошлое. Против её воли, против всякой логики, из глаз хлынули горячие, беззвучные слёзы — первая и последняя дань той девочке, которой она когда-то была.
Эмоциональный спазм прошел так же быстро, как и начался, оставив после себя лишь недоумение и мокрые дорожки на щеках. Её разум, воспринимая это как системный сбой, немедленно начал поиск причины, перебирая недавние события и данные. 626 экспериментов на острове Кауаи. Аномальные существа. И тут память подбросила ещё один фрагмент. Она вспомнила ту странную младшую девочку с уроков танцев хула, ту, что все сторонились так же, как и её саму. Лило. И странную синюю, уродливую «собаку» с большими ушами и порой лишней парой лап, которую младшая Пелекаи таскала за собой повсюду. Существо, которое вело себя совершенно не как животное. Стич. Карта начала складываться…
Слёзы высохли, оставив на бледной коже едва заметные соляные дорожки. Разум, восстановив полный контроль, классифицировал этот эмоциональный сбой как остаточную реакцию на травматический стресс. Система перезагрузилась, но один файл, поврежденный и помеченный как «прошлое», остался открытым. Перед внутренним взором с беспощадной, почти документальной точностью развернулась сцена последнего дня её прежней жизни. День, когда она добровольно ушла в никуда и была найдена чем-то куда худшим, чем одиночество.
Всё началось в стерильной тишине родительского дома — строения из стекла и бетона, которое больше напоминало филиал отеля её матери, чем семейное гнездо. Там не было места беспорядку, как и чувствам. Её отец, Кеахи, выдающийся морской биолог, относился к ней с тем же отстраненным научным интересом, что и к новому виду глубоководных полихет. Он не злился, не радовался — он наблюдал и фиксировал отклонения от нормы. Её мать, Ингрид, женщина с севера, чья фарфоровая кожа и ледяные глаза были для Кауаи таким же диссонансом, как и её дочь, видела в Кайоне лишь угрозу своей безупречной репутации.
Конфликт в тот день был предсказуем, как смена приливов. Он начался с очередного звонка из школы. Ингрид положила телефон на идеально чистую столешницу и посмотрела на дочь взглядом, в котором не было и капли тепла.
— Мне снова звонил твой куратор. Ты опять отказываешься от групповых проектов. Кайона, мы же договаривались. Ты должна хотя бы делать вид, что пытаешься быть нормальной.
Кеахи оторвался от своего планшета, на котором переливались голограммы каких-то океанических существ. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Он не вмешивался в эмоциональную часть диалога, он подводил итог.
— Неадаптивное поведение. Отказ от социализации — регрессивный признак. Все наши усилия, терапия, медикаменты — нулевая эффективность. Наша дочь не демонстрирует положительной динамики.
Его слова, лишенные всякой человечности, были привычны. Но в тот день они прозвучали как приговор. Она стояла посреди огромной, залитой солнцем гостиной и чувствовала себя экспонатом под микроскопом. Инструменты, которыми родители пытались её «починить», лишь глубже вгоняли её в изоляцию. Она молчала, зная, что любое слово будет использовано против неё, проанализировано и признано дефектным.
И тогда Ингрид нанесла удар, который всегда оставляла напоследок. Удар, который должен был вызывать стыд и раскаяние, но вызывал лишь глухую, всепоглощающую пустоту.
— Ты хоть понимаешь, какой позор ты навлекла на нашу семью? После того инцидента с таблетками я боялась в глаза людям смотреть! Мы сделали всё, чтобы это скрыть, а ты даже не можешь приложить малейшее усилие, чтобы быть благодарной! Просто веди себя как все!
