Двойной рай

В какой-то момент жизни их двойной рай разбился на кусочки. Слишком быстро и слишком несправедливо. Сцена, поцелуи, съёмки, объятия, песни, вечера вместе, поклонники…обрыв. Тина тихо плакала на кухне, лёжа на плече у Паши, который уже не знал, как её спасти. Вытащил тогда, но не может сейчас — глупо, но честно. Тина потеряла свой облик. Осталась Таня. Ранимая и не справляющаяся. Никаких концертов, никаких дел. Полное затишье и полные слёз глаза. А ещё — полные мешки пустых бутылок от красного вина. Паша нежно гладит по светлой макушке, что-то шепчет о том, что всё обязательно наладится, что она сильная и справится со всем. А она не верит. Безжизненный взгляд и краснющие глаза. А на другом конце страны — Дан. Такой же потерянный, пропавший со всех радаров, разорвавший все контракты. Глушит боль нескончаемыми бутылками виски в сомнительных заведениях. Тина закуривает сигарету. Дан бы давно вырвал из рук — ведь она не посмеет загубить такой голос. Или теперь посмеет. И, между прочим, из-за него. Делает первую затяжку, вторую… Дым проникает в лёгкие, вызывает неприятное жжение стенок. Набирает один и тот же номер по кругу, хотя знает, что он не возьмёт трубку. Как и вчера, позавчера, неделю назад. Паша в сотый раз напишет ему сообщение из разряда: «Умоляю, хоть что-то, ты ей нужен». Но он не ответит — не захочет. Ему тоже больно, и тоже неясно, как справляться дальше. Глупая ссора, неудачная череда событий. Резко вспыхнувшая злость и слова, которые понесли необратимые последствия. Тина похудела до неузнаваемости, кожа побледнела, тело ослабло, и все жизненные силы в ней иссякли. А чего она хотела, питаясь вином и «Мальборо»? Пытался ли Пашка накормить? Да, первую неделю. А потом смирился. Она медленно убивает себя, пытается уничтожить окончательно. Лишь бы не чувствовать ноющую боль от дыры в сердце. А он вызывает врачей, прокапывает, успокаивает, кормит лёгкими супчиками, тащит на себе всю работу. Смахивает слёзы с глаз, нежно гладит и не оставляет ни на минуту. Помогает? Нет. Но зато жива. Если её можно ещё так назвать. Звонит команде, всем приближённым, семье Дана… Умоляет, кричит, обещает любые деньги — только пусть он выйдет с ней на связь. Но всё тщетно, никто ничего не слышал о нём эти проклятые две недели. — Паш, а помнишь, как мы первый раз с ним поцеловались? — начинает осипшим от слёз голосом. — Расскажи, милая. — И плевать, что он слышит эту историю раз сотый за эти две недели. Ей это сейчас необходимо, пусть говорит, лишь бы говорила вообще… Обессилено шепчет, непроизвольно уголки губ поднимаются — улыбается… Пожалуй, во время рассказа этих и подобных историй она хотя бы не плачет. Глазки поблескивают — не от слёз, а от любви. Уставшие, замученные, красные, но они кричат о ней. Выдают чувства с потрохами. Поглядывает на друга с малейшим интересом к жизни. Кажется, ей хорошо в этих воспоминаниях — пусть будет так. — Паш, мы так хотели малыша… — Тин… Павел не может подобрать слов. Она говорит об этом впервые за две проклятые недели. Паша теряется. Знает об этом, знает, как желали, и как мечтали. И все вокруг молились за них с Даном — лишь бы получилось, лишь бы были счастливы. Не получилось. Пока что. Хочется верить, что помирятся. Что пройдут это, справятся, преодолеют. Если окончательно не измотают друг друга. Если один не сделает контрольный выстрел. — Тин, тебе мама звонит, возьмёшь? — аккуратно уточняет. Знает, что не ответит. Тишина. Две недели выдумок и сказок, где дочь, артистка, босс. Никто не должен видеть её слабой — она не выдержит. Не хочет снова «болеть» на глазах у других. Не хочет лишних слов и сожалений. Она справится. Знает это. Но почему-то перестаёт бороться. Орлов боится за неё, почти не ест, плачет, много пьёт, много курит, ни с кем не говорит, кроме него. И, наверное, это дорогого стоит. Отказывается от психиатров. И