Желание сломать.

      Он был до противного наглым. Сосунок, которому, казалось, не было и тридцати, вел себя так, словно являлся хозяином этого мира. Морозов был уверен, что этот Белов думал, что ему абсолютно все и абсолютно всё в этой жизни были должны. С идеально ровной осанкой, с гордо поднятой головой, всегда одетый словно бы с иголочки, в дорогой костюм, выглаженную рубашку и до блеска начищенные туфли этот ряженый павлин не вызывал у Леонида Максимовича ничего, кроме смеха и понимания того, что этого мальца никто ещё не пугал, не доводил до того состояния, когда на коленях молиться готов, лишь бы смерти не было, когда слезы лить не боялся и уже не думал о том, что как баба ведешь себя, на коленях рыдая. Именно поэтому желание сломать его не только всё это время сидело в мужчине и медленно, но верно возрастало до неимовено огромных размеров, но и заставляло каждый раз назначать ему встречу за встречей. Когда имеешь за плечами какой-никакой жизненный опыт, начинаешь по другому смотреть на мир, прекращаешь вспыльчиво реагировать на всё вокруг, всё чаще начинаешь уходить в себя, прислушиваясь к своему внутреннему «я». Морозов такой опыт имел, в свои сорок шесть он уже очень хорошо понимал, что ни одна из проблем, ради которой он тратил свои нервы, на самом деле не стоила ни грамма той энергии, которую он потратил, крича на людей и покрывая всех их родным русским матом. Сейчас, стоя в церкви, пожалуй, в единственном месте, где ему по-настоящему было спокойно, мужчина молча, как завороженный, глядел на подрагивающий огонь, что исходил от горящей свечи, какую тот секунду назад уместил в специальный отсек рядом с иконой. Он ждал Белова. Ждал этого решившего позариться на его, Леонида Максимовича, завод по изготовлению золота, сосунка. Причем не просто решивший позариться, а решивший самым наглым образом отобрать его, забрать себе, реквизировать без суда и следствия. Морозов многое в этой жизни понять мог, многое простить, на многое закрыть глаза. Но когда явно слабая, едва ли научившаяся стоять на двух лапах собачонка лезла на рожон, здесь оставалось только смеяться с нее, раз за разом отбрасывая в сторону. Открылась огромная деревянная дверь. Шум ударившегося о стену дерева растворился в воздухе огромного помещения. Александр Николаевич Белов металлической, четко выверенной поступью приближался к главному директору аффинажного завода. Белый явно рассчитывал на победу — весь его вид буквально кричал об этом.       — Грехи свои отмолить решил? Не поздно спохватился, Леонид Максимович? — саркастично хмыкнул Белый. Его громкий голос эхом прогремел по всей церкви. — Ты для того говорил, чтобы я один пришел? При чужих стесняешься?       — А ты думаешь, есть смысл твоим парням на переговорах появляться? — яд огромными каплями стекал с губ Морозова. — Конечно, цепным псам не велено за хозяином идти. Он и сам всё решит, а они так, для красоты снаружи побудут, верно?       — Бред не неси, — вмиг взревел Саша, переходя с итак громкого голоса на крик.       — А сам то понимаешь, что я прав, — оскалив зубы, Морозов провел языком по нижней их части, медленно поворачиваясь к бандиту и заглядывая тому в глаза. — Самолюбие у тебя такое, что любому из живущих ныне на Земле людей хватит, начни только раздавать. А ещё гордыня. Самый страшный из грехов, помнишь? — он склонил голову набок, явно наслаждаясь тем, что наконец зажал этого блядского сосунка, возомнившего себя бандитом, в тиски. — Друзья тебе раньше нужны были, когда ты ещё не знал, кем будешь, когда Сашкой Беловым был, по двору бегал. Сейчас, что ты, Александр Николаевич, куда уж до вас простым смертным. Или что, скажешь, я не прав?       — Не прав, — хрипло отозвался Саня, упрямо поджав губы и вставив руки в карманы брюк.       — А вот врать не нужно, — усмехнулся Морозов, продолжая, словно хирург, вырезать одну загноившуюся рану за другой. — Ты, Александр Николаевич, итак до страшного грешен, не бери ещё один грех на душу, — мужчина приблизился к нему и совершенно спокойно, словно имел на это хоть какое-то право, взял того за шею, крепко сжимая шершавые, грубые пальцы на его затылке. — Напомни, когда в последний раз ты у друзей хоть что-то спрашивал, Александр Николаевич, а?       — Какая хер разница? — с ненавистью прошипел Санёк.       — А потому что ты, Белов Александр Николаевич, хер, что вспомнишь, — отчеканил мужчина, изгибая губы в ядовитой ухмылке. — Ты уже давно один. Сам принимаешь решения, сам решил взять все бразды правления в свои руки, сам начал парням своим приказы отдавать. Они у тебя либо слепые, либо глупые, раз принимают твоё ублюдское поведение за протянутый тобою кусок хлеба. А тебе и нравится это, тебе льстит, что пред тобой все вокруг пресмыкаются, да? — он крепче сжал руку, с силой надавливая и заставляя Белова опуститься. Тот всеми силами старался дать Морозову отпор, упираясь ногами в пол да рукой проходясь по плечам Леонида, однако прилетевший в живот кулак Морозова быстро его успокоил и наконец заставил упасть на колени, скрутившись от болезненных ощущений. Рука Леонида Максимовича не позволила Саше упасть — крепко ухватилась за волосы, держа того, словно провинившегося щенка. Пожалуй, именно им этот сосунок сейчас и являлся. Оттого и рад был бандит, наслаждаясь возможностью лицезреть пусть, возможно, ещё и не сломавшегося, но явно надломившегося этого всегда холеного, самодовольного индюка.       — А сам то ты что сделал, чтобы пред тобой хоть кто-нибудь лебезить начал? — ядовито усмехнулся Морозов. — Отвечай, Александр Николаевич, отвечай. Ты же так любишь горло драть, срываясь на всех вокруг.       — Пошел нахуй, — выплюнул Белов со злостью, впиваясь красными, потемневшими от ненависти глазами в бандита, возвышающегося над ним. Ещё один удар не заставил себя долго ждать. Пару секунд ожидания хоть какого-нибудь ответа от Сани быстро сменились ещё одним ударом. Кровь текла по его губам крупными, неровными, склизкими дорожками. Окрашивала рубашку, пиджак, брюки в бордовые пятна. Кляксами ударялась о кафельный пол.       — Что же ты на меня не кричишь, Александр Николаевич? — отчеканил мужчина, приблизившись к нему настолько сильно, что хватило, чтобы обжечь его шею своим горячим дыханием. — Что ж кулаками не размахиваешься? Неужто тебя, его величество, хоть кто-то сломать смог? И он смог. Действительно смог. Леонид Максимович Морозов готов был поспорить на всё своё имеющееся на складах золото, что именно этого момента он ждал все те несколько лет, когда впервые узнал о появившемся в бандитском мире этом самодовольном, нахальном сосунке. Смотреть в его заплывшие поволокой слабости глаза, чувствовать ударяющий в ноздри запах его крови, слышать его жалкие попытки хоть что-то сказать. Полностью оголившийся подобно открытой ране, полностью ослабший и испачканный кровью, этот чёртов сосунок был сломан. С хрустом костей, напополам, болезненно и слишком кроваво.       — Самое смешное знаешь что? — вновь продолжил бандит, не отпуская Белого и продолжая заглядывать ему в глаза. — Ты ведь действительно всё понимал. Абсолютно все, о чем я пытался тебе сказать. И поэтому так отчаянно пытался защититься, желая показать свои зубки и ударить первым. Ты не более, чем мелкая собачонка, Белый. Противный, напыщенный сосунок, который думает, что ему все обязаны, сука… Он оттолкнул его и, отряхнув испачканные руки, оглядел лежащего на кафеле и истекающего свежей кровью Саню. А затем, словно и не было всего этого, словно и не избивал он этого молодого бандита, словно и не пачкал свои руки в его проклятой крови, тот подошёл к всё той же иконе, возле которой и стоял до прихода Сани в этот храм, а после, взяв свечку, оставляя на ней заметные бордовые следы, уместил рядом со своей, давно сгоревшей.       — Ну что, Белов Александр Николаевич, за твоё здравие свечку ставлю, — как ни в чем не бывало, засмеялся мужчина. — Радуйся, сука, что не за упокой.