В этот момент что-то внутри неё окончательно оборвалось. Не со щелчком, не со взрывом, а тихо, как перегоревшая нить накаливания. Она развернулась и молча пошла к выходу. Не взяла ничего: ни телефон, ни куртку, ни обувь поудобнее. Она просто шла, босиком, по прохладному кафелю, мимо панорамных окон с видом на райский сад, который всегда казался ей чужим. Никто её не остановил. Возможно, в тишине, наступившей после её ухода, они оба испытали облегчение. Проблемный объект самоустранился.
Она шла несколько часов, ведомая не целью, а желанием раствориться. Прочь от ухоженных лужаек, от туристических троп, к дикому, скалистому побережью, где волны с грохотом разбивались о черный вулканический камень. Там, на самом краю утеса, под порывами солёного ветра, она наконец почувствовала себя на своем месте. Одинокая, лишняя, невидимая. Именно там, в состоянии полного отрешения, её и засёк сканер Ганту — как аномалию, которой не должно было быть в этом месте. Воспоминание погасло. Кайона, уже не та девочка с утеса, а нечто иное, холодно констатировала факт: её прежняя жизнь закончилась не в камере этого корабля, а там, на краю земли, за несколько часов до похищения...
Тишину камеры нарушил тихий, почти вежливый стук по плексигласу. Звук был настолько неуместным в этой футуристичной темнице, что на мгновение показался слуховой галлюцинацией. Кайона медленно повернула голову. За прозрачной стеной стояло небольшое жёлтое существо, напоминающее ленивую коалу, и с дружелюбным видом держало тарелку, на которой возвышалась целая гора аккуратно нарезанных сэндвичей. Это был тот самый «625-ый», чьё бормотание она слышала ранее.
Существо подошло к стене и нажало на неприметную панель. С тихим шипением в плексигласе открылся небольшой передаточный люк. В камеру проник манящий запах поджаренного хлеба и чего-то ещё, неопределенно-пикантного.
— Привет. Подумал, тебе стоит подкрепиться, — произнесло оно совершенно будничным тоном, будто они были не пленницей и надзирателем, а старыми знакомыми. — Мои фирменные, с плавленым сыром и оливками. Помогают восстановить когнитивные функции после стресса.
Кайона смотрела на протянутую тарелку без всякого интереса. Потребность в еде казалась таким же далеким и иррациональным пережитком прошлого, как и слёзы.
— Мой организм не подает сигналов о необходимости пополнения энергетических ресурсов. Предложение отклонено.
625-ый не обиделся. Он пожал плечами с видом знатока, чьё искусство не оценили по достоинству, но не убрал тарелку.
— Ну как знаешь. Хотя зря. Большой парень, когда на него наорёт наш визгливый босс, съедает целую партию и сразу становится почти милым. Сегодняшний срыв — это не на тебя злость, а на него.
Он сделал паузу, давая ей возможность переварить информацию, а не только сэндвич. Кекоа перевела взгляд с существа на еду. Его слова имели логику. Восстановление функций. Ганту — нестабильный элемент, поведение амфибиоида предсказуемо и обусловлено давлением сверху. Её собственный организм — система, истощенная травмой и стрессом. Для оптимальной работы ей требовалось топливо. Принцип подчинения сменился принципом эффективности.
Она медленно подошла к люку и, помедлив секунду, взяла один треугольник сэндвича. 625-ый просиял, его уши довольно дернулись. Он достиг своей цели — не просто накормил, а получил признание своего кулинарного таланта.
— Вот видишь! Сразу другое дело, — удовлетворенно проговорил он. — Ганту не то чтобы плохой. Он просто загнан в угол. Представь, ты была капитаном огромного крейсера, а теперь твоя единственная задача — выполнять идиотские приказы мелкого грызуна из тюремного астероида. Любой бы с катушек съехал. А тут ещё ты подвернулась, как живое доказательство его очередного провала. Вот он и отыгрался.