даже Паша начинает опускать руки. Две недели отчаяния и боли. Готов хоть сейчас лететь в эту чёртову Молдову — если он там. Убил бы на месте. Врет. Тогда следом умрёт и Тина. Звонок в дверь. Наверное, всё-таки примчались родители. Переживают, почуяли неладное. Раньше всё же находила минутку, а тут вдруг за две недели не может выделить времени на разговор. Тина не реагирует на звук , всё так же безэмоционально лежит на диване, тяжело дышит. Уснуть не может — боится увидеть его во снах. Снова. Паша аккуратно притягивает к себе и, приобнимая, перекладывает на подушки. Медленно плетется к двери. Не знает, как удержать родственников, и не пустить в дом. Пусть это будет глупо, но единственное желание Тины — чтобы её не видели такой. Без оболочки, без панциря, без маски. Собирает волю в кулак, прокручивает замок, давит на ручку. И плед падает из рук. Чёртов Балан. Не верит своим глазам, не может вымолвить ни слова. Пропадает желание орать и ругаться. Уже ни на что нет сил. Эти две недели подкосили всех. А точнее — их троих. — Тина дома? — так просто спрашивает Дан. Менеджер смотрит на него так же ошарашено. Заросший, похудевший, скулы стали ещё острее. Небрежно выглядит, уставший. Запах сигарет за километр. Но, кажется, даже относительно трезвый. — Ты убьёшь её окончательно, не суйся. Она не переживёт подобное еще раз — шепчет. Паша стоит на пороге, не пускает. Сам не понимает, чем руководствуется — его появление восьмое чудо света, которое мы ждали две недели. Почему он не может пустить его? Боится, что его девочка не выдержит, если после этого Балан снова исчезнет. — Насколько всё плохо? — интересуется с лёгкой дрожью в голосе. — А сам как думаешь? Ты же знаешь, что она разучилась жить без тебя. Её отношение к врачам ты знаешь, не мне тебе о ней рассказывать… Теряется, мешкается, бегает глазами. Понимает, чёрт возьми, из-за кого это всё. Но не пророняет ни слова. Смотрит на Павла, также отмечая и его уставший, безжизненный вид. Слегка толкает мужчину, и проникает внутрь. Паша хотел было крикнуть, чтоб немедленно вышел — да не может, что-то останавливает. Бежит в комнату, не находя девушку — на кухню. Останавливается в дверном проёме, боится делать резкие движения. — Девочка моя, прости… — приближается к диванчику. Она минуту лежит, не двигаясь, и никак не реагируя. А потом резко дёргается, но тут же падает обратно. Забыла, что силы давно покинули её. И держится она на последнем издыхании. — Дан..? — хрипло, неуверенно, с комом в горле. — Да, малыш. Я так люблю тебя… — шепчет, сплетая пальцы. Менеджер вбегает на кухню, быстрее к ним, слышит отрывки фраз. Падает возле Тины, нежно гладит по плечу, приобнимает, пытается изо всех сил защитить. — Тин, вывести его? — несвойственно грубо произносит. Смотрит в её небесно-голубые глаза, плачет — но от радости. Видит родной блеск и неподдельную улыбку. — Оставь нас, — командует Кароль. Павел послушно удаляется из комнаты. Боится оставлять их, боится дальнейшего их диалога. Чёртов Дан, не подведи. Иначе точно закопает. И на этот раз уже не подумаю о последствиях. — Солнце, я такой дурак… — подкрадывается ближе, берёт её за подбородок, обхватывая длинными холодными пальцами, и смотрит глубоко в глаза. Красные, но самые красивые на свете. Ведёт рукой по исхудавшей скуле, шепчет на ухо что-то о безграничной любви. А она покрывается мурашками, пытается сказать что-то в ответ, но не может подобрать слов. Притягивает к себе и целует — целует — целует. Слёзы градом вырываются и скатываются по родному личику, отражая внутреннюю бурю, что копилась эти две недели. И он тоже не может сдержаться, и слеза предательски скатывается, и по его щеке. Барьеры разрушаются, падают стены. Вокруг всё гремит, виски лопаются. Он снова чувствует родной запах, любимые губы. И кажется — мы справимся. Переживём. Отстроим заново наш шаткий, но всё же рай.