Кайона откусила небольшой кусочек. Вкус был странным, но не неприятным. Она не испытывала удовольствия, лишь констатировала поступление в организм белков и углеводов. Информация, полученная от 625-ого, была куда ценнее. Она вносила ясность в расстановку сил. Ганту не враг. Он — слабое звено, подверженное внешнему давлению и внутреннему кризису. А значит, потенциально управляемый элемент. Она доела сэндвич молча, методично, пока 625-ый, довольный собой, закрыл люк и удалился, оставив её наедине с новыми данными для анализа. В этой мрачной игре появилась первая фигура, которой можно было бы пренебречь, а может, и использовать.
Эксперимент не стал забирать тарелку, оставив её на узком выступе у прозрачной стены — молчаливое предложение, которое Кайона могла принять или проигнорировать. Он окинул пленницу последним, почти сочувствующим взглядом, словно говоря: «Не принимай всё это близко к сердцу», после чего ленивой, вразвалочку походкой направился прочь по коридору, обратно в жилые отсеки, где его ждали покой, уют и бесконечный простор для кулинарных изысканий.
Тем временем на полуразрушенном капитанском мостике Ганту вымещал свою фрустрацию на неживых предметах. Его тяжелые, похожие на слоновьи, ноги с глухим стуком отмеряли шаги по металлическому полу, от одного разбитого иллюминатора к другому. Массивная фигура бывшего капитана казалась сгустком чистого, бессильного гнева. Он сжимал и разжимал огромные кулаки, а короткий плавник на его голове подрагивал от напряжения. Шум водопада, разбившего его корабль и его карьеру, служил вечным напоминанием о собственном падении.
Когда 625-ый вошёл на мостик, большой пришелец даже не повернулся. Желтый кулинар, не обращая внимания на мрачную атмосферу, подошёл к своей небольшой, чудом уцелевшей кухне в углу и принялся методично раскладывать ингредиенты для новой порции сэндвичей.
— Тяжелый денек, а, капитан? — беззаботно бросил он, не отрываясь от нарезки сыра. — Этот мелкий грызун сегодня был особенно голосист.
Ганту резко остановился и развернулся. Его широкое, лишенное носа лицо исказила гримаса ярости.
— Тяжёлый?! Да этот визжащий блиндак меня доконает! «Найди эксперимент!», «Доставь образец!». Я притащил ему образец, а он что?! Опять недоволен! Теперь ещё и эта девчонка на мою голову! Слышал, как она со мной говорила? Как с каким-то… низшим существом! Да я… я капитан Галактической Федерации! Был…
— Был, — спокойно поправил 625-ый, ловко собирая очередной бутерброд. — А теперь ты нянька для его коллекции монстров. И, между прочим, эта девчонка куда интереснее, чем спящие шарики в капсулах. У неё, по крайней мере, есть характер. Может, она даже оценит мой сэндвич с пастрами.
Это замечание подлило масла в огонь. Акулоподобный гигант подошёл ближе, нависая над своим ленивым помощником. Его тень полностью накрыла небольшой кухонный уголок.
— Характер?! Да я этот «характер» в бараний рог согну! Думаешь, я не могу сделать её пребывание здесь невыносимым? Ещё одно умное слово, и я лично прослежу, чтобы гравитация в её камере случайно увеличилась втрое! Или чтобы рециркулятор воздуха начал подавать что-нибудь… неприятное. Посмотрим, как она тогда будет анализировать!
625-ый даже не вздрогнул. Он протянул Ганту свежеприготовленный сэндвич, будто не слышал угроз.
— Съешь. Ты становишься слишком кровожадным, когда голоден. И вообще, она ведь не виновата, что ты её схватил. Ты совершил ошибку, большой парень. А теперь пытаешься наказать её за свою же некомпетентность. Не очень-то по-капитански, тебе не кажется? — он откусил от своего творения. — М-м-м, идеально. Злость определённо делает вкус пастрами более насыщенным.
Слова 625-ого повисли в воздухе, пропитанном запахом подгоревшего сыра. Ганту уже открыл свой широкий рот для гневной тирады, но его прервал резкий электронный сигнал. Главный монитор на мостике замерцал и ожил, вновь явив миру на этот раз не злое, а маниакально-восторженное лицо крошечного диктатора. Спор был забыт; оба обитателя крейсера уставились на изображение своего повелителя.
— Ганту! Немедленно прекрати заниматься гастрономическим саботажем и слушай внимательно! — проскрипел Хомяксвиль, его глазки-бусинки горели нездоровым огнём. — Я проанализировал первичные данные по нашему новому активу. Для стабилизации и последующего форсирования её когнитивного роста необходим строгий протокол. Начинаем с цикла нейро-стимуляторов на основе кетаксина-5 с добавлением синаптических катализаторов!
Гигант тупо моргнул. Научная терминология пролетела мимо его сознания, не оставив и следа. Он понимал приказы вроде «найти», «схватить», «уничтожить». Слова «синаптический» и «кето-что-то-там» были для него лишь белым шумом, раздражающим и бессмысленным.
— Э-э-э… Доктор Хомяксвиль, сэр… Не могли бы вы повторить? Что именно мне нужно сделать с этой… землячкой?
Хомяксвиль картинно закатил глаза, издав звук, похожий на скрип пенопласта.
— О, великие туманности! Я говорю с непроходимым болваном! Проще говоря, Ганту, ты будешь делать ей уколы! Каждый час! Я подготовил детальный график и состав препаратов. Поскольку твои манипуляторы слишком грубы для такой тонкой работы, я сейчас переправлю тебе всё необходимое. Жди.
Рядом с пультом управления тихо загудела небольшая телепортационная панель, вспыхнула светом, и на её поверхности материализовался герметичный контейнер и свёрнутый в трубку лист бумаги.
Бывший капитан с недоверием взял бумагу и развернул её. По мере того как его глаза бегали по строчкам, лицо гиганта вытягивалось от изумления. Это был не просто график, это было расписание пыток. Ежечасные инъекции, минимальное количество калорий, полное отсутствие белка, тесты на когнитивную выносливость каждые три часа и не более четырёх часов на сон в сутки. 625-ый заглянул ему через плечо и тихо присвистнул, его беззаботность впервые дала трещину.
Пока акулоподобный пришелец переваривал прочитанное, гений злой науки на экране буквально прыгал от восторга.
— Это же великолепно! Её мозг станет идеальным биологическим суперкомпьютером! Она сможет отслеживать все эксперименты одновременно, просчитывать их траектории, предугадывать их действия! Она станет моим главным стратегом! Моей правой рукой! С её интеллектом и моей армией мы захватим эту жалкую галактику не за столетия, а за считанные годы! Я буду править всем! ВСЕМ!
Он хохотал своим визгливым, дребезжащим смехом, упиваясь картинами будущего триумфа. Затем, так же внезапно, как и появился, он оборвал связь. Монитор погас. Ганту несколько долгих секунд молча смотрел на жуткий распорядок в своей руке, потом скомкал его. Он не испытывал жалости к девчонке, она была для него лишь источником проблем. Но даже его прямолинейный солдатский мозг понимал, что такое не выдержит ни один живой организм.
— Нет, — наконец глухо произнёс он, обращаясь скорее к самому себе, чем к 625-ому. — Я не буду этого делать. Отнеси ей этот контейнер. Пусть сама себе эти блямчики вкалывает, если хочет жить. У меня нет ни времени, ни желания возиться с трупом, когда этот «ценный образец» предсказуемо выйдет из строя. У меня и так проблем по самый плавник.
Тогда эксперимент 625, вздохнув с обречённостью философа, которому вновь поручили неблагодарную работу, взял контейнер и скомканный лист бумаги. Он не стал спорить с Ганту. Большой пришелец, когда впадал в состояние упрямого отрицания, был непоколебим, как скала. Жёлтый кулинар с тяжёлым грузом в лапах вновь проделал путь по гулким коридорам к камере своей новой знакомой, размышляя о том, что его таланты явно тратятся впустую.
Стук по плексигласу на этот раз был более формальным, почти деловым. Кайона, сидевшая на краю койки в состоянии глубокой концентрации, подняла голову. Её взгляд был холоден и пуст, словно она смотрела сквозь него, решая в уме какую-то сложную задачу. Передаточный люк снова открылся, и 625-ый молча просунул внутрь контейнер и расправленный лист с расписанием.
— Приказ сверху, — коротко пояснил он. — Карась сказал, чтобы ты разбиралась с этим сама.
Девочка взяла лист и быстро пробежала глазами по строчкам. По мере чтения её брови едва заметно сошлись у переносицы, а в глубине зрачков мелькнула какая-то новая, острая искра. Она прочла расписание до конца, затем отложила его в сторону и открыла контейнер. Внутри, в мягких ячейках, покоились ряды шприцов с разноцветными жидкостями и несколько ампул. Это был арсенал, способный превратить любое живое существо либо в гения, либо в безвольную овощ.
— Этот протокол неэффективен, — ровным голосом заявила она, изучая содержимое контейнера. — Он приведёт к полному истощению нейронных и метаболических ресурсов организма в течение семидесяти двух часов. Результатом будет не суперинтеллект, а смерть от перегрузки. Хомяксвиль — дилетант, одержимый быстрыми результатами без понимания побочных эффектов.
Кайона взяла один из шприцов, затем несколько ампул, и с точностью опытного лаборанта начала смешивать их содержимое, создавая свой собственный, совершенно новый коктейль.
— Мне потребуется доступ к базовым нутриентам, стабильный восьмичасовой цикл сна и неограниченный доступ к информационным базам данных корабля. Также, если у вас на борту есть ампулы с триптофаном и глицином, они бы значительно повысили мою производительность. Но пока обойдёмся этим.
Эксперимент 625 наблюдал за её действиями с растущим изумлением. Вместо паники или слёз — холодный, прагматичный расчёт.
— Ты… собираешься это себе вколоть?
— Разумеется, — ответила Кайона, готовя шприц. — Но в модифицированной дозировке, которая будет стимулировать, а не уничтожать. И ещё кое-что.
Она подняла на него взгляд, и в её глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на кривую, циничную ухмылку.
— Раз уж вы меня похитили, позаботьтесь о том, чтобы мои родители считали меня либо погибшей, либо пропавшей без вести навсегда. Свяжитесь с ними анонимно. Сообщите, что их «проблемный образец» больше не будет портить им репутацию. Я не вернусь. Они получили то, чего хотели — моё отсутствие.
Слова прозвучали так обыденно и в то же время так чудовищно, что 625-ый невольно усмехнулся.
— Да уж… не каждый день похищенные добровольно соглашаются сотрудничать. Ещё и условия ставят. Хорошо, я передам. Имена?
— Отец — Кеахи Кекоа, морской биолог. Мать — Ингрид Кекоа, владелица отеля «Райская лагуна». Передайте им, что их дочь нашла себе более интересное занятие, чем попытки соответствовать их ожиданиям.
С этими словами она без малейшего колебания ввела иглу себе в предплечье. 625-ый кивнул, его мнение об этой странной девочке в очередной раз поменялось. Она была не просто умной. Она была опасной. Он забрал пустые ампулы и закрыл люк, пообещав проверить насчёт дополнительных препаратов.
Как только шаги существа затихли в коридоре, Кайона выпустила воздух сквозь сжатые зубы. Маска ледяного самообладания треснула. Ноги подкосились, и подросток тяжело рухнул на холодный пол камеры, прислонившись спиной к стене. Тело дрожало от пережитого напряжения и введённого препарата. Держать лицо, анализировать, просчитывать ходы — всё это требовало колоссальных усилий. Она закрыла глаза. Это была не капитуляция. Это была минутная передышка перед началом долгой, изнурительной войны, в которой её единственным оружием был собственный, теперь уже навсегда изменённый, разум...
В тот же вечер в стерильной тишине дома на побережье пронзительно зазвонил стационарный телефон. Звук был чужеродным, тревожным вторжением в мир идеального порядка, который так ценила Ингрид. Она, высокая, статная женщина с волосами платинового оттенка, уложенными в безупречный узел, и в строгом льняном костюме, отложила планшет с отчётами отеля. Рядом, в кресле, погружённый в изучение подводных течений на своём терминале, сидел её муж. Кеахи, с обветренным лицом и выгоревшими на солнце бровями, даже не поднял головы.
Ингрид сняла трубку, её голос был отточен годами общения с важными клиентами — вежливый, но холодный.
— Слушаю.
На другом конце провода раздался голос, искажённый цифровым модулятором до полной неузнаваемости. Он был ровным, безэмоциональным, почти роботизированным, что сразу вызвало у неё настороженность.
— Миссис Кекоа? Говорит представитель Федеральной программы по работе с одарёнными подростками. Мы звоним по поводу вашей дочери, Кайоны.
Женщина замерла, фаланги крепче сжали трубку. Кеахи наконец оторвался от своего экрана, его взгляд стал внимательным, оценивающим.
— Моя дочь пропала. Мы уже уведомили полицию. Кто вы такие и откуда у вас этот номер?
— Ваша дочь не пропала. Она была… рекрутирована, — бесстрастно продолжил аноним. — Её уникальные когнитивные способности, сопряжённые с социальной дезадаптацией, сделали её идеальным кандидатом для нашей закрытой программы. Она в безопасности и уже дала своё согласие.
Кеахи встал и подошёл ближе, включая громкую связь. Его лицо не выражало ничего, кроме аналитического интереса.
— Какого рода программа? Какова её специфика? Мы не давали согласия на участие нашего ребёнка в подобных инициативах.
— Это не та программа, на участие в которой требуется согласие родителей, мистер Кекоа, — ответил голос. — Особенно после инцидента, связанного с несанкционированным приёмом диазепама. У нас есть все основания полагать, что в привычной среде ваша дочь представляла угрозу для самой себя. Мы предлагаем ей будущее, а вам — решение проблемы.
Это был удар ниже пояса, точный и выверенный. Упоминание того, что они так тщательно скрывали, произнесённое чужим, безликим голосом, парализовало их. Все сомнения в официальном статусе звонившего испарились. Ингрид прикрыла глаза, идеальная осанка женщины на миг пошатнулась. Они были пойманы в ловушку собственной тайны.
— Что… что вы от нас хотите? — тихо спросила она.
— Ничего. Просто проинформировать. Контакты с ней будут невозможны. Для всех она останется пропавшей без вести. Это оптимальный сценарий для всех сторон. У неё появится цель, а вы сможете начать новую жизнь, как и планировали. Переезд пойдёт вам на пользу.
Звонок оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя оглушительную тишину. Супруги смотрели друг на друга. В глазах Ингрид плескался страх, но не за дочь, а за себя, за то, что их тайна больше не была тайной. Кеахи задумчиво потёр подбородок.
— Это… это невозможно. Какой-то жестокий розыгрыш.
— Данные сходятся, — возразил муж. — Они знали. И они правы в одном: это решает проблему.
Их недолгие сомнения развеялись через час, когда курьер доставил небольшой, ничем не примечательный пакет. Внутри, без всякой записки, лежала её школьная зачётка, аккуратно разрезанная пополам. Этот молчаливый, жестокий жест был красноречивее любых слов. Они получили подтверждение. Их дочь исчезла, забрав с собой все неудобства и тревоги. В их глазах, за маской скорби, едва угадывалось плохо скрытое облегчение. Книга была закрыта. Можно было паковать вещи.
